Папа дышал так, будто воздух застревал у него в горле. Медведь нанес еще один удар. Казалось, у Папы не хватит сил увернуться, но все же ему это удалось. Почти. Удар пришелся в левое плечо, кулак в мышцы.

Но при этом Медведь раскрылся, и Папа мигом выдал ответный хук справа. Он вложился в этот удар всем телом. Он подключил к нему мышцы бедер. Он оттолкнулся ногами, привстал на цыпочки и чуть ли не оторвался от земли. Он вдруг снова стал свежим. Уловка? Похоже, его вялость перед тем была притворной. Его здоровый глаз отслеживал все четко. Он приложился кулаком к челюсти противника со всей точностью и всей силой, какими обладал на тот момент.

И вновь раздался треск, как от дерева, но теперь уже не расколотого топором, а расщепленного молнией и шквальным ветром в раскатах грома. Разбитого на сотни щепок. Густая струя золотого и красного. Кровь из расквашенных десен Медведя и его золотые зубы описали длинную плавную дугу, прежде чем кануть в слякотную землю.

Медведь пошатнулся. И я пошатнулся. Казалось, я сейчас потеряю сознание. Или отключусь, или обмочусь. О боже, нет, только не это! Ничего не может быть хуже. Я шире расставил ноги для большей устойчивости и поднял глаза к небу в надежде уловить прохладный, освежающий ветер. Пусть он вызовет слезы. Глаза вполне могут слезиться от ветра и холода. Боже, только не дай мне свалиться в обморок! Прошу Тебя, Господи! Теперь забурлили мои внутренности. Мои кишки. Боже упаси!

Колосс падал — медленно падал в грязь вслед за своими зубами. Его глаза закатились за орбиты. Чистый нокаут. И пока он падал, мое головокружение все усиливалось, как будто я был затянут внутрь его, испытывая те же чувства, словно падая вместе с ним.

Медведь наконец-то шмякнулся о землю. Когда его голова вошла в слякоть, вновь послышался треск. Люди вокруг меня двигались вперед, как и земля подо мной. Ноги меня уже не держали.

И вдруг я очутился в папиных объятиях. Я и не заметил, как он ко мне подошел. Он вырубил Медведя, он выиграл бой, и его первый же шаг после этого был направлен в мою сторону. Он оторвал меня от земли и поднял, словно я был его трофеем. Поднял меня высоко, к небу и холодному воздуху. Я ощущал слезы на глазах, но головокружения не было. Я глубоко дышал. Приступ слабости миновал.

Все наши люди столпились вокруг. И Питер, и Юарт. Затем появилась Марта с зеленой сумкой на молнии, извлекла оттуда бинты, флакон йода и пакет замороженного горошка.

Находясь на руках у Папы, я с этой высоты видел его поверженного противника и собравшихся вокруг него людей, которые больше глазели, чем пытались помочь. Лишь один человек принес ведро воды и кусок ткани для перевязки.

Но где же Кэти? Где Кэти?

Как только Папа спустил меня на землю, я стал осматривать опушку леса. Вернулась она или нет? Может, наблюдала из-за деревьев? Может, прислушивалась, угадывая ход поединка по крикам зрителей?

Марта суетилась, тянула Папу в сторону машины. Открыла заднюю дверь, постелила там полотенца. Джесс и Бекки встретили нас восторженно, с тявканьем прыгая на Папу. Теперь он уже не приволакивал ноги. Шагал широко и свободно. Когда он уселся в створе задней двери, Юарт приподнял его ноги и подставил под них упаковочный ящик. Потом развязал шнурки и стянул с него обувь. Носки оказались мокрыми и грязными, Юарт их также снял и обмотал босые ступни полотенцем.

Марта тем временем завернула в тряпочку пакет ледяного горошка, чтобы Папа приложил его к подбитому глазу. Потом обработала раны ватными тампонами, смоченными йодом. Папа морщился, когда она это делала. Иногда малая, но специфическая боль при оказании помощи переносится хуже, чем любая другая.

— Воды, — попросил Папа.

Я достал бутылку из переносного холодильника. Папа сделал глоток и отставил ее в сторону. Здоровым глазом выразительно посмотрел на Юарта, и тот выудил из внутреннего кармана пальто плоскую флягу. Папа отхлебнул из нее, прополоскал рот и сплюнул на землю. Следующую порцию он проглотил.

Марта отняла от его глаза ледяной пакет и осмотрела рану:

— Придется зашивать. Сейчас я ее очищу, а потом снова приложишь пакет.

На сей раз она воспользовалась не йодом, а более щадящим солевым раствором.

Я помог Папе снять окровавленную майку и надеть другую, чистую. Затем накинул ему на плечи махровый плед, а поверх него толстое одеяло. Папа сидел, не меняя позы, только прихлебывал из фляжки, смотрел на деревья по ту сторону поля и довольно улыбался.

Я вспомнил слова Вивьен о том, как действуют на Папу эти бои, как он в них нуждается, душой и телом. Сейчас он казался удовлетворенным. Жаль, что Вивьен не видела его в эти минуты. Все ее опасения насчет исхода боя не оправдались. Стало быть, зря она сомневалась в Папе.

Кэти все еще не объявилась, но меня это не очень беспокоило. Я был уверен, что с ней ничего не случится: она умела за себя постоять, и к тому же она ушла в лес, а в лесу мы с ней чувствовали себя как рыба в воде. Тем более в таком светлом, ясенево-дубовом, как у нас на холме.

— Кто-нибудь уже говорил с Прайсом? — спросил Папа.

— Пока нет. Первым делом мы хотели привести в порядок тебя. Это сейчас важнее, — сказала Марта.

— Как считаете, он человек слова? — спросил Папа.

Юарт поразмыслил:

— Он человек слова, когда это слово дано на публике. Если все обговорено в присутствии многих людей, он сдержит свое обещание. Тем более у него есть причины для радости. Сегодня он разжился кучей денег. Уделал этих русских. Ведь в ставках ты не был фаворитом. Такое случилось впервые за все времена, да? Так что Прайсу впору тебя благодарить.

Папа покачал головой:

— В этом я не уверен.

Он взглянул на меня:

— А ты что думаешь, Дэниел?

Никаких мыслей на этот счет у меня не было, зато была надежда.

— Я думаю, ты выиграл свой приз, — сказал я. — Думаю, мы вернемся домой и этот дом станет по-настоящему нашим.

Он кивнул, не столько соглашаясь с моими словами, сколько из желания в это верить.

Я принес ему сухие ботинки. Он обулся, встал и направился к отдельной группе машин, одна из которых только что отъехала, увозя Медведя. В центре поля какой-то человек выковыривал из грязи золотые зубы и складывал их в пластиковый пакетик. Прайс сидел на водительском месте в своем «лендровере», через окно разговаривая с двумя мужчинами. Я не смог прочесть выражение его лица.

Заметив приближающегося Папу, он жестом велел этим двоим отойти, но оставаться неподалеку.

— Ну вот, дело сделано, — сказал Прайс, имея в виду завершившийся бой и его результат.

Папа кивнул:

— Дело сделано.

Он ждал следующих слов Прайса. За ним был должок по соглашению. Но Прайс не торопился. Он хотел, чтобы Папа спросил об этом сам. В последней попытке унизить и подчинить его Прайс хотел услышать папину просьбу.

— Ну и как насчет остального? Как насчет земли? Теперь мы можем закрыть эту тему? Оформить все официально?

— Можем, — сказал Прайс. — Подписанные бумаги у Гэвина.

Он кивком подозвал одного из своих недавних собеседников, стоявших поодаль. Сей невзрачный субъект достал из портфеля черную папку-скоросшиватель, открепил в ней один файл-вкладыш и протянул его Папе.

По тому, как он медлил, прежде чем взять файл, стало ясно, что Папа не очень ориентируется в происходящем. Он не знал, что дальше делать с этим документом, но не хотел обращаться за разъяснениями к Прайсу. Он не имел понятия о том, как делаются такие вещи в большом мире, и был полным профаном во всем, что касалось деловых бумаг и законов.

Прайс ухмыльнулся:

— Здесь документы с моей подписью. По ним вам формально передается земля, на которой ты построил дом.

— Вместе с рощей на холме? — раздался въедливый голос Марты из-за наших спин. — И с подъездной дорогой — я о той, что перед домом?

Прайс ненадолго задумался. Так, с задержкой, он реагировал на все наши вопросы — типа «отвечу, когда сочту нужным».

— Да, можете посмотреть и убедиться, хотя, надеюсь, вы мне поверите как человеку слова. Там все правильно.

Марта забрала у Папы пластиковый файл, вытащила из него несколько скрепленных скобкой документов и начала их просматривать.

Прайс раздраженно забарабанил пальцами по рулю.

— Мы хотим знать, что получаем, Прайс, — произнесла Марта, не глядя на него. — Я прочту все от начала до конца, нравится тебе это или нет, и ты не сможешь уехать, пока я не закончу.

— Так уж прямо и не смогу?

Она продолжила чтение, порой возвращаясь к предыдущим страницам, чтобы уточнить какие-то детали.

Прайс оставался на месте и примерно через минуту выдал комментарий, обращаясь то ли к самому себе, то ли к своим людям, то ли все-таки к нам:

— Ну разве это не забавно? Устроить незаконный поединок для законного разрешения спора. Завершить свой день подписанием документов после спектакля, из-за которого все мы могли угодить за решетку.

Марта его проигнорировала, продолжая читать, но Папа взглянул на него с любопытством и подозрением. Юарт нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Марта закончила проверку.

— Думаю, тебе следует это подписать, — сказала она Папе, — а я заверю подпись.

Так они и сделали тут же, на капоте машины Прайса. Сам он отбыл вскоре после того; «лендровер» неторопливо укатил прочь с характерным мягким и мощным урчанием. Выглянуло солнце, и влага начала испаряться с поля, образуя легкую слоистую дымку над кронами деревьев. Солнечные лучи прорывались сквозь тучи, расходясь в стороны, как широко разинутый клюв поющего дрозда.

Меж тем на поле деньги активно меняли хозяев. Кажется, там не было ни одного человека, который не сделал бы ставку. Купюры перетасовывались, наспех пересчитывались и исчезали во внутренних карманах курток. Ассистенты букмекеров делали пометки в блокнотах. От жаровни снова исходили шипение масла и запах лука, помешиваемого на сковороде деревянной ложкой. Со щелчком открывались пивные банки, откручивались пробки на горлышках бутылок.

Судя по всему, кровавое зрелище плавно перетекало в большую гулянку. Есть, пить, покупать и продавать. Это ж была ярмарка, в конце концов. Тайная, свободная от налогов, сборов и всякого контроля.

Люди подходили пожать руку Папе. Мужчина в твидовом пиджаке и матерчатом кепи всучил Папе пятидесятифунтовую купюру.

— Нынче я заработал на вас куда больше, будьте уверены, — заявил он и, протянув Папе бутылку пива, предложил тост за его здоровье.

Кто-то принес виски, кто-то другой — немаркированную бутыль водки собственного изготовления.

— Все честно и законно, имейте в виду, — говорил он, наливая водку в пластиковый стаканчик. — Этого добра еще полно в моей тачке.

Вторую фразу он произнес уже громче, чтобы его услышали все, кто находился поблизости:

— Я продаю ее по пять фунтов за бутылку, подходите вон туда, к синей «астре».

Помимо той купюры, Папе подносили и другие дары. Дань уважения. Блок сигарет, коробки спиртного, туша ягненка — освежеванная, упакованная, ждущая только разделки. Ящик овощей. Ящик копченой селедки. Сегодня многие сделали на Папе хорошие деньги. Я принимал дары и складывал их в багажник машины Ройсов. Мужчины хлопали меня по спине и ерошили мои волосы, как будто я был чем-то вроде счастливого талисмана. Они просили меня сделать глоток из их стаканов, прежде чем пить самим, видимо приравнивая это к выпивке лично с Папой. Были также объятия и жесткие мужские поцелуи в лоб.

Куда запропастилась Кэти?

Все тот же человек в твидовом пиджаке и кепи подошел ко мне со словами:

— Ты, я вижу, славный парнишка.

Подобно другим, он растрепал мои волосы и вдобавок слегка ущипнул за щеку.

— В самом деле? — пробормотал я.

— Да, без сомнения. Ты славный парнишка. И такой симпатяга. — Он окинул меня взглядом. — Только сложением не в отца пошел, да? — Он усмехнулся. — Тоже станешь боксером, когда вырастешь?

— Нет. Я никогда не боксировал. Папа меня этому не учил.

— Никогда не учил, вот как? Это странно для отца-боксера — не передать эстафету сыну. Такова традиция, знаешь ли.

Он задумчиво пожевал губу, переступил с ноги на ногу и снова хмыкнул.

Я пожал плечами:

— Папа не хочет, чтобы я боксировал.

— Неужели? — усомнился он. — Или дело в том, что ты просто слабак? Ручки тоненькие. Не знаю, в какую весовую категорию ты попадешь, но мышц-то у тебя все равно нет. Ты довольно высокий, но тощий. Наихудшая комплекция для бокса. Весь твой вес ушел в рост, а не в мышцы. Для боксера это никуда не годится.

— А меня вполне устраивает.

— Вот как? Тебя устраивает? Знаешь, я бы не хотел иметь сыновей, не способных дать сдачи, а насколько смазливыми будут их мордашки, это уж дело десятое. Конечно, не всем же быть такими, как твой отец, но я думал, что хотя бы его родной сын будет ему под стать.

Он ненадолго умолк.

— А впрочем, — сказал он, — ты и впрямь симпатяга.

Никогда я не считал себя симпатичным.

Однако где же Кэти?

Он хмыкнул еще раз, но я уже уходил. Папа по-прежнему был окружен дарителями и почитателями.

Я направился вглубь леса. Стволы и густая листва деревьев отгородили меня от шума ярмарки, и уже вскоре я слышал только звук собственных шагов, жужжание насекомых и пение птиц.

Я двигался по возможности прямо, стараясь держаться того направления, в котором ушла Кэти.

Так я преодолел от силы сотню метров. В лесу особо не разгонишься.

— Дэниел.

Она стояла позади меня, прижавшись спиной к стволу и обхватив себя руками. Я прошел совсем рядом, ее не заметив.

— Что ты здесь делаешь?

— Ничего.

Она избегала смотреть мне в глаза.

— Папа победил.

— Знаю.

— Ты видела бой?

— Нет.

— Все время была здесь?

— Да.

— А крики ты слышала?

— Нет.

— Как же тогда ты узнала?

— Я и не сомневалась в его победе. А ты?

— Ну да, конечно. В смысле, конечно не сомневался. Но я все-таки нервничал, как же без этого.

— А я нет.

— Ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов.

— Можно. В нем.

Она повернулась и пошла обратно, к месту поединка. Толпа на поле редела. Люди разъезжались по домам. Я следовал за ней. Бежал трусцой. Мои ноги теперь были почти такой же длины, как у нее, но поддерживать ее скорость ходьбы мне было все еще трудно. Я никогда не шел куда-либо и не делал что-либо так стремительно, как Кэти. Старшая сестра, младший брат. Как бы я хотел, чтоб она всегда была рядом, указывала мне путь, разъясняла что и как, приводила меня домой.

Глава восемнадцатая

Я внезапно пробудился среди ночи.

Лаяли собаки.

Наши собаки.

Я слышал, как их когти скребут пол и проскальзывают при разгоне. Несколько раз они бились головой в мою дверь, как будто пытаясь найти выход из темного трюма тонущего корабля. Судя по звукам, они так же налетали на стены в коридоре. И на дверь Кэти.

Папа поднялся раньше меня. Я услышал его голос в прихожей и более громкий голос другого мужчины, с которым Папа переговаривался через порог.

— Это странно, тебе не кажется? — говорил этот мужчина. — Странное такое совпадение.

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Папа.

Сейчас я бы не назвал его голос абсолютно спокойным.

— Однако ты ничуть не удивился. Когда ты открыл дверь, мне показалось, ты ждал моего прихода.

— Не совсем. Тебя я не ждал. Но в последние дни к нам зачастили разные люди, и это меня уже не удивляет, даже если кто-то приходит в такую рань.

— Сдается мне, ты был готов услышать эту новость.

— Ничего подобного.

Собаки по-прежнему лаяли, скребли когтями пол и тыкались в стены. Мне приходилось напрягать слух, чтобы за этим шумом разобрать слова Папы и незнакомца. Я вылез из постели, вне которой воздух казался разреженным и прохладным. В ту ночь я спал голышом и потому ощутил прохладу сразу всем телом.

— Его задушили. На шее были такие кровоподтеки, что трудно было понять, где грязь, а где запекшаяся кровь. Мой парень отскребал эти отметины с мылом, и мне пришлось его остановить, чтобы он не содрал заодно и кожу. Хотелось бы знать, кто на такое способен? У кого есть достаточно силы для этого? И кому это могло понадобиться? Мотив, так сказать.

— Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь, но тогда уж говори прямо. Задай мне вопрос.

— Все это очень странно, видишь ли. Странный способ убить мужчину, пусть даже юнца. В наших краях мужчин убивают пулей или ножом, могут еще избить до смерти. Так, чтобы они медленно истекали кровью. Но их не душат таким вот манером. Во-первых, для этого нужна большая сила, как я уже говорил. Парень-то был не слабак. Рослый, крепкий парень. Занимался спортом в своей пижонской школе. Регби, сквош и все такое прочее. Он бы не сдался без борьбы. Разве что человек, который с ним это сделал, был невероятно силен. Во-вторых, тут явно что-то личное, даже, я бы сказал, интимное. Почему не шарахнуть его дубинкой, сохраняя хоть какую-то дистанцию? Почему не запинать его до смерти, когда он упадет? Почему не всадить в него нож или, еще лучше, пулю — тогда вообще и трогать его не придется. Почему нужно было подойти вплотную и вцепиться ему в глотку? Очень странно.

Собаки перешли с лая на стон. Уже тише, но все еще не выходя из игры. Подбадривая и заводя друг друга. Обращаясь друг к другу. Подстраиваясь под интонации разговора в прихожей.

— Твоих рук дело, Джон?

— Это ты так думаешь.

— Я задал вопрос. Теперь ответь.

— Эти руки не прикасались к его горлу.

Собаки умолкли одновременно с паузой, наступившей в разговоре мужчин. Я услышал, как Папа выпроваживает их за дверь. Топот лап сначала по доскам, затем по гравию и мягкой земле постепенно затих, когда Папа командой отправил их гулять к подножию холма.

— Ты мне веришь?

— Я-то верю, но это ничего не меняет. Они там все на взводе, Джон. Я о Прайсе и его людях. Они уже твердо решили, что это сделал ты, и не захотят слушать никаких возражений.

— У них есть доказательства?

— Никаких. Но им они и не нужны. Ты же знаешь, они не станут привлекать легавых. Никакого расследования проводиться не будет. Они так решили, и все.

— Да, я знаю правила игры. Знаю, как это делается в здешних краях.

— Тебе ли не знать. И ты знаешь, что у них есть убедительная история. Этого уже достаточно.

— Бой был выигран. Я выиграл для Кэти и Дэнни эту землю. У меня на руках все бумаги, подписанные Прайсом, юристом и мной. Подписи засвидетельствованы. Все по закону. С какой стати мне убивать мальчишку Прайса после этого? Зачем бы я стал все разрушать таким образом?

— Потому что…

— Ну, продолжай. Потому что я не могу себя контролировать? Потому что я мало чем отличаюсь от дикого зверя?

— Дело в твоей дочери, Джон. Потому что их видели вместе. Потому что парень увивался за ней месяцами.

Папа онемел. Даже не видя его, я почувствовал, как он отшатнулся и сделал шажок назад, потрясенный этим известием.

— Что?

— А ты разве ничего не замечал? Ты такой заботливый отец во многих отношениях, Джон, и все же не заметил того, что творилось у тебя под самым носом?

— И что я должен был заметить?

— Его и ее. Его в особенности. Он приходил и разговаривал с ней при всякой возможности. Но не по-хорошему. Он даже не пробовал понять или узнать ее получше. Он пытался где-нибудь с ней уединиться. И его братец туда же. Оба положили на нее глаз. Но она-то ни на кого из них не запала, верно?

— Само собой, не запала.

— Нет, конечно же.

— Она еще слишком молода.

— Это так. А он гаденыш. Был гаденышем, точнее сказать. Оба они такие. Теперь один мертв.

— И они думают, что я убил его из-за этого?

— Но ты этого не делал?

— Не делал.

— Но сделал бы? В случае, если бы парень ей навредил?

— Само собой.

— То-то и оно.

— Однако я этого не делал.

На этом разговор прервался, а поскольку собаки уже не шумели, в доме наступила тишина. Я прижался ухом к дверной щели, чтобы не упустить ни единого слова, если кто-то из них вновь заговорит.

— Парня нашли рано утром. Еще не рассвело, но у них были собаки. Пара ищеек, не знаю точно, какой породы. Эти быстро нашли его по следам — им и тьма не помеха. Он лежал на куче старых листьев и был обернут курткой, как саваном. Кто-то закрыл его лицо, и я могу понять почему: когда мы убрали куртку, его глаза были выпучены, как это порой бывает с мертвыми — зверями, птицами, людьми, без разницы. Выпучены, как от изумления, но гораздо сильнее, чем это случается при жизни. Казалось, он хотел напоследок окинуть взглядом весь этот чудный маленький мир и как бы сфоткать его на память — заснять солнце в листве, дикие цветы под ясенями и дубами, заснять все и унести этот снимок с собой. Только один этот снимок, сделанный такими вот раскрытыми до предела глазами. Он использовал свои последние секунды, чтобы наполнить глаза цветом. Но из него самого все краски ушли. Может, что-то еще оставалось в глазах, но кожа совсем обесцветилась. Мы сразу поняли, что он мертв. Эти глаза навыкате. Эта раздавленная шея в крови и грязи. Желтые листья и мох, забившие рот с такими белыми, ровными зубами. Мертвец, дело ясное. Мы уже знали, что на поляне заночевал Горман. После твоего боя они там неслабо оттянулись, а потом все уехали, остался он один. Спал на переднем сиденье, а сзади в фургоне булькала рыба в чанах и бочках. Ну вот, значит, подняли мы парнишку. Он был долговязый, но людей у нас хватало. Мне досталась средняя часть, другим — голова и ноги. Дэмиан с самого начала ухватился неправильно. Он держал его за плечи, так что голова свисала назад и болталась на ходу. Помню, я беспокоился, как бы она не оторвалась от шеи. Знаю, такое невозможно, но меня это все равно беспокоило. И еще его длинные волосы — длиннее, чем при нашей с ним последней встрече. Я боялся, что волосы запутаются в папоротнике, когда мы шли напрямик через лес. Но дотащили его нормально, и я напомнил себе, что для мертвых несколько выдранных волосков — совсем не то, что для живых. Мертвых ничто не колышет, так чего мне-то за них волноваться? На поляне мы разбудили дрыхнувшего в кабине Гормана стуком по стеклу. Парня погрузили в фургон среди бочек с живой рыбой. Живой, но такой же холодной, как мертвец. Уложили его посередине, в окружении бочек с рыбой, как будто он был ужином на столе, а они собрались пировать. Я однажды видел, как здоровенная щука едва не оттяпала человеку палец. Кровищи было полно. До чего же злобные тварюги! И он среди них. У нас была только холодная вода в ведре и еще какой-то старый обмылок, но мой парень сделал все, что мог, очищая и отмывая его кожу. Кстати, кожа у него была мягкая, не как у нас, работяг, и не как у кулачных бойцов. Джентльмен, что и говорить. Большую часть грязи мы счистили, потом повезли его в усадьбу, а сзади в фургоне все плескалась рыба. Надо признать, в отмытом виде он смотрелся таким же красавчиком, каким был при жизни. И когда Прайс его увидел, он вроде как вновь полюбил своего сына, словно впервые видел его таким красивым. Никогда не считал его сентиментальным и не думал, что он может настолько расчувствоваться. Мужчины порой удивляют.

— Он отец, как и все отцы, — заметил Папа.

— Это так. Но его скорбь очень быстро сменилась гневом. Горе ушло на второй план. Теперь на первом плане месть.

— Понятно.

— Да уж. И все это выплеснется на тебя. Он уже определился с виновником. Выкрикивал твое имя без остановки, как лает злой пес в подворотне. Лично я тебе верю, Джон. Ты прямой человек, и у тебя нет причины лгать людям вроде меня. Но если ты думаешь, что Прайс станет с тобой говорить, ты сильно ошибаешься. Он до сих пор не нагрянул сюда только потому, что не все его люди собрались в усадьбе. Все его бандюги, я хотел сказать. Те, что приедут по твою душу. Он их срочно созвал, и в ближайшие часы все будут в сборе. До конца этого дня уж точно. Так что ты должен скорее валить отсюда. Вот что я хотел тебе сказать, Джон. Вот зачем я сюда приехал. Было непросто улизнуть из усадьбы, и Прайс уже наверняка меня хватился, но ты хороший человек. Ты хороший отец, и у тебя славные дети. Тебе нужно исчезнуть. Вместе с детьми.

— Здесь наш дом. Это наш дом, и это их земля.

— Сейчас это уже не имеет значения, Джон. Бегите. Скройтесь там, где он вас не достанет. Где-нибудь подальше отсюда. Что еще тебе остается? Сам знаешь, ничего. Ты самый сильный из всех известных мне людей. Самый сильный, самый быстрый и самый умный боец из всех, кого я видел на ринге. Но когда сюда явятся десять отморозков и наставят на тебя стволы, никакого толку от твоих мышц не будет. И от мозгов тоже. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это сделать ноги.

Папа ему не ответил. Мое дыхание участилось, сердце бешено стучало в груди. Я только теперь почувствовал, каким шумным вдруг сделалось мое тело. Могли ли мужчины в прихожей слышать через дверь спальни этот шум, издаваемый моими легкими и сердцем? Я понадеялся, что нет. Все-таки они находились слишком далеко и были слишком поглощены своим разговором, да и шумевший снаружи ветер должен был заглушать звуки моего дыхания. А сам я, казалось, слышал даже, как течет кровь по моим венам — подобно пенистому потоку в узкой горловине ущелья; слышал ее бурление и напор как бы в поисках новых путей внутри меня, новых, более широких каналов для выхода в окружающий океан. В раннем детстве у меня часто шла носом кровь. И сейчас я почти инстинктивно поднес правую руку к ноздрям для проверки. Обычно я еще до этого жеста улавливал сладковатый запах крови, но сейчас не обнаружил ни запаха, ни вкуса, ни следов крови на пальцах. С этим вроде все было в порядке.

Мужчины вполголоса обменялись еще несколькими словами, после чего незнакомец сошел с крыльца. Чуть погодя завелся и басовито заурчал двигатель, постепенно удаляясь за пределы слышимости.

Папа наполнил воздухом свои объемистые легкие и затем выдохнул — звук был как от ветра, пронесшегося между горными вершинами.

— Дэниел? — произнес он тихо.

Вероятно, он давно уже догадался, что я стою за дверью, однако не мог знать, как много из сказанного я сумел расслышать. Я медленно повернул дверную ручку, все еще стараясь действовать без шума, хотя теперь в этом уже не было надобности. Папа темным силуэтом маячил в проеме входной двери. Солнце только-только показалось над горизонтом и четко высветило вершины ближайших деревьев.

Я приблизился к отцу:

— Нам придется уехать, Папа?

Он покачал головой, крепко обнял меня и, нагнувшись, поцеловал в лоб. Я почувствовал прикосновение его неожиданно мягких губ, а также бороды, одновременно шелковистой и колючей. Он взял меня за плечи, развернул в сторону моей спальни, а затем положил руку на поясницу и слегка подтолкнул:

— Спи спокойно, Дэнни. Увидимся утром.

V

Несколько дней я путешествую вместе с Биллом. Мы составляем компанию друг другу. Я для него подспорье. Он для меня тепло.

Я разыскиваю ее всюду, где мы бываем. Я проверяю автобусные остановки и железнодорожные станции. Я просматриваю объявления в витринах магазинов. Люди ищут жилье, люди ищут работу. У меня не хватает смелости разувериться в успехе. Я грызу ногти, сквозь пыльные стекла кабины высматривая знакомый силуэт среди вертикальных и горизонтальных линий бетонных городских ландшафтов.

Билл иногда помогает мне в поисках, но для него моя сестра — это не главная забота.

В одну из ночей мы сворачиваем с автострады на проселочную дорогу, чтобы отдохнуть в тишине, подальше от нескончаемого трения резины об асфальт. Мы подпрыгиваем и раскачиваемся на сиденьях, когда колеса грузовика ныряют в рытвины или задевают валуны на обочине. Вокруг нас кромешная тьма. Луны нет. На небе лишь несколько звездочек. Янтарный отсвет электрических огней вдали. И лучи наших фар. Внезапно в них попадает косуля. И замирает на месте. Как вкопанная. Стоит перед нами, застигнутая врасплох, как и мы. Такое впечатление, что она вообще не живая. Что это чучело давно умершей косули, которую набили опилками и поместили здесь в этой позе. Вставили ей стеклянные глаза. И с этим стеклянным взглядом, да еще за ветровым стеклом машины, она кажется музейным экспонатом на фоне бутафорского пейзажа, имитирующего ее естественную среду обитания.

Билл давит ладонью на клаксон, тот ревет, как охотничий рог, и косуля исчезает, а я ненавижу его за эту выходку.

Мой Папа поступил бы иначе.

Но потом мы сворачиваем на стоянку, и я узнаю, что тело может мутировать в течение одной ночи. И что сама ночь может быть изменчивой, как прихотливые изгибы тела. Он не так силен, как ему представляется. Настоящим мужчиной я бы его не назвал. Да, у него низкий голос и широкая грудь, а волос на подбородке больше, чем на черепе. Но я знавал людей покруче. Я сам из такой семьи.

Я пытаюсь погладить его, когда он тянется к моим джинсам, но он отталкивает мою руку. Я не в претензии. Его нервируют прикосновения.

Я придавлен его весом. Замечаю татуировки на его руках выше локтя. Поблекшие, голубовато-серые, они смотрятся неважнецки на его бугристой коже. Я различаю голову змеи. Еще там летящий орел с большими когтями и свирепо изогнутым клювом. А на предплечье фигура женщины с обнаженной грудью.

Он не смотрит мне в глаза. Мы не целуемся. И не разговариваем.

Как бы то ни было, мне приятен телесный контакт. Даже эта небрежная грубоватая ласка.

И поутру я чувствую себя новым человеком под старым кожным покровом.

Глава девятнадцатая

Когда боишься всего вообще, что-то в отдельности уже не особо пугает. Кэти первой почувствовала неладное. Я по совету Папы вернулся в постель и почти сразу заснул. А Кэти спала крепко и пропустила ночной визит незнакомца с предупреждением для Папы, но зато поднялась раньше меня и теперь металась по всему дому, как птица, которая случайно залетела в окно и панически пытается найти выход из помещения. Этот шум меня разбудил, но я не спешил вставать и выяснять, в чем дело. Лежал под одеялом с закрытыми глазами, перепуганный донельзя. Наконец она влетела в мою комнату, чуть не сорвав дверь с петель. Дверная ручка ударилась о стену, разбивая и кроша в меловую пыль коряво наложенную штукатурку.

— Проснись, Дэниел, проснись! — позвала она умоляющим голосом.

До того я ни разу не слышал, чтобы она кого-нибудь умоляла.

Я колебался, меньше всего желая покидать свою теплую, безопасную постель. Но она была моей сестрой. И я сразу же, интуитивно, отчетливо понял, что случилось нечто очень плохое.

Я открыл глаза.

— Уже проснулся, — сказал я. — В чем дело?

— Папа исчез.

— Должно быть, ушел в рощу, — тотчас предположил я.

— Я была в роще. Его там нет. Его нет в доме и нет в роще.

— Ты прошла до самого центра? До материнского дерева?

— Я всю рощу обыскала.

Я умолк, теперь уже действительно пытаясь осмыслить ситуацию.

Кэти по моему виду догадалась, что мне известны какие-то подробности:

— Где он? Куда он ушел?

— Не знаю. Я не уверен. Он сказал, что останется здесь в любом случае. А если он все-таки решил уйти, то почему ушел без нас?

— Куда ушел?

— Не знаю, — сказал я. — Не знаю.

— А что ты знаешь?

— Я видел его на рассвете. Приходил какой-то человек, собаки подняли лай и разбудили меня. Они тоже не вернулись. Наверно, бегают где-то поблизости. А тебя они не разбудили?

— Я всю ночь проспала как убитая. И видела сны. Только я сейчас не могу их вспомнить.

— Когда я проснулся, Папа с кем-то говорил у входа. Я подкрался к двери, чтобы лучше слышать. Голос того человека я не узнал. Он не из наших друзей и не житель деревни. Он пришел предупредить Папу. Уговаривал его срочно отсюда уехать и… — тут я запнулся, — и взять нас с собой.

— Но с какой стати? Мы же победили.

— Потому что — по словам чужака, — потому что после боя, среди ночи, они нашли тело в кустах рядом с той поляной. Мертвец. Один из сыновей Прайса.

Кэти никак не среагировала, будто не слышала или не поняла моих слов. Она просто смотрела на меня этими ярко-голубыми глазами, сияющими на бледном лице.

— Он сказал, что Прайс обвиняет в этом Папу. Другие, как и Прайс, уверены, что это наш Папа прикончил его сына. Которого из двоих, я не понял. На Папу подумали только из-за того, что следы удушения были особенными: их оставили очень сильные руки, а значит, и убийца был здоровяком. Этого им вполне хватило для обвинения, тем более что Прайс ненавидит Папу. Как мне кажется, причина этой ненависти лежит глубже последних событий. Глубже, чем вся эта история с боем, и глубже, чем спор из-за земли, на которой мы живем. Тот человек сказал, что Прайс уже объявил Папу виновным в убийстве его сына и теперь жаждет мести. Больше никаких игр. Он посылает своих людей сегодня — возможно, уже этим утром, — чтобы они захватили Папу и привезли его в усадьбу Прайса, а что будет потом, даже представить не могу. Одно ясно: в полицию они обращаться не будут.

— А где Папа сейчас?

— Сказал же: не знаю. Тот мужчина предупредил Папу и посоветовал ему исчезнуть отсюда как можно скорее. А когда чужак убрался, я вышел из спальни. Думаю, Папа знал, что я все время был там и подслушивал. Он сказал, что уезжать не собирается. И еще он сказал…

Я напряг память, пытаясь вспомнить, что еще важного сказал Папа.

— Конечно, он не мог уехать, — сказала Кэти. — Он бы нас ни за что не бросил.

Я еще немного поразмыслил, прежде чем ответить.

— Знаю, — сказал я. — Это я знаю.

Потом еще помедлил, кусая губу.

— Но тогда где же он?



Мы отправились в деревню по старой разбитой дороге. Тротуар на подходе к дому Юарта и Марты размяк после трехдневной жары, а влага, которой накануне был насыщен воздух, к утру сконденсировалась на асфальте, сделав его еще и скользким.

Это я уговорил Кэти пойти к Ройсам. Она сомневалась в нужности этого визита.

Мы постучались дважды. В первый раз я костяшками выбил легкую дробь на витражном стекле в центре двери. Во второй раз Кэти забарабанила кулаком по деревянной створке.

Дверь распахнулась. На пороге стояли Юарт и Марта, вдвоем. Выражения лиц обоих были какими-то неопределенными, а взгляды — уклончивыми. Они смотрели в пространство между мной и сестрой. Они смотрели поверх наших голов и мимо нас. Или оглядывались назад, вглубь собственного дома.

Я начал с вопроса:

— Вы не видели нашего Папу?

Марта посмотрела на Юарта. Тот наконец-то встретился со мной взглядом.

— Это занятно, — произнес Юарт.

Я молча ждал продолжения.

— