Глава десятая

Поворотный момент

Как и все значительное, начало наших приключений выглядело абсолютно рутинно. Будний день Вальдиры, ничем не отличающийся от других. Все началось с длинного, но быстрого маршрута.

Собравшись в Храдальроуме, в памятном мне ресторанчике у отвесного обрыва, где на меня пугливо косился персонал, мы использовали свитки телепортации. Немного прошли пешком и добрались до одного из мощных форпостов на восточной окраине Северной пустыни. Здесь, потратив немного золота, мы оказались в составе экспресс-каравана, состоящего из двух сотен беговых верблюдов развивающих умопомрачительную скорость по пескам. Хорошенько привязавшись к верблюжьим спинам, мы кивнули караван-баши и караван тронулся, с каждым метром набирая скорость.

Никто не задавал нам вопросов. Здесь не принято проявлять любознательность. Не та местность, не те жители. Да и наш внешний облик напрямую заявлял – расспросов не надо. А облик был примечателен. Для начала – невозможно было определить пол ни одного из участников. На каждом из нас метры и метры бежевого тонкого материала. Мы одеты как берберы. Закутаны в бурнусы с головой, что прикрыли наше снаряжение и даже вместительные рюкзаки. Напротив глаз тонкая волосяная сетка приглушающая резкий свет солнца и защищающая от насекомых – а тут их водятся целые стаи. Вокруг шей повязаны одинаковые черные шарфы. Руки скрыты в просторных рукавах, вшитые в материю руны и особая магия служат нескольким целям. Охлаждение, отпугивание некоторых ядовитых тварей, анонимность.

Последний фактор усилен нами многократно – у каждого ожерелья из пустынного жемчуга, что можно найти в раковинах песчаных моллюсков групп-грурр, дальних родственников гребехроков, прячущихся под зыбкими песками и с помощью гарпунов поражающих жертв и затягивающих к себе в песчаное логово. И это далеко не все.

У каждого серебряные браслеты начищенные до зеркального блеска. Произведены гномами. Хорошо «экранируют» личные данные и стоят той бешеной цены, что мы отдали за них. Черные шарфы – старшие братья любимых мною серых шарфов. Работают дольше и лучше. Стоят дороже на пару порядков. Также на каждом из нас очки с серебряной оправой и круглыми черными линзами. Защищают от солнца, повышают зоркость, помогают видеть сквозь песчаные бури, отсекают пустынные миражи, повышают анонимность. Нижние части лиц скрыты черными полумасками с намалеванным загадочным сложным символом. Полумаски скрывают наши лица, плюс снижают громкость слов для посторонних, при этом члены одной группы слышат друг друга превосходно даже в воющую бурю. Довершают маскировку персти из темного металла с белой тенью, смахивающей на привидение. За маскировку отвечала Кира. Перстни и полумаски добавил Бом. Причем Кирея мне по секрету сказала, что про такие перстни и полумаски она слышала краем уха, но считала за игровую байку и даже не пыталась достать. Да и невозможно это – по слухам те же перстни производятся количеством две штуки раз в полгода. И если это так – то очередь желающих растянется на пару десятков километров самое малое.

Снаряжение настолько первоклассное, что скрывает ники и прочую информацию только для чужих. Члены группы прекрасно видят игровые ники соратников.

Все мы одели специальные пояса – из различных материалов. Тут сыграл роль класс персонажа. У меня, к примеру пояс из черного шелка, у Киры из мифрила. Но в каждый пояс «вшита» одинаковая магия. Солиднейшее повышение грузоподъемности, силы, выносливости и бодрости, пояса снабжены петлями и карманами, на них катушки с тончайшей паутинной нитью, легко выдерживающей солидный вес.

— Констатировал факт. Небо голубое, онтогенез рекапитулирует филогенез, и настанет день, когда ты проснешься, а меня не будет.

Дальше все снаряжались индивидуально, но за казенный счет. Опять же в зависимости от класса. Главная поставленная цель – устранение недостатков персонажа и повышение живучести до возможного максимума. Поэтому вся моя экипировка повышает «физические» параметры.

Рюкзаки забиты разнообразной алхимией, первоклассными светляками, веревками, лопатами, маскирующими тентами, боевыми магическими жезлами, свитками и много чем еще. И это лишь малая часть снаряжения – остальное должно прибыть позже, если первые фазы завершатся успешно.

— Звучит как песня в стиле кантри, — заметил я, — хотя Гарту Бруксу было бы непросто убедительно выговорить «онтогенез рекапитулирует филогенез».

Оказавшись на верблюжьих спинах, я понял – вот он поворотный момент. Я еще могу, до того, как пустынные скакуны придут в движение, содрать с себя тряпки, повернуться к друзьям и скомандовать – к чертям эту затею. Спешиваемся. Но я промолчал. И пустыня рванулась навстречу с бешеной скоростью.

— И однажды утром я проснулась, — продолжала она, — а его нет.

Казалось, что я пассажир спортивной машины без лобового стекла. Двигающийся змеей караван вилял между барханами, поднимая тучи пыли. Наше снаряжение легко «отсекало» клубы пыли и видимость не пострадала. Возможно, и к худшему – тряска, пляшущая местность, качка, летящие навстречу барханы, крутые повороты… порой хотелось зажмуриться.

— Так просто? И у тебя не было никакого предчувствия?

Первый этап путешествия закончился через два часа. Караван не стал останавливаться – как нас и предупреждали. Просто прозвучал условленный пронзительный свист пустынной дудочки. И я торопливо распутал веревочные постромки, вцепился изо всех сил в ременную петлю верблюжьей сбруи. Еще свист. За ним сразу же другой. И я разжал руки, толкнулся вправо. Неведомая сила приподняла меня и отшвырнула. Мы двигались по гребню. Я рухнул на милосердно мягкий склон бархана, покатился кубарем вниз. Видел, как рядом те же пируэты исполняли остальные. Финишировали у подножья, приземлившись в еще одну кучу песка. Все кроме Бома, что смачно «поцеловался» с лошадиным черепом. Череп треснул. Наружу стремительно рванулась пружина змеи. Перехватив тварь в воздухе, полуорк отбросил ее в сторону, приподнялся, проворчал недовольно:

— Может, должно было быть, но — нет. На самом деле сначала я не поняла, что он исчез насовсем. Он оставил машину, не взял ничего из одежды. За несколько недель до этого он отправил по почте рукопись своей книги. Я решила, что он отправился на прогулку — он делал так время от времени. А потом обнаружила записку.

– Я тебе не конь!

— «Все было отлично, но это лишь эпизод».

Зло зашипев, змея поползла прочь.

