– Мохаммед, ты наверняка будешь хорошо учиться, когда мы отдадим тебя в школу, – добавляет бабушка. – Ну-ка, Мари, пора и тебе приниматься за работу.

И я принимаюсь за работу. Вскоре у нас на грядке вырастает двадцать или тридцать холмиков.

– А теперь – за рэком, – командует бабушка.

Рэк это, как я понимаю, морские водоросли. Их можно собирать на берегу.

– Бесплатные удобрения, – говорит бабушка.

Она все тщательно изучит. Если бабушка чем-то увлечется, ее уже не остановить.

Мы идем на берег собирать водоросли. Когда они сырые, они похожи на красно-коричневые, немного склизкие спагетти. А сушеные они хрустят и ломаются и еще пахнут морем. Бабушка показывает нам, как и где удобрять водорослями грядки.

– Молодец, Мохаммед, – говорит она. – Хороший мальчик.

Я не ревную и не завидую. Потому что бабушка делает то же самое, что делала я у протоки. Она помогает мальчику наполнить свои воспоминания.

77

Сладости

Бабушка собирается в Ламлаш.

– Это не по вашему делу, – говорит она. – Обычная судебная рутина. Ты сама тут справишься?

Как будто это не я преодолела десять тысяч километров пути от Хартума.

Она отсутствует шесть часов и возвращается с подарками. То есть скорее с подарками для мальчика. Она привезла ему две пары брюк и две футболки по размеру. Одна однотонная красная, а вторая в зеленую полоску. Мальчик надевает красную.

– А теперь скажи: спасибо, бабушка.

Мальчик молчит, но футболку-то надевает.

– Отлично смотришься, – говорит бабушка и поворачивается ко мне. – Я подумала, что ты сама захочешь выбрать себе одежду.

Она могла так подумать, но я не чувствую, что это правда. Потому что после ее слов у меня сводит желудок.

– А еще я вот что купила.

Я догадываюсь, что это – сладости, потому что на пакете написано: «Старая добрая кондитерская».

А в пакете:

мятные тянучки;

ириски;

завернутые в фантики тоффи;

обсыпанные кокосовой пудрой конфеты;

и медовые соты.

Бабушка протягивает мне пакет.

– Нет, спасибо, не хочется, – говорю я.

– Что, даже тоффи не будешь? Ты раньше их так любила. А помадки? Помнишь, как их готовила твоя мама? С точностью инженера?

Я помню. Естественно, я помню, как взвешивали и отмеряли все ингредиенты, и как их ела, тоже помню. Помню, как слизывала сахар. Во рту собираются слюни, но я отрицательно качаю головой. Я в очередной раз отказываюсь, только сама не знаю, от чего или от кого.

Мальчик берет тоффи, мятную тянучку и кусочек медовых сот. И сразу все запихивает в рот.

– Эй, эй, молодой человек! – говорит ему бабушка. – Полегче!

Но он ее не слушает.

Да и она не отбирает у него сладости.

И они смеются. Смеются вдвоем.

Я часто слышала, как смеется мальчик, а вот как смеется бабушка – никогда.

Ха-ха-ха-ха-ха.

Мальчик смеется с набитым ртом, а бабушка показывает на него пальцем и говорит:

– Будешь так есть тоффи, еще один сломаешь. – Она молчит секунду и продолжает: – Хорошо еще, что он молочный, а то пришлось бы его лечить. Сломанный зуб портит улыбку.

Бабушка ничего не говорит о моем зубе. Возможно, потому, что он скрыт за плотно сжатыми губами. Мой навсегда сломанный постоянный зуб.

В этот вечер я ложусь в кровать, но не сплю.

Я не сплю, когда бабушка поднимается наверх и выключает свет.

А еще немного погодя я крадучись спускаюсь и ворую тоффи. Как маленькая.

Я – маленькая!

Вернувшись к себе в комнату, ложусь, прижимаю тоффи языком к нёбу и сосу, сосу, а сама жду мальчика.

Но в эту ночь он не приходит.

78

Вид с холма

В пути я не всегда знала, где нахожусь, но всегда знала, куда иду. А теперь я дома, и все стало с точностью до наоборот. Я знаю, где я, но не знаю, куда мне идти. Голова у меня как в тумане.

Я решаю подняться на вершину холма за домом бабушки. В Прошлом там все сразу становилось ясно и понятно.

– Мы пойдем вдоль протоки, – говорю я мальчику. – Сделаем привал у того дерева.

Мальчик отрицательно качает головой.

Он от-ка-зы-ва-ет-ся.

– Мохаммед может остаться со мной, – говорит бабушка. – Поможет занести дрова в дом. Поможешь, Мохаммед?

Мальчик кивает.

Я многозначительно смотрю на него.

Он смотрит на меня. С вызовом смотрит.

И в результате я иду одна. Иду быстро, не останавливаясь у веселого дерева, сразу начинаю подъем. Продираюсь сквозь подлесок – он разросся за эти годы. Наверное, потому, что никто не ходил этой дорогой. А я иду. На вершину поднимаюсь вся в репейнике и в царапинах.

День ясный и теплый. Видно на мили вокруг. Надо мной – огромный купол неба. За моей спиной – воинственные горы Аррана. В ложбинах между холмами гнездятся деревни, петляют редкие дороги. Солдат нигде не видно. Передо мной – сверкающая гладь, Ферт-оф-Клайд, который отделяет эту безопасную и пригодную для жизни землю от Основных территорий.

Дышать становится немного легче. Но недолго. Там, на Основных территориях, есть кое-что еще.

Лагерь.

Темное пятно на противоположном берегу. Хлопающий на ветру полиэтилен и снующие туда-сюда люди-муравьи.

Оказавшись на острове, я совсем забыла о лагере. Но он меня не забыл. Лагерь притаился в засаде и ждет. Вот что привело меня на вершину холма. Я знала, что здесь будет. Знала, с чем мне придется столкнуться.

Какая-то часть меня хочет закричать: «Держись! Это нечестно! Что этому лагерю от меня надо? Разве я не отбыла свой срок? Разве не прошла свой путь?»

Я закрываю глаза в надежде, что, когда их открою, лагерь исчезнет.

Но он не исчезает.

Хотя должен, потому что он основан на том, чего не существует.

У меня снова путаются мысли. Может, потому, что не только слова, но и реальность бывает переменчивой? Оглядываюсь по сторонам. Пытаюсь найти надежные ориентиры.

Небо.

Море.

Остров.

Камни.

Земля.

Да, я думаю, папа, тут бы мы с тобой пришли к согласию. Настоящие вещи, на которые можно положиться, – это те, которые можно потрогать руками.

А как же ненастоящие, искусственные? Те, которые мы сами придумываем, а потом даем им названия, как будто они такие же настоящие, как камни?

Вот эти:

законы;

нации;

страны;

а еще – границы.

Вечно эти границы.

Границы. Границы. Границы.

То, чего ты не понимаешь и не можешь потрогать, как камень. Разные сказки, эрратики. То, что движется, блуждает и не может остановиться.

Вот почему этот лагерь, который был основан на придуманных вещах, таких как нации и границы, не должен существовать. Но он существует. Я это знаю, потому что, если подойти к нему ближе, можно дотронуться до этих кусков полиэтилена, до этих похожих на муравьев людей.

Можно даже прикоснуться к их страданиям.

Поэтому я больше не могу от него отказываться. Лагерь существует, стану я на него смотреть или нет. В голове проясняется. Я собираюсь поговорить об этом лагере с Верховным канцлером.

79

Питер настоящий

Питер тоже настоящий. Он настоящий, потому что до него можно дотронуться (хотя я не дотрагиваюсь), а еще потому, что он всегда здесь. Он в бухте. В начале дня приводит в порядок лодку или рыболовные снасти или сортирует ящики, которые развозит по разным поселкам на острове. А если собирать водоросли среди дня, он тоже там. И в конце дня, когда разгружает лодку, распаковывает ящики и свертывает тросы в бухту. И насвистывает.

А еще он там, когда я спускаюсь с вершины холма.

– Привет, Мари! – говорит Питер.

И в этом нет ничего необычного, но после того, как я вернулась на остров, он порой говорит довольно необычные вещи.

Например, когда увидел меня в первый раз после болезни: «Рад, что ты снова на ногах, Мари. Я за тебя волновался».

Хотя не думаю, что его вообще может волновать – жива я или умерла.

Или: «Тебе надо больше о себе заботиться. Нарастить немного мяска на косточки!»

Как будто можно намазывать мясо на кости, как масло на хлеб. Берешь и мажешь, мажешь, мажешь, чтобы пожирнее было.

Или: «Мари, замри на секунду. Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя прекрасные глаза?»

Из этого можно сделать вывод, что мы с Питером смотримся в разные зеркала.

Или: «Кажется, Господь решил подарить тебе кусочек яркого синего неба и бросил две щепотки по бокам от носа».

Нормальные люди так не говорят. Тем более такие, как Питер. Так только в книжках люди разговаривают. Насколько я знаю. Хотя я уже давно не читала книжек и могу ошибаться.

Сегодня я ему отвечаю:

– Привет, Питер. А ты знаешь, что твое имя значит «камень»?

Эти слова вдруг, спустя много лет, звучат у меня в ушах. Я слышу, как их произносит папа. Наверное, мы говорили о Питере в Прошлом. Или это бабушка сказала, что у мальчика странное имя, совсем не шотландское. А папа ей ответил: «Это греческое имя, Петрос – означает „камень“». Возможно, это еще одна причина, почему Питер – настоящий, почему он такой живой.

– Ты – настоящий, – говорю я. – Как камень.

– Ты тоже, – говорит Питер. – Только мне иногда кажется, что ты живешь в каком-то другом измерении, не как все мы.

И он смеется. Но его смех хороший.

– А знаешь, – говорит он, – я рад, что ты сегодня в одиночестве.

– В одиночестве?

– Без твоей маленькой тени.

– Без какой еще тени?

– Без Мо, без кого еще. Ты пойми меня правильно, он отличный пацан, но это как-то ненормально.

– Что ненормально?

– То, что он повсюду за тобой ходит. Айлин говорит, он даже спал возле твоей кровати, когда ты болела.

– У него не такой большой выбор, – довольно агрессивно отвечаю я.

– Это правда, – соглашается Питер, – но, может, ему нужен друг его возраста… И тебе тоже.

80

Разговор

Разговор с бабушкой не складывается.

Вот как он проходит.



Я: Что наш остров делает для людей в лагере?

Она: В лагере в Ардроссане? Ничего.

Я: Ничего?

Она: Этот лагерь на шотландской земле, не на Арране. Менеджмент лагеря входит в зону ответственности Основных территорий Шотландии.

Я: Но, бабушка, люди в лагере хотят попасть сюда, на Арран. У нас тут всего хватает. Нам есть чем с ними поделиться. Еды и земли в достатке. У нас столько еды, что даже сладости есть. Не говорю уж о рыбе. И овощей полно. Я видела, как Питер выходит в море. Он каждый день рыбачит. А земля… я сегодня забиралась на вершину холма и смотрела на остров сверху. Вокруг на мили пустые земли. Каждому из лагеря хватит.

Она: Ха-ха-ха. Если бы все было так просто, Мари. Эти твои люди… Если мы пустим их на остров, на их месте сразу появятся еще тысяча или десять тысяч. Ты об этом не подумала? Стоит этот лагерь осушить, он тут же наполнится.

Я: Наполнится, снова примем их у себя. Мы расчистим новые участки земли. Они будут окучивать картофель и собирать водоросли на берегу. Как я.

Она: О Мари, чему только не научил тебя твой папа! Наш остров не резиновый. Представь, что Арран – это спасательный плот или шлюпка. Он плывет неподалеку от корабля, который вот-вот утонет. На плоту может поместиться определенное количество человек. Если ты наберешь больше этого количества, он затонет и никто не спасется. Все погибнут.

Пауза.

Я: Значит, тебе все равно? Тебя не волнуют жизни тех людей, в лагере?

Она: Кто сказал, что мне все равно? Конечно, мне не все равно. Но не о них я должна заботиться в первую очередь. Мне платят за то, что я забочусь о жителях Аррана. Их жизнь для меня на первом месте. Я должна позаботиться о том, чтобы у каждого на острове был кров, достойная еда, медикаменты. Чтобы у нас был закон и порядок. Это моя работа. Мой долг. Пойми. Я отвечаю за безопасность наших людей. За то, чтобы на Арране продолжалась жизнь. И жизнь продолжается. А многие места уже вымерли.

Еще одна пауза.

Кроме того, Мари, нельзя верить в то, что мы способны волноваться обо всех на свете так же, как мы волнуемся о своих близких. Это все выдумки.

Я: Выдумки?

Она: Да. Представь, что каждый чужак в том лагере вызывает у тебя те же чувства, что и твои родные люди. Представь свое горе, когда один из них умрет, или двое умрут, или сотня. И перемножь их в разы. Что будет, если ты будешь волноваться за каждого из миллиона субсахарских африканцев так же, как ты волнуешься за… за Мохаммеда? За маму? За папу? Так вот – это невозможно. У тебя сердце разорвется от горя. Люди устроены иначе, Мари. Наша любовь расходится концентрическими кругами, и чем дальше она от нашей семьи, друзей, нашего племени, тем она слабее.



Наступает еще одна пауза. Я пытаюсь провести расчеты. Идея о концентрических кругах подталкивает меня к мысли о садах вокруг Замка и о том, что заперто в башне. А еще меня выбило из колеи слово «любовь». Я так давно не слышала, чтобы кто-то произносил его вслух. Я больше не уверена в том, что понимаю, что оно значит. И разве Мохаммед не тот самый субсахарский африканец, о котором я не должна заботиться?

Я еще даже не нащупала ответ, а бабушка продолжает:

– Или представь такую картину. Что бы ты почувствовала, если бы твой папа наконец вернулся на остров, а мы бы ему сказали: «Извини, но у нас тут сейчас живут люди из лагеря и для тебя просто не осталось места»?

На этот вопрос ответ искать не надо. Он у меня есть:

– Нормально бы я себя почувствовала.

– Нормально? – удивляется бабушка. – Откуда ты можешь это знать?

– Знаю. Потому что папа не вернется.

81

Постовая будка в пустыне

Вот как это случилось. Насколько я помню, конечно. Память отказывается хранить все подробности.

Как я уже тысячу раз говорила, папа вышел из машины. У нас был джип, но не армейский, гражданский. Папа вышел со своим этим «мир прекрасен» выражением на лице и протянул перед собой руки с открытыми ладонями, как будто хотел преподнести или принять подарок. С виду он был очень спокоен.

А вот солдаты – нет. Они были возбуждены. Они кричали. Возможно, о том, что произошло в будке. А может, хотели, чтобы мы все вышли из машины.

Мама тем временем действовала быстро и эффективно. Она достала из-под одежды пакет. Позже я узнала, что в нем были деньги, золотое кольцо с бриллиантом, мой билет на самолет и мои документы.

«Что бы ни случилось, Мари, – прошептала мама, передавая мне пакет ниже уровня окна, – запомни: ты должна выжить».

Это была последняя инструкция мамы, а потом она вышла из машины. Возможно, она понимала, что все безнадежно, но я так не думаю. Я думаю, она сделала это, что называется, на всякий случай. Мама была умной и предусмотрительной. Она могла решать несколько задач одновременно и держала в голове сразу несколько сценариев. Я с трудом спрятала пакет под одежду, а мама уже стояла перед вооруженными солдатами.

«Я – ученый, – очень спокойно сказала она продолжавшим орать мужчинам. – Я шесть лет работала в вашей стране. На благо вашей страны. У нас есть разрешение на проезд до границы. Мой муж, я, моя дочь, у нас есть документы».

«И у мальчика, – вставил папа. – Это Мохаммед, он едет вместе с нами. У него тоже есть документы».

Да. Это папа подумал о Мохаммеде. О болтливом Мохаммеде, с его чиггерами. Он автоматически зачислил его в нашу семью. Вот почему я так уверена в том, что папа не колеблясь усыновил бы немого Мохаммеда, если бы, как я, встретил его на дороге. Когда старик упал и умер. Два очень разных мальчика. Одного папа знал, а второго – нет. Но для папы это было бы не важно. Ему достаточно было бы просто увидеть детей. Человека в беде. Он бы обязательно им помог. Потому что он хотел и надеялся, что любой взрослый обязательно поможет мне, если я окажусь в беде. И нет в этом ничего сложного. Вот почему моя история об усыновлении не так уж далека от истины. Я заметила, что в переменчивом мире истиной считается только то, что записано. Напечатано в нанонете или на листке бумаги. Но я считаю, что правда может отражаться в словах, в чувствах и поступках не хуже, чем в написанном виде.

Там, в пустыне, папа даже не упомянул об отце Мохаммеда. Нет. О нем никто ничего не сказал. Он лежал прошитый пулями в будке.

Вооруженные мужчины начали кричать друг на друга. Но на арабском.

«Что они говорят?» – спросила я Мохаммеда.

Мохаммед не ответил. Я думаю, он мысленно был в той будке.

Я незаметно приоткрыла заднюю дверь напротив той, за которой стояли мама с папой и те люди.

«Когда скажу: бежим – ты сразу беги, – шепотом сказала я Мохаммеду. – Понял?»

Если бы я знала то, что знаю теперь, я бы обязательно добавила: «И не оглядывайся».

«Это все слишком затянулось, – сказала мама. – Кто тут у вас главный? Я хочу поговорить с вашим командиром».

Папа всегда посмеивался над постоянным маминым желанием поговорить с кем-то главным.

«Так проще избавиться от посредников и достичь цели», – говорила мама.

Но в тот день все было по-другому. В тот день так было проще получить пулю. Или несколько пуль.

Автоматная очередь.

И мама падает в пыль лицом вниз.

«Бежим!» – кричу я Мохаммеду и выталкиваю его из машины в пустыню.

Он мчится как ветер. И кажется, он ни разу не оглянулся. А я оглянулась.

Это была моя ошибка.

Маму я больше не увидела, она лежала на земле, а между нами стоял джип. Но папу… папу я увидела. Я услышала вторую автоматную очередь и увидела, как он падает. Но он не падал так, как предполагал звук автоматной очереди. Он не дергался, как это показывают в кино. Нет, он падал, как цветок, медленно и даже красиво, как будто его сдувало ветром. Хотя, возможно, он падал быстро, подчиняясь ударам пуль и силе тяжести, но я наблюдала за ним в Замедленном времени. Я не хотела, чтобы он упал. И он все падал, падал, падал. Но так никогда и не упал.

Папа не упал на землю.

Он не исчез в пыли за джипом. Во всяком случае, я этого не видела. Так я поняла все про мальчика и оранжевый платок. Поняла, что, если очень хочешь, можно силой мысли не дать умереть человеку. Узнала, как сделать так, чтобы он никогда не упал, как продолжать слышать его голос или видеть в толпе, хотя ты отлично знаешь, что он умер.

82

Что я рассказала бабушке

После так и не случившегося падения папы я тоже побежала. Побежала за Мохаммедом.

Естественно, я удивилась, что солдаты не стали по нам стрелять. Но у них уже была наша машина, папины деньги и все, что было в наших чемоданах. Вероятно, они решили, что нет смысла потеть и тратить патроны. По пустыне бежать тяжело, даже если у тебя на шее не висит лента с магазинами для «хищника». И потом, они наверняка рассчитывали на то, что пустыня и сама скоро убьет нас.

Но эту часть истории я бабушке не рассказываю. Как я убежала, оставив родителей. Нет. Об этом я не говорю ей ни слова. Мне не нравится эта часть истории. Поэтому я просто рассказываю бабушке о том, что случилось до того, как я побежала. Но делаю историю короче и рассказываю быстро.

«Не надо тебе волноваться о лагере из-за папы, бабушка. Потому что папа не вернется. Он не вернется, потому что он умер. Он умер, умер, умер!»

Когда я произношу «умер» вслух, все замки на дверях Замка взрываются. Все, кроме одного.

– Он вышел из машины, смиренно протянув им руки, а они просто взяли и застрелили его. Из автоматов изрешетили. И маму они тоже убили. Вообще-то, ее они убили первой. А потом его. Так что она тоже не вернется. Она не вернется, и он не вернется. Не теперь. Никогда не вернутся. Так что ты можешь забрать сколько угодно людей, это теперь не имеет значения. Понимаешь, о чем я?

Бабушка могла бы застонать.

Или могла бы сказать:

– Бедный папа.

– Бедная мама.

– Бедняжка ты моя.

Или даже:

– Как же теперь я?

Но она ничего такого не говорит. Она встает, проходит через комнату и со всей силы бьет меня по лицу.

Бьет так сильно, что я падаю.

Она наказывает меня за то, что я вернулась, а папа – нет. Я не против, потому что я чувствую то же самое.

83

Пчелы

В эту ночь мне снятся пчелы. Их три, у них есть головы, грудки, крылья и ножки, а вот брюшка нет, поэтому они кружат как хотят. Они рисуют в воздухе прекрасные цветные круги. Круги яркие и прозрачные, как леденцы. Они не полосатые, а одноцветные – оранжевый, желтый и зеленый. Никогда в жизни не видела таких красивых, трудолюбивых и странных существ.

Просыпаюсь и с сожалением понимаю, что они исчезли.

Не знаю, к чему мне приснился этот сон. Не думаю, что он имеет какое-то отношение к моей теперешней жизни. Но можно постараться его разгадать.

Например:

Три пчелы – это я, бабушка и мальчик. Каждый строит защиту своего цвета. Моя, скорее всего, оранжевая, мальчика – желтая, а бабушкина – зеленая.

Или:

Эти пчелы прекрасны, и этого достаточно. О папа, мир прекрасен!

Или:

Жало всех трех пчел дарит боль и вибрирующую сладость одновременно. Папа, я помню, как ты рассказывал мне о боли и радости, о том, что они всегда идут рука об руку и одного без другого не бывает. Только когда кого-то любишь, ты заплачешь, когда вас разлучат.

Я могу притвориться, будто эти пчелы что-то означают. Могу придумать для них смысл. На Земле все ищут какой-то смысл. Но я думаю, иногда смысла просто нет. Как у этих пчел. Что-то просто случается. Как с мамой и папой.

Так что, возможно, правда в том, что не у всего есть смысл, и это нормально.

Но от этого не становится легче.

84

Зуминг

Бабушка после той пощечины не приходит, чтобы меня обнять. Она не спрашивает меня, сможем ли мы начать все сначала. Возможно, в этот раз она ждет, что я к ней приду. Хочет, чтобы я попросила прощения. Или просто хочет, чтобы ее кто-нибудь обнял. Как можно угадать, чего хочет другой человек? Иногда трудно понять, чего сама хочешь. Иногда проще сказать, чего ты не хочешь. Я могу сказать, чего действительно не хочу на данный момент. Я не хочу, чтобы у меня чаще билось сердце. Есть много причин, по которым у тебя может чаще забиться сердце.

Вот некоторые из них.

Сердце начинает чаще биться:

когда ты вдруг слышишь шаги за спиной;

когда готовишься на ходу выпрыгнуть в окно из машины;

когда забираешься вверх по крутому берегу реки и утыкаешься носом в солдатский ботинок;

когда у человека, который стоит перед тобой, нож или пистолет.

Я не знала, что можно испытать те же ощущения, когда смотришь на мужскую руку. Точнее, на руку Питера, еще точнее – на его руки и еще на плечи. Хотя это чувство не совсем похоже на страх. Когда у тебя от страха учащается пульс, у тебя дыхание становится прерывистым и пересыхает во рту. От этого нового чувства у меня тоже дыхание становится прерывистым, но рот – влажным.

Это началось, когда Питер стал смотреть на меня по-особенному. Трудно описать этот взгляд, со мной такого раньше не случалось. Когда он на меня так смотрит, кажется, что его глаза колют меня, как иголки. Но я не скажу, что это неприятно, просто необычно. У меня в такие моменты покалывает затылок, и кажется, будто меня обдувает ветер. Не знаю, как назвать это ощущение, но от него действительно немного учащается пульс, поэтому я назову его зуминг.

До меня доходит, что иногда я бываю довольно умная, а иногда просто глупая. И с зумингом я сглупила. Все стало ясно, после того как я поняла, что зуминг работает в двух направлениях: не только когда Питер смотрит на меня, но и когда я смотрю на него.

Сейчас именно это и происходит. Я смотрю, как он работает.

Ярко светит солнце. День теплый, и поэтому он работает в шортах и в футболке. Футболка больше похожа на майку, потому что можно увидеть его плечи и даже немного лопатки. У него рельефные мускулы, такие бывают только у тех, кто постоянно занят физическим трудом. А загар бронзовый, потому что он и зимой и летом работает под открытым небом. Мне нравятся руки Питера, нравятся его широкие бронзовые плечи. Нравится его основательность, то, как он уверенно и естественно двигается. Но не подумайте, зум возникает не от этого.

Еще мне нравится его голова, хотя она немного крупновата для его тела. Большая крепкая голова с вьющимися спутанными волосами соломенного цвета. Он давно не стригся, поэтому волосы падают ему на глаза, а он заглаживает их назад влажными от пота ладонями. Я сижу на болларде и поэтому не могу видеть его глаза, но я знаю, какого они цвета. Они серые, а вокруг зрачка желтые крапинки.

Питер давно уже не говорил мне ничего необычного. Может быть, потому, что я в последние разы почти никак не реагировала на его слова. Я просто смотрела сквозь него или по сторонам. Но сейчас я начеку. Просто на всякий случай. Я замечаю, что прислушиваюсь, жду, когда он скажет эти слова. Думаю, это тоже часть зуминга.

Когда Питер заканчивает работать, чем бы он там ни был занят со своими ящиками, он поворачивается в мою сторону. Он знает, что я за ним наблюдаю.

– Хочешь выйти в море? – предлагает он. – На моей лодке?

Зум.

– Нет.

– Почему? Тебе понравится. Сегодня будет прекрасный вечер. Я бы мог прокатить тебя до Холи-Айленда.

Зум, зум, зум.

– Мне, может, и понравится, – говорю я, – а ему нет.

Я показываю на мальчика, который строит на пляже пирамидки из камней. Он почти каждый день строит свои пирамидки. А когда их смывает водой, он начинает строить заново.

– Ты же знаешь, как он любит море.

– А я его и не приглашаю, – говорит Питер. – Я приглашаю тебя.

85

Холи-Айленд

Мы выходим в море. Небо, море, Питер и я. Все – настоящее. Лодка синяя с простой деревянной рубкой. Я сижу на бортовой скамье из белых планок, а Питер стоит у штурвала. Он рулит одной рукой, кажется, даже одним пальцем. Тарахтит мотор, плещутся волны, иногда кричат редкие чайки.

Мы не разговариваем. Нам это и не нужно. Только иногда поглядываем друг на друга, и чуть-чуть возникает зуминг. Питер ведет лодку вдоль побережья на юг. Впереди, к востоку от бухты Ламлаша, появляется остров. Он похож на огромного изумрудного тюленя, который решил понежиться на солнышке. Когда мы подходим ближе, облако, закрывавшее солнце, убегает, и спящая туша тюленя вдруг окрашивается в мягкий желтый цвет. Мои мысли дрейфуют куда-то, я слышу папин голос: «Иниш-Шроин».

И я вдруг повторяю вслух:

– Иниш-Шроин.

– Что? – переспрашивает Питер.

– Папа рассказывал, что так назывался этот остров тысячи лет назад. На древнем кельтском Иниш-Шроин значит остров Духа воды.

– Ха, а пару лет назад он чуть не стал островом приговоренных.

– Да? – говорю я, хотя сама его почти не слушаю.

– Все так запуталось, когда шли переговоры по независимости, – продолжает Питер. – В Интерджене поняли, что если у нас будут свои законы, то нам понадобится не только свой суд, но и своя тюрьма. Предлагали выделить под тюрьму этот остров. – (Я вижу, как слова Питера проплывают у меня над головой.) – Чтобы не строить на Арране. Так дешевле и эффективнее.

Питер молчит немного, а потом продолжает:

– Но это было еще до того, как возникла идея с Кровавым камнем и пистолетом. Так оказалось еще дешевле.

– Я не хочу говорить о Кровавом камне.

– Хорошо, – говорит он. – Я тоже не хочу.

Мы на мелководье у острова. Достаточно близко, чтобы Питер мог стать на якорь. Он перебрасывает серебристый якорь через борт. Следом за якорем устремляется ржавая цепь. Звенья цепи стучат по борту.

– Солнце сядет за островом, – говорит Питер. – Я весь день наблюдал за небом. В это время года если небо ясное, только с такими вот облачками, значит будет один из самых красивых вечеров. И закат будет красно-золотой.

Питер подходит и садится на белую скамью с моего борта. Если хочешь посмотреть, как солнце садится за остров, лучше всего сидеть именно на этой скамье. Питер оставляет между нами расстояние сантиметров пятнадцать, как минимум.

Мы молчим, но это хорошее дружеское молчание. Лодка слегка покачивается, и настоящий ветер шевелит волоски у меня на руке.

– А я не знал, как он раньше назывался, – говорит Питер. – Хотя можно догадаться, почему его так называли. Его использовали как кладбище.

Я снова просто хмыкаю в ответ, а сама думаю о Питере и об этих пятнадцати сантиметрах.

– Когда-то жители Аррана хоронили своих мертвых на Холи-Айленде. Они считали, что души умерших не могут перебраться через пролив. Вот и хоронили там, чтобы души мертвых не могли преследовать живых.

– Я не хочу говорить о мертвых, Питер.

– А о чем ты хочешь говорить, Мари?

Трудный вопрос.

– Может, я вообще ни о чем говорить не хочу.

– Ладно.

Молчим.

– Может, я хочу петь.

– Петь?

– Или послушать, как ты поешь.

– Я! – изумляется Питер.

– Ту песню, которую ты всегда насвистываешь. Или раньше насвистывал. Когда мы были детьми. Там про скитания и родную землю. Туман. Возвращение домой.

– Ты про песню моего отца? «Где бы я ни скитался»?

– Да! Про нее!

Как я могла забыть? Песня его отца. И моего тоже. Скрипка играет ночью у открытого окна. Голос папы тихо звучит над священными холмами.

– Насвистывать не то же самое, что петь, Мари, – говорит Питер. – Я, вообще-то, не пою.

– Питер, пожалуйста.