— Неважно.
— Вы готовы пройти через это… до самого конца?
— Мне не очень хочется, но это необходимо.
— Да уж, вы абсолютно правы. — Он посмотрел на пациентку так, как будто знал обо всем, что произошло. — Вам придется проявить силу воли. Раньше, когда вы начинали кричать, я сразу возвращал вас обратно. На сей раз я не стану этого делать. Согласны?
Она куснула кожу возле ногтя и почувствовала в горле комок, но кивнула.
Джиббон выключил верхний свет.
* * *
Остановившись, разгоряченная, уставшая и испытывающая жажду после долгого путешествия, она прислонилась к кирпичным перилам ревущей запруды и посмотрела вниз, на дом в ложбине, в сотне ярдов от нее. Дом женщины, которая разрушила ее жизнь.
Отерев влажный от пота лоб, она наслаждалась снопами прохладных брызг, поднимавшихся от запруды. И одновременно затуманенным слезами взглядом обводила поместье в поисках признаков жизни. Она осмотрела водяную мельницу, которой давно уже не пользовались, конюшни, искоса взглянула на амбар с пустой собачьей конурой снаружи и медным кольцом около нее.
Черный спортивный автомобиль стоял на подъездной дорожке. Это хорошо. Значит, Дик здесь. Где-то рядом. Она скользнула рукой в сумочку и нащупала холодное стальное лезвие ножа.
«Поговорить. Я просто хочу поговорить. Только и всего».
Она снова пристально посмотрела на дом, надеясь увидеть человеческие лица, заметить какое-нибудь движение в высоких окнах, хоть шевеление занавески…
— Вы узнаете место, где находитесь? — услышала она в отдалении чей-то ровный голос.
Лучи солнца, садящегося прямо позади дома, слепили глаза, мешая смотреть, отбрасывая в ее сторону длинные черные тени вверх по берегу.
— Вы в том же самом месте, что и раньше? — Голос был слабым, вроде отдаленного эха.
Рассеянно размышляя, откуда он исходит, она медленно миновала ворота, вступила на хрустящий гравий дорожки. Ребенок внутри ее больно колотился ножками, ощущая страх матери, как будто пытался предостеречь ее, просил не ходить дальше… Она прижала руку к своему большому животу и легонько пошлепала его.
— Все хорошо, — сказала она. — Поговорить. Я просто хочу поговорить. Только и всего.
Она остановилась у парадного крыльца и тыльной стороной ладони вытерла со лба пот. Отсюда дом казался куда больше и роскошнее. Она поочередно осмотрела каждое из темных окон, пытаясь уловить какой-нибудь новый звук в недвижном воздухе теплого вечера, однако услышала лишь свое собственное тяжелое дыхание да рев воды в запруде.
Она перевела взгляд дальше — посмотрела на амбар, на мельницу, снова на автомобиль. Дрозд с извивающимся в клюве червяком резко взмыл ввысь. Послышался отдаленный хлопок — выстрел из дробовика, потом еще один, затем раздались блеяние овцы и лай собаки.
Поднявшись по ступенькам на крыльцо, она приостановилась, нервно разглядывая на дверном кольце блестящую львиную голову, которая угрожающе и свирепо смотрела на нее. Толчком распахнула слегка приоткрытую дверь, всматриваясь в вестибюль.
Но так ничего и не увидела. Поколебавшись, она вошла в дом. Из висевшего на стене зеркала, украшенного блестками, на нее глянуло сквозь мрак собственное отражение. Впереди поднималась лестница, рядом с ней шел коридор, по обе стороны которого располагались двери. Пахло средством для полировки мебели и крепкими мускусными духами. До чего неприятный запах. Ее затошнило.
Сверху донесся какой-то стук, и она замерла. Добрую минуту простояла в молчании, но так ничего больше и не услышала, кроме тиканья часов и собственного натужного дыхания. Нажала на ручку первой двери слева и вошла.
В комнате никого не было. Рассеянные лучи заходящего солнца сквозь высокие французские окна освещали интерьер помещения, выдержанный в нежно-персиковом цвете. Здесь было так роскошно, до того красиво, что это едва не заставило ее повернуться и выбежать вон. Великолепная изящная мебель в стиле модерн, который был столь популярен до войны, картины на стенах, изображавшие главным образом элегантных женщин в роскошных одеждах, — чужой и недоступный для нее мир.
На полке над пустым камином угрожающе ухмылялся бронзовый бюст какого-то придворного шута, будто подстрекая ее повернуться к дивану и посмотреть на вмятины в округлых диванных подушках. Казалось, что шут смеется над ней.
Потом она заметила на письменном столе отрытый блокнот, на странице которого крупным небрежным почерком черными чернилами было написано: «Гектор и Дафна, коктейли 20 авг.?»
Вот ведь овца! Собирается на вечеринку, а ей приходится… Почерк был знакомым. Она явно видела его раньше.
— Это женский почерк? — спросил все тот же отдаленный голос. — Вы можете прочесть мне, что там написано?
Она прошла через холл, по темному коридору, в кухню: на полу красивый коричневый линолеум, стены выкрашены в ярко-желтый цвет, современная газовая плита. На столе громоздились немытые тарелки, грязные блюда побольше были свалены в кучу вокруг раковины.
«Ну и неряха», — подумала она и побрела обратно по коридору.
За большим обеденным столом в столовой явно недавно поужинали двое. На буфете стояла наполовину опустошенная бутылка красного вина, а на столе — две рюмки, обе с остатками вина. В комнате пахло дымом от сигар. Его сигар.
Взобравшись по крутой лестнице, она остановилась, задыхаясь от напряжения и страха. В доме было тихо. Она осмотрела темную лестничную площадку, повернула направо и вошла в дальнюю комнату.