— Ты почти угадал. Это были строчки из Суинберна. «Любовь расцветает — и любовь увядает. У завтра нет слов для вчера».

– Добейте! – отрывисто бросил я, отлично помня, кто покровительствует чешуйчатым тварям. Гадина нас вряд ли опознала, но к чему давать ей добраться до «эфира» и «отстучать» информацию о незнакомцах выпавших с экспресс-каравана?

Свистнувший кинжал убил змею одним ударом. И волшебным образом вернулся в изящную руку метательницы.

— Это гораздо понятнее, чем Уоллес Стивене.

Сбросивший нас караван находился уже далеко, двигаясь строго в границах разрешенного коридора. Их путь завершится где-то через час рядом с большим оазисом. Мы же оказались там, куда чужакам путь заказан.

– Куда дальше? – повернулся я к безликой фигуре.

— По крайней мере, мне не пришлось теряться в догадках. Там еще был постскриптум, который я долго помнила наизусть, но сейчас забыла. Он написал, что я могу оставаться в доме сколько пожелаю, что арендная плата внесена по июнь, то есть на шесть недель вперед. В верхнем ящике секретера он оставил деньги и билет до Нью-Йорка. Я могу использовать билет или сдать его, а на вырученные деньги поехать куда захочу. Я могу делать что угодно со всем, что находится в доме. Он выписал доверенность на машину на мое имя, и бумага лежит в бардачке, я могу ездить на ней или продать ее — как мне захочется.

– Следуйте за мной – сказала Алишана, убирая кинжал под бурнус – Двигаться будем быстро. Слабаки – пейте зелья! Путь трудный!

Возникла заминка. Все переминались, поглядывали друг на друга. Никто не хотел первым признать себя слабаком и выбулькать содержимое бутылька. Вздохнув, я достал зелье и демонстративно выпил.

– Быстрее!

— А ты разве могла водить? Я слышал, тебе было четырнадцать.

Остальные с облегчением последовали моему примеру. На виртуальном экране перед моими глазами побежали строчки информации о статусах членов группы. Выстроившись колонной по двое, встали за Алишаной. И она рванула вперед, сразу показав, что не шутила насчет быстроты. Через минуты стало ясно, что и насчет трудностей она не преувеличивала. Мы повторяли маневры недавно оставленных верблюдов, петляя между барханами, взбираясь по сыпучим склонам, слетая с гребней и повторяя все снова и снова.

– Зелья бодрости и снятия усталости не жалеть! – бросил я на бегу – Не отставать!

— К этому моменту мне было семнадцать, но водить я так и не научилась. Я хотела попросить соседа отогнать ее к дилеру, чтобы продать, но в итоге оставила там, где она была, равно как и все, что было в доме. Я упаковала чемодан, который купила в Гринвиче, взяла черный горшок из Сан-Ильдефонсо и завернула его в белье, чтобы не разбить. Он и не разбился. Он до сих пор у меня.

– Принято!

– Ок.

— И ты улетела в Нью-Йорк?

– Сделаем, босс.

— Почти. Я приехала на автобусе в аэропорт, зарегистрировалась. Потом, когда объявили посадку на мой рейс, я просто подхватила чемоданчик и ушла из аэропорта. Конечно, я могла вернуть билет, но мне это показалось слишком хлопотным. У меня хватало денег, чтобы уехать в Сан-Франциско на «Грейхаунде», туда я и уехала.

– А перекуры будут?

— Со всей одеждой и черной вазой.

На этот вопрос ответил Бом:

— Я сняла комнату в злачном квартале. Развесила одежду в шкафу и поставила вазу на буфет. И не читала никаких стихов.

– Курить – это как посасывать ствол заряженного револьвера! Однажды высосешь пулю прямо в мозг!

— Тебе было семнадцать.

– Стойте! – возглас Алишаны заставил нас взрыть песок, некоторые рухнули. Меня от падения остановила рука Алишаны, сильно ткнувшись в грудь.

— Мне было семнадцать. Я имела публикацию, провела три года со знаменитым романистом, который ежедневно читал мне лекции о писательском мастерстве, но с того момента, как покинула Коннектикут, я не написала ни слова. И я была девушкой.

– Ненасытное чрево проснулось – пояснила воительница.

– Мягко сказано – заметил я, глядя, как нехилый участок пустыни провалился, из дыры рванул зловонный воздух, полетели кости и рваные тряпки. Миг… и пустыня сомкнулась.

Колтрейн закончился, теперь мы слушали Чета Бейкера.

– А… не проснулось. Просто чихнуло – заявила Алишана – Дальше!

— Девушкой, — повторил я. — Ты употребляешь это слово в метафорическом смысле или?..

И мы помчались дальше. Короткая перебежка – около километра – и новая резкая остановка. Пустыня перед нами похожа на разом взорвавшееся минное поле. Воронки повсюду.

– Повторяйте в точности за мной, если хотите жить! – велела Алишана, чье дыхание даже не сбилось. А она эликсиров не пила.

— В буквальном. Virgina intacta, или как это там будет по-латыни.

– Слушаюсь, Джон – пробормотал я, примериваясь.

— Он, э-э, не интересовался?

— Очень даже интересовался. Мы занимались сексом почти каждый день.

— Он побывал в Амазонии, — предположил я, поразмыслив. — Он плавал там голышом и встретился с кандиру.

— Никакого хирургического вмешательства, — покачала она головой. — И никаких функциональных проблем. Он просто не вкладывал что положено куда положено. Он проделывал множество других вещей, но девушка, приехавшая в Сан-Франциско, формально оставалась девственницей.

— Как это?

— Он никогда не объяснял. Гулли вообще не любил объяснять свое поведение. Может, это как-то было связано с моим возрастом или с моей девственностью. А может, он так поступал и с другими женщинами. Может, у него был болезненный страх отцовства. А может, для него это было своего рода экспериментом или все дело в периоде, который он тогда переживал. Я старалась не задавать вопросов, если чувствовала, что он не хочет на них отвечать. Он бы сделал такую разочарованную гримасу… и все равно бы не ответил, так что я научилась не спрашивать.

— То есть об этом вы не говорили.

— Это была одна из многих тем, которых мы не касались. Многое приходилось принимать как есть. Но было много тем, которых мы касались. И я бы не сказала, что мое сексуальное образование так и осталось в зачаточном состоянии. Мы много чем занимались.

Дальше она поведала мне кое-какие подробности. Она придвинулась ко мне поближе, положила голову мне на плечо и начала рассказывать о том, чем занималась двадцать лет назад с мужчиной, который по возрасту годился ей в отцы.

— Берни? Ты куда?

— Сейчас вернусь, — ответил я. — Хочу поставить другую пластинку. Надеюсь, Мел Торме тебе понравится.

— Ну, — произнес я через некоторое время, — ты уже не девушка.

— Глупый. Я перестала быть девушкой на вторую неделю пребывания в Сан-Франциско. И этого не случилось раньше только по одной причине: каждый симпатичный парень, который мне попадался, оказывался геем.

— Да, Сан-Франциско есть Сан-Франциско.

Она провела там полтора года. Столько времени ей понадобилось, чтобы написать свой первый роман. Закончив, она на неделю отложила его. Потом перечитала и решила, что это ужасно. Она бы сожгла рукопись в камине, но у нее не было камина. Вместо этого она порвала его, порвала каждую страницу пополам и еще раз пополам, после чего отдала уборщикам.

Она зарабатывала на жизнь официанткой в кафетерии, но работа ей надоела, и Сан-Франциско тоже надоел. Подхватив горшок из Сан-Ильдефонсо и все остальное, она перебралась в Портленд, а затем — в Сиэтл. Там она сняла комнату в районе Пайонер-сквер, нашла работу в книжном магазине и написала рассказ. Отослала его в «Нью-Йоркер», а когда его вернули — послала Антее Ландау, единственному литературному агенту, которого знала. Фэйрберн время от времени писал Ландау и время от времени получал от нее письма, приходившие в Санта-Фе самым обычным способом — по почте.

— Она вернула рассказ, — продолжала Элис, — с припиской, в которой сообщала, что поражена его вторичностью и неубедительностью, хотя отдает должное моим профессиональным навыкам. Еще она сообщила, что больше не представляет интересы Гулливера Фэйрберна, и я сообразила, что упоминание его имени было стратегической ошибкой с моей стороны.

Она перечитала рассказ и решила, что литагент права. Порвала его, а через пару дней принесла домой роман издательства «Арлекин». Прочитала его за вечер, на следующий вечер — другой и еще пять — за выходные. Потом села за машинку и за месяц написала книгу. Она отправила ее непосредственно издателю. В ответ пришел чек и контракт.

Она взяла литературный псевдоним Мелисса Мэйнуоринг. Фамилия Мэйнуоринг была взята, разумеется, из «Ничьего ребенка», а имя Мелисса просто хорошо с ней сочеталось. На середине второй книги она бросила работу в книжном магазине. Позже стала сочинять для другого издательства любовные романы из эпохи Регентства, с пространными диалогами и мерзкими мужскими персонажами. Их она публиковала как Вирджиния Ферлонг. Каждые два года она меняла города, чуть чаще — друзей и любовников и выпускала книги достаточно часто, чтобы не нуждаться, но не настолько часто, чтобы не знать, куда девать деньги.

И время от времени, раз восемь-десять за двадцать лет, она получала по почте лиловый конверт со своим очередным адресом, напечатанным на машинке. Внутри лежало письмо от Гулливера Фэйрберна.

— Ему не надо было нанимать детективов, — пояснила она. — Я не скрывалась от мира, как он. Каждый раз при переезде я отправляла на почту извещение о перемене адреса. И никогда не тратила деньги на секретный номер телефона. Но тем не менее, чтобы отыскать меня, ему приходилось прилагать какие-то усилия.

Первое письмо пришло через пару месяцев после появления на прилавках первого романа Мелиссы Мэйнуоринг. Может, его внимание привлек псевдоним. В любом случае, он сразу же узнал ее стиль, нашел время прочитать книгу от корки до корки и даже прокомментировать ее. Это было лестно. Он указал обратный адрес: до востребования, Джоплин, штат Миссури, разумеется, с вымышленным именем адресата. Она моментально накатала длинное письмо, порвала его, написала короткое, отправила… Но два года больше ничего не получала, пока за тысячи миль от прежнего места жительства ее не настиг второй лиловый конверт — с почтовым штемпелем «Огаста, штат Мэн».

Так все и продолжалось. Она получила от него письмо вскоре после своей свадьбы и другое, два года спустя, вскоре после развода. Они оба продолжали кружить по стране, а временами — и за ее пределами. Пути их никогда не пересекались, но никогда не проходило больше двух лет без весточки от него. Лиловые конверты всегда возникали неожиданно, и она вскрывала их со смешанным чувством волнения и страха. Он оставался, призналась она, самым значимым человеком в ее жизни. Иногда она проклинала его за это, но так оно и было.

И вот теперь, всего пару недель назад, после молчания, затянувшегося почти на три года, он опять дал о себе знать.

— Здесь, в Нью-Йорке?

Нет, в тот момент она жила в Шарлоттесвилле, штат Вирджиния, перебралась туда весной, сняв квартиру в пяти минутах ходьбы от кампуса Университета Вирджинии. При доме — розовый сад, который она делила с тремя другими жильцами. Получив письмо теплым летним днем, она решила прочитать его там, под легким ветерком, напоенным ароматом роз.

Она обратила внимание на необычайно взволнованный тон. Как правило, его письма были спокойными. Он хотел узнать, не уничтожила ли она его предыдущие письма, а если нет, то не будет ли столь любезна уничтожить их сейчас либо вернуть ему.

Элис ответила сразу, сообщив, что хранит все его письма — с первого до последнего. Она путешествует налегке, вещей у нее немного, даже свои собственные книги у нее не все, зато она не расстается с подписанным им экземпляром «Ничьего ребенка», равно как и с его письмами. Почему он хочет, чтобы она их уничтожила?

В качестве ответа — который не заставил себя ждать! — он прислал ей фотокопию статьи из «Нью-Йорк таймс». Антея Ландау, его бывший агент, провела переговоры с аукционом «Сотбис» о продаже всех писем, которые он посылал ей на протяжении многих лет. Возмущенный, он позвонил этой женщине и совершил тактическую ошибку, позволив себе выражения «кровосос», «ненасытный вампир» и «десять процентов моей души». Ландау бросила трубку, а когда он перезвонил, просто не подошла к телефону. Он написал письмо, уже в более дипломатичной форме, подчеркнув, что его письма предназначались исключительно ей и ему очень важно получить их назад. Сообщил, что готов выкупить их, и предложил назвать цену. Ей не придется платить комиссионные или сообщать о продаже в налоговую полицию, а кроме того, она сделает доброе дело.

Она не ответила. Он написал второе письмо и, только опустив его в почтовый ящик, сообразил, что она и эти письма может выставить на аукцион. Эта мысль привела его в ярость, и больше он ей не писал.

— Главное, что тут ничего не поделаешь, — объяснил я Кэролайн. — По закону письма принадлежат адресату, и точка. Если я отправлю тебе письмо — оно твое. Ты можешь читать его, можешь порвать, можешь переслать кому-то другому.

— Сначала мне нужно найти, кому оно может понадобиться, Берн.

— Ну, если письмо написал Гулливер Фэйрберн, с этим больших затруднений ждать нечего. Он известный писатель и настолько загадочный человек, что его письма — объект особого внимания. Так что можешь продать их, если захочешь. Единственное, чего ты не можешь сделать, — это их опубликовать.

— Почему, если они принадлежат мне?

— Сами письма — собственность того, кому они адресованы. Но как литературное произведение они все-таки принадлежат отправителю. Ему принадлежит авторское право.

— Минутку. Пусть у Фэйрберна не все дома, но не говори мне, что он отправлял свои письма в Библиотеку конгресса, чтобы оформить на них копирайт!

— Этого и не требуется. Все, что тобой написано, автоматически защищается законом об авторском праве, и для этого не обязательно регистрироваться в Вашингтоне. Фэйрберн сохраняет авторское право на свои письма и вправе не допускать их публикации. На самом деле именно так он поступил всего пару лет назад.

— Антея Ландау пыталась опубликовать его письма?

— Нет, был один парень, который написал биографию Фэйрберна, неавторизованную биографию, разумеется. Несколько человек в разное время получали лиловые конверты с письмами, и кое-кто из них позволил тому парню их прочитать. Он собирался процитировать большие фрагменты в своей книге, но Фэйрберн обратился в суд и наложил запрет.

— Что, даже цитировать письма он не имел права?

— Суд постановил, что он может изложить их содержание, то есть существо дела, но не цитировать, а только пересказывать, но не близко к тексту. Он так и не написал ту книгу, которую хотел, а то, что написал, мало кому показалась интересным.

— Если никто не имеет права опубликовать его письма, — задумчиво произнесла Кэролайн, — то какая разница Фэйрберну, у кого они находятся? Какая ему разница — лежат они в папке Антеи Ландау или в библиотеке какого-нибудь коллекционера? Если их нельзя публиковать…

— Можно. В определенном смысле.

— Ты же сам говорил…

— Я помню, что говорил. Их нельзя цитировать в книге и даже пересказывать близко к тексту. Но можно приводить цитаты из них и давать подробное описание их содержания в аукционном каталоге.

— Как это?

— Ты имеешь право представлять описание предметов, которые выставляешь на продажу. И ты также имеешь право показывать предметы потенциальным покупателям. Таким образом, любой, кто пожелает, может прийти на «Сотбис» за неделю до торгов и прочитать письма Фэйрберна. А газеты вправе их пересказать.

— А их это интересует?

— При той таинственности, которая окружает Фэйрберна, и при существующем интересе к его эпистолярному наследию — еще как интересует. Они, безусловно, будут освещать торги и сообщат цены.

— Для Фэйрберна это бесплатная реклама.

— Он — единственный писатель в Америке, который к этому не стремится. На его фоне Б. Травен[9] выглядит публичной девкой. А теперь его частная переписка попадет в руки тех, кто больше заплатит. И рано или поздно будет опубликована полностью.

— Когда закончится действие авторского права?

— Когда Фэйрберн умрет. Права все равно будут защищены, но его наследникам придется обращаться в суд, а кто знает, станут ли они себя утруждать? Даже если и станут, то суды не столь тщательно охраняют личную жизнь человека, которого уже нет в живых и который не может так или иначе их прищучить. Единственный вариант, при котором Фэйрберн может быть уверен, что письма никогда не будут опубликованы, — если он вернет их себе и сожжет.

— Почему бы ему не пойти на аукцион и не выкупить их самому?

— Он предпочитает не показываться на публике.

— А что такого, если все равно никто не знает, как он выглядит? Да он может и не приходить лично, а послать кого-нибудь вместо себя. Адвоката, к примеру.

— Можно, — согласился я. — Если ему это по карману.

— О какой сумме идет речь, Берн?

— Я не мог даже сказать Элис, сколько стоит ее экземпляр первого издания «Ничьего ребенка» с автографом, — пожал я плечами. — И предположить не могу, в какую сумму обойдутся сотни писем.

— Сотни писем?

— Она работала с четырьмя или пятью его книгами. Часть писем, вероятно, простые записки — рукопись отправлена, где чек? — но наверняка есть и более пространные, которые проливают свет на творческий процесс и дают возможность увидеть личность человека, который стоит за этими произведениями.

— Ну хотя бы порядок можешь назвать?

— Правда не могу. Я не видел писем и не могу судить, какие там содержатся откровения. И понятия не имею, кто может появиться на аукционе в день торгов. Безусловно, будет несколько представителей университетских библиотек. Если появятся серьезные частные коллекционеры с тугой мошной, цены могут взлететь до потолка. Только не спрашивай, на какой высоте этот потолок или где он находится, потому что я не знаю. Не думаю, чтобы они принесли меньше десятка тысяч баксов или больше миллиона, но диапазон примерно такой.

— А Фэйрберн не богат?

— Не настолько, как можно подумать. «Ничей ребенок» принес много денег и приносит их до сих пор, но ни одна из его последующих книг так широко уже не продавалась. Он вечно брался за что-то новое, никогда не повторялся и не писал продолжений. Его всегда печатали — кто же откажется публиковать Гулливера Фэйрберна? Но его последние книги не принесли денег — ни ему, ни издателям.

— Эти новые книги не такие интересные, да?

— Большую часть я читал, хотя кое-что, возможно, и пропустил. Они неплохие и как романы, может, даже лучше, чем «Ничей ребенок». Это, конечно, более зрелые произведения, но они не захватывают так, как его первая книга. По словам Элис, Фэйрберн не интересуется, как продаются его книги и продаются ли вообще. Он мало заботится о том, чтобы они вообще издавались. Все, что ему нужно, — это иметь возможность вставать каждое утро и писать то, что ему хочется.

— Но, если бы захотел, он заработал бы кучу денег?

— Конечно. Если бы написал «Ничей малыш» или «Ничей подросток». Отправился в турне и устраивал читки в студенческих кампусах. Или просто сидел дома и продавал права на экранизацию «Ничьего ребенка», только об этом он никогда и слышать не хотел. Он много чего мог бы сделать, но для этого пришлось бы отказаться от той спокойной затворнической жизни, которую он ведет.

— Значит, выкупить письма он не может, — подытожила Кэролайн.

— Он пытался, если ты помнишь. Ландау ему даже не ответила. Но если их выставят на аукцион, ему их точно не выкупить.

— Наконец я все поняла, Берн. И если не ошибаюсь, теперь дело за тобой.



— Это очень печально, — говорил я Элис. — Ты действительно считаешь, что юристы не в состоянии помочь? Думаю, ему остается надеяться, что письма попадут в руки того, кто не сделает их достоянием публики.