Там на возвышении стояли два портняжных манекена — один обнаженный, со словом «Стокман», выписанным по трафарету на груди, а другой — частично одетый в блестящую бирюзовую тафту, пришпиленную к нему булавками. Два других простеньких манекена, какие обычно можно увидеть в витринах магазинов, стояли просто так, а еще два таких же были облачены в сногсшибательные вечерние платья: свободного покроя, из переливающейся ткани и черного шелка с ручной вышивкой. Она была просто ошеломлена непривычной элегантностью этих нарядов, ибо сроду не видывала ничего подобного, разве что в витрине дорогого магазина на одной из самых фешенебельных лондонских улиц.
Она прошла по коридору, миновала второй пролет лестницы и помедлила, колеблясь, перед закрытой дверью. Осторожно открыв ее, увидела спальню с гигантской низкой кроватью. Простыни на ней были сбиты, одеяло валялось на полу. Сильно пахло мускусными духами, застоявшимся сигаретным дымом и душистым мылом. На тумбочке у кровати стоял черный блестящий телефон, а рядом с ним виднелась пепельница, полная окурков, перепачканных губной помадой.
«Ну и неряха».
Она открыла двери огромного кленового гардероба, где висели шикарные платья, юбки, джемперы и меха.
Шикарная одежда, ничего не скажешь. Истинное великолепие. Страшно представить, сколько все это может стоить.
У туалетного столика она заглянула в зеркало, пристыженная собственной простотой и неэлегантностью: неухоженная кожа, спутанные волосы, дешевенькое ситцевое платье для беременных.
На столике стоял хрустальный флакон с духами. Она коснулась его, провела пальцем по одной из граней, взвесила флакон в руке, вытащила пробку, капнула чуть-чуть на запястье и растерла. Духи больно обожгли палец, и она заметила тонкую царапину. Должно быть, порезалась о тот нож, подумала она, но тут же забыла об этом, так как боль утихла. Легкими касаниями она надушила шею за ушами и дотронулась до груди. Запах окутал ее. Она вытряхнула еще несколько капель, потом еще, намазала духами лицо, побрызгала одежду, волосы и так трясла и трясла флакончик, пока тот не опустел.
Тогда она отнесла бутылочку в пристроенную к спальне ванную и постояла там. Тишина. Затем вынула из стакана на умывальнике две зубные щетки, приспустила панталончики и помочилась в этот стакан. Осторожно держа флакончик из-под духов над раковиной, она наполнила его содержимым стакана, снова заткнула пробкой, обтерла полотенцем для лица и поставила обратно на туалетный столик.
Теперь она чувствовала себя более уверенно.
Когда она спускалась, снаружи радостно заржала лошадь. Поспешив к входной двери, она выглянула наружу. Две все еще оседланные лошади были привязаны около конюшен. Ее сердце заколотилось. Их не было там, когда она пришла. Одна из лошадей заржала снова — Джемма.
Она пробежала по подъездной дорожке, по траве, пересекла украшенный резьбой деревянный мостик над мельничной запрудой и бросилась вверх по склону, к конюшням.
Теперь оттуда послышался новый звук, перекрывающий рев воды: наполовину крик, наполовину стон, вылетавший из конюшен. Вот стон повторился, а потом женский голос пронзительно завопил:
— Ну же, давай! Войди в меня! Пронзи насквозь своим кинжалом!
Она остановилась. Солнце опустилось ниже, тень нависла над ложбиной. По ее телу разливался холод, а под ложечкой противно засосало.
— Еще! Еще! О господи, еще!
Несколько секунд она стояла, не в силах пошевелиться. Потом побежала к конюшням.
— О боже, как хорошо! Ну же, вонзи в меня свой кинжал! Еще! Еще! О, какое блаженство!
Она добежала до двери и потянула ее на себя.
— Давай, не останавливайся!! Про-о-онзи меня… — Голос женщины превратился в сладострастный стон, эхом отдаваясь от соломы, заслоняя собой все: запах лошадей, вонь бензина, аромат мускусных духов.
Она зашла внутрь, в душное помещение, набитое газонокосилками, канистрами военного образца, жестянками поменьше с бензином и керосином, мешками с конским кормом и сеном, принадлежностями для верховой езды, висящими на крючках на кирпичной стене. В углу возле штабеля дров были прислонены к стене топор и пила.
Через дверной проем впереди, ведущий в темные стойла, она смогла разглядеть то, что поначалу приняла за два бревна, но, когда глаза привыкли к темноте, сообразила, что это мужские ноги, высовывавшиеся из стойла. Его брюки и трусы были спущены на лодыжки, а туфли с носками оставались на ногах.
— Ох, до чего же ты сладкая!
Ее захлестнула такая волна ярости, что все вокруг превратилось в расплывшееся пятно. Она открыла сумочку и провела пальцами вдоль лезвия ножа.
«Нет! — Она вытащила руку и закрыла сумочку. — Поговорить. Я просто хочу поговорить. Только и всего».
А женщина продолжала сладострастно стонать.
Она прошла через дверной проем, миновав первое пустое стойло. Отсюда они оба были отчетливо видны: обнаженные волосатые ноги и ягодицы Дика; его рубашка, наполовину задранная на спину; согнутые в коленях и разведенные в стороны стройные белые женские ноги. Вцепившись в его плечи, женщина безумно мотала головой, тряся черными волосами. Задница Дика работала, как насос: вперед-назад, все быстрее и быстрее…
— Ох! О-о-о!
Она видела между его ногами черный кустик волос, красные губы, протискивавшееся в них древко. Посмотрев на лицо женщины, безжалостное и прекрасное, с закрытыми глазами, на ее густые волнистые волосы, отброшенные назад, она увидела, как глаза счастливой соперницы вдруг открылись и уставились на нее.
Казалось, время остановилось. Потом глаза вспыхнули злобой, испугавшей ее.
Дик тоже ощутил чье-то присутствие и повернулся. Волосы его были взъерошены, лицо же, потное от напряжения, постепенно становилось красным от ярости.
— Снова приперлась! — закричал он. — Какого черта ты здесь делаешь? — Он поднялся на ноги. — А ну-ка, пошла вон отсюда, ты! Убирайся прочь, сучка! Овца! Корова уродливая! Ты меня слышала?
Пошатываясь, он двинулся к ней, даже не потрудившись натянуть брюки, и залепил ей оплеуху, потом другую.
— Нет! Пожалуйста… пожалуйста, мы должны поговорить…
Он пихнул ее, отбросив через дверной проем, в складское помещение. Она упала на спину, и ее голова с размаху ударилась обо что-то твердое.
— Ну-ка, вали отсюда, овца тупая! Выметайся немедленно, поняла? Убирайся! Оставь уже нас в покое!
Она пристально смотрела на него, ошеломленная.
— Поговорить, — выдавила она из себя, но звука не получалось. — Дик, я просто хочу поговорить. Только и всего. Мы же должны все обсудить, только посмотри на меня, посмотри на мой живот, ведь уже восемь месяцев, ну пожалуйста. Это же твой ребенок, ты должен мне помочь. Пожалуйста…
Женщина вышла из стойла в одной расстегнутой шелковой блузке.
— Если ты еще когда-нибудь явишься сюда, — сказала она, — я засажу тебя в тюрьму.
Она оперлась было, чтобы встать, но рука куда-то провалилась. Она почувствовала боль и услышала клацанье вращающихся лезвий газонокосилки, а потом упала спиной на эту машину.
Женщина захохотала.
Поднявшись, она плюнула сопернице в лицо, а затем во внезапном неистовстве набросилась на нее и принялась колошматить. Женщина в ответ больно оцарапала ее длинными ногтями, а затем схватила за волосы и куда-то поволокла. Она вывернулась и, ухватив жестяную канистру, изо всех сил швырнула ее. Когда канистра врезалась в стену позади Дика, крышка отскочила, и из нее с бульканьем полился бензин.
— Ты что, взбесилась, идиотка?
Он закричал, ударил ее ногой по лодыжке, по бедру. Сжавшись в клубок, она закрыла руками живот, отчаянно пытаясь защитить ребенка. А Дик пинал ее — в бедро, в плечо. Она отползла в сторону и каким-то образом сумела снова подняться на ноги, ухватив из-за спины попавшуюся под руку пилу. В бешенстве она замахнулась на бывшего любовника, и громадные зубцы впились в его шею, откуда хлынула струя крови. Дик повалился на землю. А она с размаху залепила пилой женщине в лицо, глубоко порезав той щеку. Ее соперница с криком отлетела к стене.
Увидев поднимающегося Дика, она схватила топор, ударила его в грудь, потом в пах и Дик скрючился, вереща и схватившись за низ живота. Кровь хлестала из него, как из лопнувшей трубы. Она снова размахнулась топором, но попала острием по электрической розетке на кирпичной стене за спиной Дика. С неистовым треском полетели во все стороны искры, послышался странный звук, словно зажглась газовая плита, — и дорожка огня промчалась по полу прямо к сену, взорвавшемуся огненным шаром.
Упав спиной в этот шар, Дик завизжал и задергал ногами. Женщина попыталась было отползти в сторону, но огонь поймал ее за шелковую блузку, и в одно мгновение на этом месте возникла сплошная завеса пламени.
Снаружи ржали лошади. Она побежала к двери. Джемма и вторая лошадь вставали на дыбы, натягивали привязи, пытались высвободиться. Уворачиваясь от копыт, она отвязала лошадей. Поводья хлестнули ее по рукам, когда животные галопом пустились к берегу. Позади нее стоял оглушительный шум. Спотыкаясь, она доковыляла по берегу к дому, поднялась по ступенькам и вошла в парадную дверь.
Телефон.
Она побежала в гостиную, озираясь, но не могла найти ни одного аппарата.
Телефон. Он ведь абсолютно точно был где-то здесь. Она вспомнила, что видела аппарат в спальне, и поднялась по лестнице. Он стоял на тумбочке около кровати. Она схватила трубку и несколько раз постучала по рычажкам. Пожалуйста. Пожалуйста. Ну же, ответьте мне скорее. О господи, ну ответьте же!
За окном слышались рев и треск огня. Она снова похлопала по рычажкам.
В зеркале туалетного столика она заметила собственное отражение. Ее лицо было испещрено полосами крови и черными пятнами.
— Дежурная, слушаю вас, — отозвался женский голос.
— Пожар! Элмвуд-Милл горит! Пожалуйста, приезжайте поскорее!
— Соединяю вас с пожарной бригадой.
Перед глазами у нее все расплывалось. Непонятная фигура показалась в дверях за ее спиной, принеся с собой запах дыма, прогоревшего дерева, прогоревшей соломы. И обуглившейся плоти. Она видела глаза, только глаза, как бы недогоревшие, смотревшие из почерневшей кожи.
Послышался звон. Взорвалось паутинообразными трещинками зеркало. Большой зазубренный осколок упал к ее ногам.
Она закричала.
— Оставайтесь здесь, Чарли, — сказал чей-то голос, неясный, слабый. — Вы должны пройти через это до конца.
Она повернулась. Держа в руках, с которых капала кровь, винтовку, женщина тщетно пыталась нажать на курок. Остатки ее сожженных волос напоминали щетину. Черное лицо покрылось волдырями, блузка прилипала тлеющими пятнами к почерневшей плоти. А изо рта вырывались завывания, подобные звуку сирены.
Опустив телефонную трубку, она отступила. Раскачиваясь и едва удерживаясь на ногах, обгоревшая женщина делала отчаянные усилия. В открывшемся затворе винтовки звякнула пуля и с глухим стуком упала на пол.
Она шарила по туалетному столику за спиной, ища, чем бы себя защитить, сшибая на пол щетку для волос, опрокидывая ту бутылочку с «духами». Заметив на полу осколок стекла, она подняла его и бросилась вперед, схватившись за винтовку и рухнув на пол вместе с соперницей.
Пальцы женщины вдавились ей в глаза, на секунду ослепив. Противница была сильнее, чем она предполагала, и, казалось, получала новую силу, раздирая ее ногтями, плюясь, прижимая свое покрытое отвратительными пятнами, обгоревшее лицо к ее лицу. Она ощущала мерзкое зловоние, которое словно бы шло из легких женщины. А та уже взобралась на нее, придавливая к полу, выкручивая из руки осколок.
Отчаянно отбиваясь, она видела красные глаза, способные свести с ума, видела яркий блеск осколка в обуглившейся руке. Вот он быстро скользнул вниз, и она ощутила мучительную боль где-то глубоко в паху.
— Ребенок! — закричала она. — Мой ребенок! Мой ребенок!
Снова вспышка. И этот яркий блеск.
— Не надо. Мой ребенок! Пощадите!
Обуглившаяся рука опустилась вниз. Боль была такой, как будто раскаленная докрасна кочерга расплавилась внутри живота, а теперь вот еще и начала извиваться там в разные стороны.
В черноте лица женщины появилась тоненькая полоска белого цвета.
Она улыбнулась.
И боль расплылась, а когда внутри снова начало палить и жечь, она приподнялась и испустила нечеловеческий вопль, который, как она успела подумать, должен разорвать ей горло.
А затем потеряла сознание.
31
В карете «скорой помощи» все тряслось и дребезжало. Оглушительный гул выхлопной трубы разносился по металлическим стенам, мешая, наряду с просачивавшимся внутрь дымом, медикам и полицейским, изо всех сил поддерживавшим в ней жизнь.
Бутылочки в металлических штативах бешено вибрировали, над ее головой раскачивался кожаный ремешок, каждый раз ударяясь о стойку с мягким чмоканьем, словно боксерская перчатка. Она скользила вперед, когда «скорая помощь» резко тормозила, потом ее бросало вверх, к борту, когда машина поворачивала, и шины скрежетали, словно бы тоже испытывая боль.
Четыре минуты. После того как умрет беременная женщина, у вас есть только четыре минуты, чтобы извлечь из нее младенца живым, а потом уже будет поздно. Именно об этом и думал сидевший рядом фельдшер. Она понимала, что читает его мысли, и могла прочитать мысли всех, пока парила наверху, рядом с крышей кареты «скорой помощи», поглядывая вниз, на свое тело, ну в точности как если бы наблюдала какую-нибудь пьеску с театрального балкона. Все, казалось, происходило где-то далеко-далеко внизу, и тем не менее ей слышно было каждое слово, она считывала каждую мысль. Чувствовала все, кроме собственной боли. Здесь, наверху, никакой боли не было, и это было хорошо.
«Не возвращайте меня обратно, — подумала она. — Пожалуйста, я не хочу возвращаться обратно, в это вот тело. Спасите ребенка, но дайте уйти мне. Хватит уже с меня боли и страданий».
С шеи фельдшера, нащупывающего ее пульс, свешивался стетоскоп. Полицейский одной рукой удерживал на ее лице кислородную маску, а другой прижимал толстый кусок бинта к ее паху. Поперек ее груди, вздувавшегося живота и бедра правой ноги, на котором краснело пятно, лежали полоски марли. Из раны в боку сбегали вниз, на подстилку, ручейки алой крови.
— Пульс становится слабее, — спокойно констатировал фельдшер. — Мы ее теряем.
«И больше уже никакой боли, — подумала она. — Это было бы лучше всего».
Полицейский ослабил давление, теплая красная струйка брызнула на его рукав. В испуге он снова прижал руку.
Фельдшер прислушался к биению ее сердца и положил на рану еще один кусочек марли.
— Как случилось, что она так долго оставалась в доме? — поинтересовался он. — Ведь два часа назад мы приезжали сюда же за обгоревшей женщиной.
— Да, но при этом не сообразили, что кто-то еще мог быть в доме, пока я не обшарил его, — отозвался полицейский. — Та пострадавшая находилась в слишком тяжелом состоянии, чтобы говорить… она молча лежала у основания лестницы.
Ее глаза на мгновение открылись, уставившись на полицейского бессмысленно и невидяще, словно глаза рыбы, которую положили на сковородку.
Полицейский слабо улыбнулся:
— Все хорошо, дорогая, с вами непременно все будет хорошо.
— Да, она пока борется.
Ребенок внутри дернулся, потом еще, гораздо сильнее, и внезапно между ее ногами полилась вода. Автомобиль накренился.
— Ведро. Подставьте под нее ведро, — велел фельдшер, не отрывая глаз от наручных часов. Он наклонился вперед и просунул голову через переборку, отделявшую от них водителя. — Быстрее, схватки повторяются каждые три минуты, воды уже отходят.
— Я и так делаю все, что могу.
Фельдшер снова пощупал пульс, который стал совсем слабеньким. Ее глаза были закрыты, а лицо стало бледным как мел. «Плохо дело, — подумал он. — Совсем скверно».
«Скорая помощь» замедлила ход и остановилась. Сквозь раскрывшиеся задние двери показалась уже дожидавшаяся их каталка.
Она внимательно наблюдала, как ее тело перекладывают на эту каталку, а сама по-прежнему парила наверху, в воздухе, словно бы плавая в теплом пруду. Тем временем они катили ее тело через двери в приемный покой больницы.