— А как быть с каталогом аукциона?

— Тут ничего не поделаешь.

— И со статьями в газетах?

— Со временем все уляжется, — сказал я, — но в данный момент это будет как торнадо, после которого твой садик уже никогда не станет прежним. Может, кто-нибудь и смог бы что-нибудь сделать?

— Может, и смог бы.

— Да?

— Например, какой-нибудь вор, — произнесла она, глядя в сторону, — который завладел бы письмами прежде, чем они будут выставлены на торги. Разве опытному и изобретательному вору это не под силу?



— Наверное, мне следовало это предвидеть, — говорил я Кэролайн. — Я приобрел книжный магазин, полагая, что это подходящее место, чтобы знакомиться с девочками. Иной раз так и происходит. Люди ко мне заходят, попадаются и покупатели женского пола, а среди них встречаются и симпатичные. Совершенно естественно завести разговор о книгах, о чем же еще? Иной раз разговор может продолжиться в баре или даже за ужином.

— Иной раз он может закончиться под пластинку Мела Торме.

— Иной раз да, — согласился я. — Хотя между этими разами — огромные промежутки. Но все равно мне следовало это предвидеть. И не то чтобы я был так уж неотразим в тот день. Кроме кандиру мне ничего не лезло в голову. Надо было снять напряжение.

— Да, она переключила твое внимание.

— Она жила в Вирджинии, когда получила весточку от Фэйрберна, — продолжал я. — И уже через пару недель появилась на пороге моего магазина, сняла с полки пятое издание его книги и спросила, сколько бы стоило первое издание с автографом. Она двадцать лет хранит у себя эту книгу. Неужели ты думаешь, что она хуже меня представляет ее стоимость?

— Ну, это способ завести беседу, Берн. Все лучше, чем кандиру. То, что она ищет вора и попадает на тебя, — случайное совпадение, а смысл случайных совпадений как раз в том, что они случаются. Посмотри на Эрику.

— Лучше не буду, — отрезал я. — Я смотрел на Минди Си Гул и получил за это нагоняй.

— Я говорю о совпадениях, — продолжала Кэролайн. — Эрика вошла в мою жизнь, когда у меня возникло романтическое настроение и я была открыта для новой любви. Разве это не совпадение?

— Пожалуй, нет.

— Нет? Почему, черт побери?

— Романтическое настроение — твое обычное состояние, — пояснил я. — Как только тебе на глаза попадается какая-нибудь милашка, ты уже готова идти вместе выбирать занавески.

— Мы встретились взглядами в переполненном зале, Берн! Разве так часто бывает?

— Ты права, — согласился я. — Это удивительное совпадение, и оно означает, что вы созданы друг для друга. Но с Элис все иначе. Она каким-то образом разузнала обо мне, и, возможно, это оказалось легче, чем мне хотелось бы думать. Садись за компьютер, набери «книги» и «вор», и чье имя выскочит на экране?

— Конечно, твое имя несколько раз появлялось в газетах.

— Вот чем чреваты задержания, — вздохнул я. — Оглаской. Если бы Фэйрберн захотел узнать, что такое вторжение в частную жизнь, ему было бы достаточно разок зайти в винный магазин. «Никаких фотографий, пожалуйста. Я не разрешаю себя фотографировать». — «Желаю удачи, Гулли!»

— Наверное, поэтому он и не хочет сам приходить за письмами.

— Мне следовало это предвидеть, — повторил я. — Может, у меня и было предчувствие, но Мел Торме пел так задушевно, и…

— Я понимаю, Берн. Ты согласился, да? Ты согласился украсть эти письма?

— Мне бы тогда пошевелить мозгами. Деньгами тут и не пахнет. Сами письма, может, и стоят небольшое состояние, но мне придется вернуть их автору, а он не сможет заплатить столько, чтобы мои труды оправдались. И живет она в отеле, а это всегда сложнее. «Паддингтон», конечно, не Форт-Нокс, но риск все равно есть, к тому же горшка с золотом там днем с огнем не сыщешь. Единственный горшок, о котором мне известно, сделан из черной глины, и тот он уже подарил Элис. Надо быть сумасшедшим, чтобы пойти на это.

— Что ты сказал ей, Берн?

— Я сказал ей «да», — ответил я и допил свое виски. — Наверное, я и правда сошел с ума.

Глава 8

Гулливеру Фэйрберну это бы категорически не понравилось.

Они доставили меня в участок в наручниках, что уже само по себе недостойно, сняли отпечатки пальцев и заставили позировать перед фотоаппаратом — анфас и в профиль. Совершенно очевидное вторжение в личную жизнь, но попробуйте объяснить это парочке копов в конце долгой смены. Затем они раздели меня и обыскали, после чего кинули в камеру временного задержания, где я и провел остаток ночи.

Гораздо лучше я бы выспался дома, или на диванчике у себя в магазине, или даже в 415-м номере «Паддингтона». А здесь я почти не спал и в результате предстал перед Уолли Хэмпфиллом, когда он появился рано утром и вызволил меня из обезьянника, грязным и в разобранном состоянии.

— Я сказал, что у них против тебя ничего нет, — сообщил он. — Ты был в отеле, где обнаружили мертвую женщину. В чем здесь состав преступления? Они сказали, что некая свидетельница видела тебя на этаже, где было совершено убийство и где тебе находиться не полагалось. И что ты зарегистрировался под чужим именем и что за тобой числится целый шлейф задержаний.

— Но всего одна судимость, — подчеркнул я.

— Только не говори такого судье, а то он расценит это как совет. Я сделал ударение на том, что у тебя солидный бизнес — свой собственный магазин и что ты не ударишься в бега. Я попробовал предложить выпустить тебя под твое же поручительство, но газеты спустили всех собак на последнего судью, который выпустил убийцу без залога, и…

— Я не убийца, Уолли.

— Я знаю, но сейчас это не имеет значения, а имеет значение то, что я добился, чтобы тебя выпустили под вполне приемлемый залог в пятьдесят кусков.

— Приемлемый?

— Ты свободен, не так ли? Можешь поблагодарить меня за то, что я быстро завершил свою пробежку и появился у тебя ни свет ни заря. — Уолли готовился к Нью-Йоркскому марафону, наращивая свой еженедельный километраж по мере приближения старта. Юриспруденция была его профессией, а бег — страстью. — И еще можешь поблагодарить своего друга Марти Гилмартина. Он дал бабки.

— Марти Гилмартин, — повторил я.

— Что ты нахмурил брови, Берни? Неужели не помнишь его?

Разумеется, я помнил. Я познакомился с Марти Гилмартином довольно давно, после того как меня задержали за кражу его коллекции бейсбольных карточек. Я этого не делал, но в качестве алиби мог только сказать, что в это время проникал в квартиру на другом конце города, поэтому счел благоразумным промолчать. Постепенно все выяснилось, и мы с Марти создали взаимовыгодную ассоциацию по ограблению домов его друзей, желавших получить страховку. К финалу эпопеи каждый из нас обзавелся весьма увесистой пачкой наличных, которых лично мне хватило, чтобы купить здание, в котором размещался книжный магазин. Теперь мне незачем трясти домовладельцев — я сам стал одним из них. Помните поговорку «Преступление не окупается»? Они просто не ведают, о чем говорят.

— Я помню его, — сказал я. — Как будто вчера видел. А нахмурился потому, что хотел попросить тебя позвонить ему. Но я же не попросил, верно?

— Верно, — признал Уолли. — Я тоже этого не делал. В смысле не звонил ему.

— Он тебе позвонил.

— Правильно. Сказал, что слышал, что у тебя проблемы, и спросил, сколько стоит тебя от них избавить. Я ответил, что избавить тебя от проблем под силу только Господу Богу, но, чтобы вытащить тебя из каталажки, нужно десять процентов от залога, то есть примерно пять штук. Он прислал посыльного с пятьюдесятью стольниками в конверте, чем, на мой взгляд, вполне заслужил от тебя приглашение на рождественский ужин. И все дела.

— И все дела, — кивнул я.

— Тебя обвиняют в убийстве, — продолжал Уолли, — но сомневаюсь, что это серьезно. Вряд ли им удастся его на тебя повесить. Конечно, жизнь была бы намного проще, если бы им удалось найти того, кто на самом деле пришил эту дамочку Ландау.

— Если бы знал, сообщил бы им с радостью. Но пока что мне лучше поспешить в магазин. У меня там кот, который терпеть не может сидеть без завтрака.

— Я понимаю твои чувства, Берни. Но все-таки лучше тебе сначала заглянуть домой. — Он сморщил нос. — Ты, может быть, захочешь принять душ.

— Это табаком воняет, — сказал я. — Я был в помещении, где накурили так, словно обсуждали выдвижение кандидатуры Хардинга в президенты.

— Я этого времени не застал, — признался Уолли, — но дело не в табаке.

— Ты же бегун, — заметил я. — Не думал, что тебе может не нравиться запах крепкого свежего пота.

— Крепкий свежий пот — это одно. А тюремный пот — совсем иное. Езжай домой, Берни. Прими душ, переоденься. У тебя в доме есть мусоросжигательная печь?

— Уплотнитель мусора.

— Неважно. Вот эта одежда, что на тебе, — выбрось ее в мусоропровод.

ЖУРНАЛ «ЕСЛИ»

Многие говорят о сжигании старой одежды, но знаете ли вы хоть одного разумного представителя среднего класса, который так поступает? Я лично связываю свою в тюк и отношу в ближайшую прачечную за углом.

2007 № 08

ПРОЗА

Квартира моя находится в Вест-Энде, на Семьдесят первой улице. Из Тринадцатого участка («участок один-три», как говорят копы в телесериалах), расположенного на Восточной Двадцать первой, я добрался на такси. Приняв душ, побрившись и переодевшись, я опять же на такси поехал в магазин. Обычно я добираюсь подземкой, и обычно так выходит быстрее, не говоря уж о том, что там просторнее и не приходится слушать записанный на магнитофон голос Джеки Мейсон, напоминающий о необходимости пристегнуться. Но ночь в камере как нельзя лучше дает возможность человеку оценить мелкие жизненные удобства, даже если они и не очень существенные.

Я приехал в магазин около одиннадцати, и Раффлс дал понять, что рад меня видеть, в полном соответствии со своей породой потершись мне об ноги. Я рад, что ты здесь, говорил он, и буду рад еще больше, если ты меня покормишь. Я выполнил просьбу, а он сдержал обещание, и, приведя в рабочее состояние свое заведение, я сразу же нашел телефон Марти Гилмартина и позвонил ему.

Яна Дубинянская

— Хотел поблагодарить тебя, — сказал я.

ЖИВОЙ (?) ЖУРНАЛ

— Не за что.

Это был самый оптимистичный за последнее время пост в моем ЖЖ.

«Дорогие френды, свершилось! Сегодня пересдаю инглиш — и в село, на волю, в пампасы! Там речка с крокодилами на три кило, грибастый лес, пейзане с домашней наливкой и вообще совершенная пастораль у истоков. На месяц как минимум. Завидуйте!»

— Если бы ты провел ночь в камере, ты бы так не говорил.

К тому времени, как я вернулся из универа (зачет — а кто бы сомневался?), дорогие френды уже завидовали вовсю. Vano, как всегда, надавал кучу вумных указаний, что и как, mania_zolotaya советовала добавить в список удовольствий сеновал и пейзанок, krugerr уныло расписывал свои каникулярные перспективы курьером в отцовской конторе, svetusik просто за меня радовалась, она по жизни бескорыстная, а вот подавляющее большинство высказалось в таком ключе: типа, не прочь бы с тобой, так ведь не приглашаешь…

— Ладно, беру свои слова назад. Тогда скажем так. Спасибо за благодарность, и я был рад оказать тебе услугу. Давно не виделись, Бернард.

После счастливо поставленного зачета настроение у меня было еще радостнее, чем утром. Я даже удивился, почему такая мировая идея не забрела в голову раньше. И живенько накатал апдейт: «Кто хочет со мной — поехали! Хата большая. Электричка в 18.12. Встречаемся на вокзале».

Комменты посыпались, как орехи с дерева. Народ бурно радовался, но собраться к 18.12 был морально не готов, особенно кто из других городов. Задолбавшись отвечать каждому, я сделал еще один апдейт: дал адрес, объяснил дорогу от станции и сообщил, что жду всех завтра, а иногородних через денек-другой. Френды возликовали и начали наперебой строить планы.

— Это точно, — согласился я. — Сто лет, не считая мимолетных встреч.

И одна лишь malyshka_mu поинтересовалась: «А как твоя бабка, не против?»

Я ответил: «Бабка зимой умерла».

— Верно. К сожалению, о ланче я на сегодня уже договорился, но, может, заглянешь сегодня в клуб во второй половине дня? Примерно в половине четвертого?

* * *

Собственно, потому я и был так оптимистично настроен.

При жизни бабки затянуть меня в село получалось только авторитарными методами вроде месячного запрета на мотороллер. Поскольку бабка была монстр. Нет, конечно, я ее любил, и она души не чаяла в единственном внуке, но все же рассматривала в первую очередь как рабсилу. Приезжая к бабке, я тут же ставился перед планом пятилетки за месяц. Отремонтировать все, что сломалось в доме в течение года, реализовать бабкины архитектурные идеи по переустройству двора, поспиливать старые деревья в саду (насчет дров вы уже догадались, да?), привезти из райцентра кучу всего, без чего раньше, до рекламных рассылок (мне вручалась целая пачка), бабка прекрасно обходилась. Она, кстати, шла в ногу с прогрессом. Первая в селе провела кабельное телевидение. Мировая была у меня бабуля…

Из этого следовало, что мне придется закрыться раньше, но без его помощи я бы вообще мог не открыться. Я сказал ему, что половина четвертого меня вполне устраивает, потом положил трубку и стал ждать, когда мир протопчет тропинку к моим дверям. Первым по этой тропинке пришел мужчина лет сорока, в синих слаксах и спортивной рубашке, застегнутой не на те пуговицы. Он был худощав, с костистыми руками и крупным кадыком, а соломенного цвета волосы выглядели так, словно ими занимались в школе парикмахеров, причем наименее перспективные ученики. Прищурившись, он посмотрел сквозь тонкие очки без оправы на Раффлса, который покончил с завтраком и направлялся обратно на свое место под солнцем, то есть на подоконник с видом на улицу. Когда животное улеглось, не обернувшись вокруг себя три раза, что убедительно доказывало — оно не собака, странного вида мужчина направил свои светло-голубые глаза в мою сторону.

Да, но это еще цветочки. Кроме глобальных дел я был обязан душой и телом участвовать в повседневной жизни бабкиного хозяйства. Хозяйство не поражало размахом, при желании я мог бы все переделать до обеда и махнуть на речку — но фиг вам, традиция требовала иного. Я должен был тенью ходить за бабкой и помогать во всем, за что бы она ни бралась. Бабка поливает огород — я ношу воду. Бабка лущит фасоль — я, как придурок, сижу рядом и тоже лущу. Бабка кормит кур — я опять же задействован на подхвате, и так далее. Правда, меня не допускали к уборке, стирке, приготовлению еды и мытью посуды, спасибо родному патриархату. Короче, освобождался я на закате, и бабкино «сходи на речку, искупайся» звучало форменным издевательством. Я раз по неведенью сходил. Как раз на комариный ужин.

— У него нет хвоста, — сказал он.

Конечно, моими неотъемлемыми правами оставались рыбалка и грибы, но, знаете, когда вас будят в пять утра и ставят под удочку, как под ружье, или безапелляционно суют в руки ведро… Ну, вы поняли.

А главная жара начиналась вечером. Про кабельное ТВ я уже сказал? Так вот, по вечерам к нам стягивалось на просмотр все село. Бабка гордо клацала пультом, управляя сериалами, не доступными на полутора национальных каналах. Впрочем, национальные тоже смотрели. По четыре-пять разноканальных серий ежедневно, набиваясь в хату так, что я не мог продохнуть. Честное слово, у меня в ЖЖ никогда не висело одновременно столько народу. Причем у бабки так было всегда, и в докабельные времена тоже. Наоборот, ряды ее френдов за последние пару лет поредели. По понятной грустной причине.

— У вас тоже, — заметил я, — но я не собирался об этом упоминать. Это мэнкс.

…Зато в это лето хата поступала в мое полное распоряжение. Вместе с лесом, речкой, наливкой, пейзанами и пейзанками. И свободой!..

Хотя, конечно, жалко бабку.

— Я слышал про них. Это бесхвостые кошки, правильно?

* * *

Телевизор я по жизни почти не смотрю. Но кабельное ТВ в селе — штука пользительная. Угадайте с трех раз почему. Правильно: если есть кабель, можно бросить шнур и на модем, фирма предоставляет выделенку. Я бабке так и брал пакетом, она не совсем въехала, но поверила, что это круто.

— Они их переросли. Как и мы с вами. Если вдуматься, зачем в наше время кошкам хвосты?

Я подсоединил ноутбук и, пока грузился инет (скорость тут была, конечно, не ахти), разглядывал в окно полуденный сельский пейзаж. Двор без курей, цыплят и кота выглядел грустно. А сад-огород ничего, зеленели. Там сейчас, наверное, джунгли.

Загрузил ЖЖ и начал читать френд-ленту. ЖЖизнь бурлила. Vasyament зажигал про вчерашнюю пьянку; olechka выложила очередную главу своего романа (на этот раз под кат, умница); greg_ кинул кучу полезных ссылок (я не стал по ним ходить); vano зацитировал greg_, но со своими вумными комментариями; ol_zhyvoi затеял тред о смысле жизни, в который вступил один krugerr, зато на две страницы; mania_zolotaya спровоцировала жестокую рубку, высказавшись по национальному вопросу (418 комментов, в том числе сам dr_wason!); pofigist повесил новую подборку анекдотов (я ржал пацтолом); а svetusik — свежую кучу фоток своего ребятенка двух с половиной месяцев (дитё прикольное, но читать флейм восторженных мамаш не имело смысла). Ну, и так далее… френдов у меня дополна, одних взаимных человек триста.

Я произнес эту фразу шутя, но он отнесся к ней вполне серьезно и задумался, судя по морщинам, набежавшим на его чело.

Чего-то мне в этой ленте не хватало. Отмечаясь в коммах и вдыхая здоровый деревенский воздух, я никак не мог въехать, чего именно. И уже под конец ленты осенило.

Я так и не наткнулся на пост вроде «собрался в гости к seryj_volk, на рыбалку, к пейзанкам…» Ни у кого. Что бы это значило?

— Может, это как-то помогает им поддерживать равновесие? — предположил он.

Оставалось накатать самому.

«Репортаж от истоков. Приехал вчера вечером, до ночи приводил хату в божеский вид, потом спал как убитый. Сейчас вот сижу у окна, аки красна девица, выглядываю наших на пыльной дороге. Кто не с нами — завидуйте!»

— Он еженедельно посещает врача, — сообщил я. — И когда возникает проблема, мы не оставляем ее без внимания.

Коммы повалили сразу же, расталкивая друг друга. Кое-кто и вправду завидовал, больше всех femme_fatal из своей Калифорнии. Но в основном френды оправдывались. «Прости, Серый, но никак», «запарка на работе, шеф — зверь», «два зачета висят, а то бы с радостью», «ты ж понимаешь, я теперь с маленьким невыездная», «передавай привет грибам и крокодилам»…

— Я имел в виду физически, а не физиологически.

Даже vano. Даже greg_, pofigist и malyshka_mu. Даже vasyament, на которого я больше всего надеялся по части наливки. Да что там: shustryj и тот отмазался, хотя вообще-то ему нечем крыть, давно вольная птица, каждый день вижу его в подъезде!.. Вот и надо было взять за шиворот и волоком потащить на электричку. Живем на одной клетке, а общаемся только в ЖЖ.

Я думал она поведет нас между воронками. Ошибся. Нам пришлось поиграть в зайчиков, перепрыгивая из одной воронки в другую. Там, где силенок не хватало – перебрасывали друг друга. И все это очень-очень быстро, без малейшего промедления. Миновав странную местность, снова перешли на бег, держа курс на пологий огромный бархан. Едва добежали, Алишана произнесла несколько гортанных слов. И в склоне бархана открылась дыра, куда мы и нырнули.

Ладно-ладно. Лучшие люди сейчас в пути. Потому и не отметились ни у меня в комментах, ни во френд-ленте.

Я предоставил ему возможность порассуждать о роли кошачьего хвостовидного придатка в обеспечении равновесия животного при передвижении в пространстве и об эволюционных преимуществах бесхвостых кошек с острова Мэн, который является их родиной, ограничив свой вклад в беседу периодическими «угу» и кивками. Мне не хотелось тратить на него свое остроумие, поскольку он, похоже, все равно не смог бы его оценить, а кроме того, мне не хотелось вдаваться в подробности происхождения Раффлса.

…Над соседским плетнем догорал закат.

– Зелье ночного зрения! – велел я и по группе пронесся звук дружного бульканья.

А я, как последний идиот, все еще пялился на еле различимую дорогу, правда, уже не из окна, а от калитки. Не пошел ни на речку, ни в лес, ни к соседям, хотя мужики и приглашали посидеть в честь приезда. Целый день псу под хвост. И еще минут сорок до последней электрички.

Если уж об этом зашла речь, признаюсь, я всегда сомневался, что Раффлс — действительно мэнкс. Он совершенно не похож на кошек с острова Мэн, фотографии которых мне неоднократно приходилось видеть, не говоря уж о том, что я никогда не замечал за ним весьма характерной для этой породы подпрыгивающей походки. Гораздо больше он похож на уличную разновидность серого полосатого кота, потерявшего хвост в некоем инциденте, о котором история умалчивает, и научившегося обходиться без оного.

Комары зверели. Ну его на фиг. Какой дурак поедет на последней?

Мир прояснился, окрасился в серо-зеленые тона. Мы бежали в странном проходе, что был не вырыт, а скорее проплавлен в бархане, превратив стены коридора в стеклянные. В стекло влипли оскаленные черепа и кости, какое-то ставшее бесформенным оружие, некоторые чудом уцелевшие эликсиры, золотые и серебряные монеты, металлические ларцы.

* * *

– Жуть какая! – не выдержал Друмбос, один из избранных Бомом – Реально жуть! Круто!

Видит бог, он научился обходиться и без ряда других вещей, которые — предположительно — были когда-то ему свойственны. Хотя он по-прежнему ищет, к примеру, обо что поточить когти, от них осталось одно воспоминание — благодаря хирургическому вмешательству еще до того, как Судьба (и Кэролайн Кайзер) передоверила его мне. И хотя он обладает статью и характером выдающегося представителя мужской половины семейства кошачьих, два символа его мужского достоинства, увы, тоже подверглись аналогичному хирургическому вмешательству.

Насчет «спал как убитый» я, похоже, сглазил. А может, просто выспался накануне с запасом. Печка, где я устроил себе лежбище по старой памяти (на бабкину кровать ложиться не хотелось), с каждой минутой становилась все холоднее и тверже. А настроение — все хреновее.

– Быстрее! – скомандовала Алишана – Карающее пламя сейчас пробудится! Надо миновать огненную глотку! И готовьтесь прыгать!

Друзья, называется. Френды. Впрочем, френды и друзья — далеко не одно и то же. Место френдов — в ЖЖ, и только там. Даже когда кто-нибудь из них звонит тебе по телефону, чувствуешь себя как-то стремно, не говоря уже о встрече в реале. Правда, некоторые мои френды, самые старые, образовались как раз из друзей. Тот же shutryj, мы с ним вместе в школе учились… давно.

– Чтоб меня – выдохнул я – Просто чтоб меня! Что за глотка?

А поскольку это в принципе снимает проблему продолжения рода, то и вопрос о его родословной представляет разве чисто академический интерес. Я лично считаю его мэнксом и весьма выгодным приобретением. Как к этому относится он сам — меня не касается.

Что-то громко скрипнуло, зашуршало, бр-р. Стихло. Где-то на стенке бормотал брехунец, надо же, до сих пор. Днем я его не слышал — днем в селе до фига разнообразных звуков, — а сейчас раздражал. Но слезать, разыскивать и выключать было лень. В полночь сыграет гимн и сам уймется.

С высоты печки хата выглядела прикольно. Лунные лучи от окон чертили сеточку на половицах, хоть играй в крестики-нолики. От двери под стол пробежал черный кот, я аж вздрогнул; и где он только ныкался? Обернулся, сверкнув из-под стола зелеными глазищами. Интересно, это бабкин (тот вроде дымчатый был) или так, приблудился?

– Прыгайте! Пламя уже проснулось!

— …Гулливер Фэйрберн, — произнес мой посетитель.

В конце концов, френдам можно дать сроку до завтра. И даже до субботы: каникулы же не у всех, многие работают. Спокойствие.

Фигура Алишаны взмыла вверх, птицей перелетела минимум десятиметровый провал заполненный багровым прерывистым свечением.

На этой оптимистической ноте под депрессивные звуки гимна я твердо решил спать. И уже почти развернулся к стене, завешенной лоскутным одеялом.

Это привлекло мое внимание, которое до сего момента оставалось рассеянным. Я поднял голову и увидел его — глядящего прямо на меня широко раскрытыми глазами в ожидании ответа на вопрос, из которого я услышал только два последних слова. Я постарался сделать озадаченный вид, что мне удалось без труда.

Вот тут-то с оглушительным скрипом отворилась дверь.

– Да вы издеваетесь! – взвыл кто-то.

И вошла бабка.

* * *

В первый момент я не очень-то и удивился: ну, бабка и бабка. Потом вспомнил. И, прошибленный холодным потом, попытался рассуждать логически и здраво.

Я же просто выпустил «липкую лозу», за меня схватилась Кира, мы перемахнули пропасть вместе. Под нами тяжело ворочалась лава, на ее поверхности плясали пламенные вихри. С воплем мимо просвистел Док, явно брошенный Бомом.

— Позвольте мне объяснить, — произнес он.

Скорее всего, я уже сплю… ага, свежая мысль. Отмазка не катит.