— Множественные раны от ударов холодным оружием, — объявил главный врач. — Некоторые глубокие, вызвавшие сильное внутреннее кровотечение. Ей необходимо перелить кровь, как минимум три с половиной литра.
— У нее первая группа, резус отрицательный, — сказала медсестра. — У нас есть только литр такой крови.
— И все? — Врач отошел от каталки, медсестра следовала за ним. — Этого мало. Свяжитесь с Лондоном и срочно раздобудьте еще крови. Попросите полицейских помочь с доставкой. А пока что немедленно введите больной этот литр и поставьте ей капельницу с пятипроцентным раствором декстрозы. Я уже вызвал акушера.
В открывшуюся дверь вбежал мужчина, на ходу надевая белый халат. Он осмотрел ее бледное холодное тело широко открытыми глазами, пытаясь постичь, насколько все плохо. А затем осторожно приподнял окровавленный бинт, лежавший на ее паху, и кровь снова забила оттуда струей. Он кивнул медсестре, чтобы та подержала бинт, пока он осматривал роженицу.
— Беременность, срок приблизительно тридцать пять недель, — произнес он спокойно, словно читая запись из блокнота. — Ребенок недоношенный, роды преждевременные. Ягодичное предлежание плода, то есть ребенок лежит вперед не головой, а ногами, плотно сжатый тазом матери. Шейка матки раскрыта на четыре пальца. — Он приставил стетоскоп и прислушался. — Ребенок жив. Мы не можем рисковать, надо немедленно делать кесарево сечение. Но мать потеряла очень много крови… ей необходимо срочное переливание, по меньшей мере три с половиной литра, прежде чем будем делать анестезию.
— Нет у нас столько крови, — вздохнул главный врач. — Всего один литр. Пытаемся раздобыть еще немного.
— Но тогда анестезия убьет ее.
— И как же быть?
— Мы можем поговорить наедине?
Она внимательно наблюдала сверху, как акушер и главный врач вышли в коридор и закрыли за собой дверь.
— Я не думаю, что можно спасти их обоих, — сказал акушер.
— Что это означает?
— Мы должны принять решение. Сделать выбор.
— Либо мать, либо ребенок?
— Да.
Главный врач покачал головой:
— А сколько у нас времени на раздумья?
— Нисколько. Если вы хотите, чтобы эта женщина осталась жива, нам придется пожертвовать ребенком.
— Мы не можем этого сделать!
— Тогда у матери приблизительно восемь шансов из десяти умереть.
— Давайте рискнем?
Их глаза встретились, и каждый понимал, о чем думает другой. Женщина все равно вряд ли выкарабкается. Ну так и дадим ей уйти, зато спасем ребенка. Но оба знали, что у них нет полномочий принимать такое решение.
— Вызовите дежурного анестезиолога, — сказал акушер.
* * *
— Девочка! — Врач перерезал пуповину, а акушерка отсосала у младенца изо рта слизь.
— Выглядит здоровой и нормальной, — сказал акушер. — Кажется, потеря матерью крови на младенца не повлияла. Два поверхностных пореза от ударов холодным оружием надо будет зашить. — Он показал на глубокие порезы: слева на животике и на правом бедре новорожденной, а потом переключил свое внимание на мать. — Еще зажимы. И тампон.
Она стала понимать, что все наконец-то закончилось, кровотечение прекратилось, и ее внутренности стали темно-синими. Ее тело затрепетало, а лицо меняло цвет, превращаясь из красновато-коричневого в густо-багровое. Акушер вопросительно посмотрел на анестезиолога, и тот пожал плечами. Багрянец стал блекнуть, лицо окрасилось синевато-серым, а зрачки сильно расширились.
— Необходимо переливание крови. Нужен еще литр.
Но было уже поздно.
Стоявшие над ней люди в зеленых халатах и масках смотрели на уровень жидкости в стеклянной бутылочке, наблюдая, как жидкость эта опускается в красные резиновые трубочки, ведущие к венам роженицы. Стрелка, обозначавшая кровяное давление, упала до мертвой точки и дважды колыхнулась. Казалось, что медики, присутствовавшие в операционной, имели возможность наблюдать, как из нее ускользает жизнь.
«Свобода, — подумала она. — Наконец-то свобода. И больше никакой боли».
Темнота сомкнулась вокруг нее, мягкая теплая темнота, как в летний вечер. А затем трансформировалась в длинный темный туннель с крошечными булавочками света в самом конце. Свет притягивал ее, становился все ярче, теплее, делался все более золотистым, наполняя ее непередаваемым ощущением радости и любви. Она вытянула руки, и теперь свет ослеплял ее, а она улыбалась и смеялась, как дитя. Но потом на нее вдруг повеяло холодным воздухом, и она почувствовала, что скользит обратно, почувствовала, как что-то тянет ее назад и вниз.
«Нет. Пожалуйста. Дайте мне уйти».
Темный ледяной смерч, закружившись водоворотом, завертел ее волчком, с шумом поволок вниз, словно скоростной лифт.
«О нет, пожалуйста, не надо!» Тело наливалось тяжестью. Свет наверху сморщивался в крошечную точку, а потом и вовсе исчез.
Страх поднимался по позвоночнику, окутывая ее холодом, заключая в объятия, затуманивая сознание. В глаза начал просачиваться свет, грубый расплывчатый свет, холодный, враждебный, наполненный неясными зелеными очертаниями, странными звуками. Она ощутила острый укол в животе, потом еще один… И закричала от ужаса.
— Ничего, ничего! Все в порядке! Все в порядке! — Лица. Глаза из-под масок. — Крепитесь, милая! Все будет хорошо!
В воздухе откуда-то возник шприц. Стоявший рядом мужчина взял его и вонзил в нее иглу. Пах опять захлестнула волна пронизывающей боли, и она снова закричала.
— Ну-ну, тихо! Все хорошо!
* * *
Лица растворились, превратившись затем в одно лицо. Глаза за толстыми стеклами. Одно-единственное лицо, омытое тусклым красным светом, неподвижное, немигающее, изучающее ее. Эрнест Джиббон.
Ей казалось, что она находилась под водой, где-то очень-очень глубоко, и слой воды давил на нее. Она попыталась пошевелиться, но тело словно бы налилось свинцом.
Все кончено. Она мертва. Он знал, что она может умереть, и она это тоже знала.
Джиббон продолжал изучать ее, не двигаясь. Чарли посмотрела на него, на того, кто так или иначе мог бы оживить ее. У него имелся ключ, гипнотизер знал, как снова вернуть ее в этот мир, знал тайный код — жест, слово, фразу, призванные вытащить ее оттуда. Чарли ждала, когда же это произойдет. Но он все молчал и молчал.
Интересно, сколько сейчас времени? Ей казалось, что в мансарде слишком темно. Голова у нее раскалывалась, и она не могла припомнить, когда пришла сюда, давно ли здесь находится. Ей хотелось, чтобы Джиббон заговорил, или улыбнулся, или хотя бы кивнул. Прошла добрая минута, прежде чем Чарли сообразила: она-то сама жива, это он умер.
32
На похоронах Виолы Леттерс Чарли сидела на скамье в церкви, зажатая между Хью и Зои. Подальше, в том же ряду, устроились Вик с женой. Несколько других лиц тоже показались ей знакомыми: одних соседей она видела на матче в крикет, с другими встречалась в местных магазинах.
Уставившись в молитвенник, Чарли изо всех сил боролась с желанием зевнуть, потому что накануне спала всего лишь два часа. Темно-синий костюм, купленный в прошлом году, оказался тесноват, но другого подходящего траурного наряда у нее не было.
Мельчайшие частицы человеческого тела имеют электромагнитные заряды. Когда трупы разрушаются — не важно, путем кремации или естественного разложения, — все это так или иначе возвращается обратно в землю, совершает новый цикл развития. У каждой частицы сохраняется своя память, это все равно как видеокассета, разбитая на крохотные фрагменты.
Слова Хью эхом отдавались в ее сознании.
Лицо Эрнеста Джиббона внимательно смотрело на нее. Неподвижное. Мертвенно-бледное.
Взглянув на заваленный цветами дубовый гроб с медными ручками, Чарли опять призадумалась: была ли какая-то связь между тем, что Виола Леттерс так расстроилась, увидев ту старую фотографию, и ее смертью?
«Глупости какие. Ну конечно же, снимок здесь совершенно ни при чем. Просто несчастный случай».
Чарли вздрогнула: ей вдруг почудилось, что это Эрнест Джиббон лежит в том гробу на подмостках, перед алтарем, в этой маленькой церкви с настенными фресками, датированными, как кто-то рассказал ей, еще временами норманнов.
Пели «Вечный Иерусалим». Чарли держала перед собой молитвенник и негромко подпевала. Это был ее любимый псалом. Обычно она находила его воодушевляющим, но сегодня все исполняли его словно бы в другой тональности.
Тот сеанс ретрогипноза начался в самом начале второго и должен был продолжаться часа два или три. Было уже десять вечера, когда она пришла в себя и увидела, что Эрнест Джиббон сидит рядом мертвый. Она коснулась его и отпрянула в страхе, понимая, что гипнотизер умер уже достаточно давно. Она сперва даже подумала, точно ли вышла из транса, уж не мерещится ли ей все это.
Чарли спустилась и постучалась в комнату его матери. Ответа не последовало, и она вошла внутрь, увидев пожилую, болезненного вида женщину, лежавшую в постели и смотревшую телевизор.
— Миссис Джиббон, — сказала она, — надо срочно вызвать «скорую помощь» для вашего сына.
— У него пациентка. Его нельзя беспокоить во время приема, — ответила старуха, не поворачивая головы. — Он не разрешает.
— Мне надо позвонить. Дело не терпит отлагательств.
— Его нельзя беспокоить. Это слишком опасно.
Старуха походила на ее приемную мать на ранних стадиях болезни. Чарли отыскала в гостиной телефон и вызвала «скорую». Потом выпустила Бена из машины и изумилась тому, как долго пес терпел.
Бригада «скорой помощи» была очень недовольна тем, что их вызвали к покойнику. Объяснив, что Эрнест Джиббон умер по меньшей мере шесть часов назад, они велели Чарли связаться с его лечащим врачом, чтобы тот выписал свидетельство о смерти.
Мать Джиббона вышла из своей комнаты в ночной рубашке, из которой выглядывала иссохшая грудь, и объявила, что ее сын занят с пациентами, а потому его запрещено беспокоить. Когда Чарли попыталась объяснить врачам «скорой помощи», что сама много часов находилась в гипнотическом трансе, а потому не заметила, как человек, с которым она находилась в одной комнате, мертв, те наверняка подумали, что, должно быть, она такая же чокнутая, как и старуха, и, вызвав полицию, уехали.
Она дождалась полицейских, понимая, что мать Джиббона не в состоянии осознать происшедшее, и в итоге ей пришлось утихомиривать старуху: та впала в истерику, когда наконец увидела тело сына и истина стала очевидной.
Потом вдруг появилась женщина-полицейский и стала заниматься матерью умершего, а Чарли, уже в шестом часу утра, в конце концов уехала. Когда она добралась домой, было светло, и это обстоятельство ее порадовало.
На автоответчике обнаружилось три послания от Тома. Одно поступило рано утром в воскресенье, он сообщал свой жене телефонный номер и номер комнаты в гостинице. Второе было оставлено утром в понедельник: Том сказал, что весь день будет на службе. И наконец, вечером в понедельник он собирался в Шотландию по делу об опеке и обещал позвонить, как только доберется туда.
Чарли легла в постель, собираясь уснуть, но события двух минувших дней прокручивались в сознании, а ее возвращение в прошлое оказалось слишком уж ярким. Чарли начинала дремать, но каждый раз просыпалась в холодном поту, уверенная, что все это еще продолжается. Она была убеждена, что та женщина с прогоревшими до щетины волосами и почерневшим лицом до сих пор стояла в дверном проеме и пристально смотрела на нее; что она находится в карете «скорой помощи» и умирает, но врачи не дадут ей уйти, нет, они не отпустят ее…
Недаром Тони заподозрил у нее эпилепсию. Прекрасно. Значит, этим-то все и объясняется. Перемещения во времени. Иллюзии. Галлюцинации…
Прихожане опустились на колени для последней молитвы, и служба завершилась. По проходу между церковными скамьями первой прошла какая-то супружеская пара: невысокий и полноватый пожилой мужчина, лицо которого смутно напоминало Виолу Леттерс, напряженно выступал рука об руку с элегантной, мертвенно-бледной женщиной. За ними последовали нарядно одетые детишки с передних скамей и вполне взрослые люди, совершенно не похожие на местных жителей, пришедших отдать своей соседке последний долг.
— Здравствуйте, вы, если не ошибаюсь, миссис Уитни? — спросил приходской священник довольно жизнерадостным голосом, который, как показалось Чарли, больше подходил бы для венчания. Он энергично пожал ей руку. — Вы ведь здесь, в деревне, недавно живете, не так ли? Я все собирался заглянуть к вам и представиться.
Из портика храма Чарли вышла в унылое серое утро, в скопление людей и галдеж.
— Он слишком быстро протараторил заупокойную службу, вам не кажется? — прошептала ей Зои.
Чарли рассеянно кивнула, припоминая, как Виола Леттерс жаловалась на этого самого священника. Они присоединились к процессии скорбящих, тянувшейся за тащившими гроб носильщиками. Небо было угольно-серым, и ветер насквозь продувал кладбище. На ковре из зеленого сукна покоился на канатах гроб.
— …Мы теперь предаем ее тело земле, земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, в уверенности и безусловной надежде на воскрешение к вечной жизни волею Господа нашего Иисуса Христа…
Воскрешение к вечной жизни. Вечной жизни здесь, на земле. С вечными воспоминаниями. Вечное изменение, вечные воспоминания, вечное преследование призраками прошлого.
— …Милость Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Господня, и благодать Духа Святого да пребудут с нами всеми во веки веков. Аминь.
Бессвязные мысли проплывали в сознании Чарли, когда она побрела прочь от толпы, мимо могильных камней, мимо мраморных надгробий, присыпанных спереди гравием… Исписанные резными письменами надгробия — одни в форме раскрытых книг, другие в виде плит с ангелами на них; новые надгробия, яркие и блестящие; старые надгробия, пострадавшие от времени, с въевшейся грязью, с едва различимыми надписями, сильно накренившиеся, погрузившиеся глубоко в землю и зараставшие травой и лишайником. На некоторых были вазы со свежими цветами или венки, какие-то явно были забыты, — видно, не осталось никого, чтобы позаботиться об этих могилах.
Чарли поднялась по некрутому склону, обходя плиты в окружении гравия, едва ли замечая что-либо, кроме случайных имен и надписей.
«Эрнест Артур Лэмб упокоился с миром».
«Есть земля, где те, кто любили друг друга, вновь соединятся в любви».
Запах осени в воздухе вполне соответствовал атмосфере смерти, холодным камням надгробий.
«Джон Роув Бэкмастер. Смиренный в жизни и безмятежный в смерти».
«Барбара Джаретт. Ум. 12 августа 1953 г.».
«Элис Маделейн Уэллс».
Чарли остановилась. Шагнула назад и снова прочитала надпись на простеньком могильном камне: «Барбара Джаретт. Ум. 12 августа 1953 г.».
12 августа 1953-го… Она родилась в этот день.
Чарли пристально рассматривала эту простенькую могилу, настолько простенькую, что она едва не пропустила ее.
Дорогой Камень, я люблю его. Пожалуйста, верни мне его. Барбара. Записка в том медальоне. И еще надпись на камне: «Д. любит Б. Дж.».
Б. Дж.?
Кто-то подошел и встал позади нее. Это был Хью.
— Мы приглашены на поминки, родственники устраивают небольшое застолье в «Святом Георгии».
— Понятно.
— Не хотите, чтобы я вас подождал?
— Нет. Идите без меня. Я тут еще немного побуду.
— С вами все хорошо?
Чарли кивнула.
— Могу я вечерком пригласить вас на ужин? Вам надо немножко взбодриться.
— Хорошо. Только на этот раз угощаю я, — сказала она решительно, не сводя глаз с могильного камня. — Теперь моя очередь.
Хью посмотрел на надгробие:
— Кто-то из знакомых?
— Возможно.
Когда он отошел, она вздрогнула.
«Что за ерунда приходит тебе в голову? Совпадение, только и всего».
Чарли повернулась и внимательно посмотрела, как Хью пристраивается в хвост процессии. Послышались скрежет лопаты и стук земли, падающей на крышку гроба. Звук был как из кружки для сбора церковных пожертвований. Мать-природа снова собирала пожертвования.
— Вы знаете, как добраться туда? — прогремел чей-то голос. — Давайте за нами.
Барбара Джаретт. Ум. 12 августа 1953 г.
Перед этим могильным камнем росла трава. Никакой ограды, чтобы не подпускать собак, никаких трогательных надписей, вроде «Любим и помним…», «Горячо любимой жене от…», никаких тебе херувимчиков, урн или цветов. Вообще ничего. Только имя и дата смерти.
Ладно, дорогая. Мы поговорим об этом в другой раз.
Она вспомнила того старика с фермы, захлопнувшего дверь у нее перед самым носом. Убирайся. Оставь нас в покое. Ты нам здесь не нужна.
Двое стариков узнали ее. Виола Леттерс заметила сходство на фотографии, а Артур Моррисон — в ее лице.
Камень вдруг посветлел, как будто кто-то осветил его фонарем. Чарли испуганно отшатнулась, а потом отругала себя: ну как можно быть такой глупой. Это был всего лишь солнечный луч, отыскавший в туче прогалинку.
* * *
У крыльца стоял фургончик электромонтера, и Чарли испытала облегчение оттого, что в доме кто-то был. Одна из белых лент, все еще протянутых через пешеходную тропку, отвязалась и развевалась на ветру, словно вымпел. На поминках констебль Тайдимен сказал ей, что именно хозяева Элмвуд-Милла отвечают за приведение берега в порядок. Это общественная пешеходная тропка, так что следует сделать все как можно быстрее.
Было трудно поверить, что все волнения позади. Она дошла до места, где прежде стояли конюшни, и…
Чарли не поверила собственным глазам: конюшни, просторные, недавно выкрашенные в белый цвет, были на месте. И гнедая лошадь выглядывала из одного из денников. Джемма.
Чарли зажмурилась, потрясла головой и вновь открыла глаза.
Однако конюшни по-прежнему были там.
Она резко обернулась. Ее автомобиль исчез, и фургончик электромонтера тоже. Вместо них, поблескивая краской и хромированными частями, стоял черный «триумф» с опущенной крышей. Оконные рамы дома были недавно выкрашены, кирпичная кладка четко прорисовывалась. Снова повернувшись к запруде, она не заметила никаких белых лент, да и берег был абсолютно цел.
Она буквально оцепенела, чувствуя, что кровь сочится по венам медленно, как песок в песочных часах. Чарли вновь закрыла и открыла глаза. На конюшне радостно заржала лошадь. Песок все еще струился, и теперь она вроде бы расслышала слабый шипящий звук. Но тут же сообразила, что это ревела вода в запруде, только и всего.
«Я попала не туда, — подумала она. — Сбилась с дороги, приехала не к тому дому, повернула, видно, не в ту сторону…»
— Во время сеанса я держу ситуацию под контролем. Если вам становится слишком некомфортно или страшно, я могу быстро вытащить вас оттуда. Если же вы начнете путешествовать в прошлое сами по себе, одна, когда меня не будет рядом, и эта фигура в зеркале захочет причинить вам вред, то тогда…
— А с чего бы такому вдруг случиться? Ведь все происходит лишь в моей памяти.
— Я не знаю, по какой причине подобное может случиться. Однако вполне вероятно, что все происходит не только в вашей памяти.
Она снова моргнула. Черный «триумф» исчез. Исчезли и конюшни. Белые ленты вернулись на место, а часть берега снова пропала. Дом выглядел старым и обшарпанным, и пластиковое покрытие колыхалось над грудой материалов, оставленных строителями. Сбоку к дому были прислонены две длинные лестницы. И внутри лаял Бен. Чтобы успокоиться, Чарли коснулась «ситроена». Испуганная тем, что Джиббон не вернул ее из прошлого окончательно, она с жадностью хватала губами воздух, словно только что проплыла несколько ярдов под водой в бассейне.
«С тобой все в порядке, все замечательно, ты вышла из транса и вернулась в настоящее. А сейчас ты просто устала, да и шок еще не прошел. Чего только людям не привидится, когда они утомятся и перенервничают».
Она вошла в дом. Бен, радостно подпрыгивая, кинулся к хозяйке, и когда Чарли наклонилась, чтобы потрепать его, то заметила уголком глаза какую-то фигуру, спускающуюся по лестнице.
Она вскинула голову. Это был электрик, передвигавшийся до странного, просто неправдоподобно, медленно, с бледным как полотно лицом и широко открытыми, словно бы от пережитого потрясения, глазами. Этот средних лет коротышка, обычно такой деятельный, такой энергичный, осторожно ступал по ступенькам, судорожно цепляясь за лестничные перила, подобно дряхлому старику.
— Это вы? — спросил он. — Это вы его включили?
— Простите, о чем речь?..
Он прижал руку ко рту, а когда убрал ее, Чарли разглядела на его ладони ожог.
— Это вы снова врубили электрический ток?
— Да я только-только в дверь вошла.
— И вы не спускались в подвал?
— Нет.
— Значит, это какой-то шутник. Я полностью все обесточил, чтобы поменять розетки в вашей спальне. А кто-то снова включил рубильник. — Он продемонстрировал Чарли руку. — Глядите, как меня шарахнуло.
— О господи! У меня есть немного бинтов в кухне…
— Да ладно уж, обойдусь.
Электрик недоверчиво озирался по сторонам.
— А не мог это сделать кто-нибудь из строителей? — предположила Чарли.
— Их тут сегодня не было. — Он внимательно рассматривал ожог. — Не понимаю, что происходит. Я поменял всю проводку и осмотрел все приборы. — Электрик подул на ладонь. — Позвольте мне показать вам кое-что, миссис Уитни. — Он немного прошел по коридору и остановился у настенного выключателя. — Вот посмотрите-ка.
На стене вокруг выключателя виднелись отметины ожогов, а его пластиковый корпус частично расплавился.
— И то же самое во всех комнатах. Проводка снова плавится. Как и в прошлый раз. Я-то считал, что во всем виноват мой помощник. Парень молодой, только-только поступил к нам на работу. Я думал, что новичок, должно быть, накосячил, но, выходит, он тут ни при чем.
— В конце недели я оставила несколько лампочек включенными. Я… мне пришлось срочно уехать.
— Ну, оставили и оставили, это не имеет никакого значения.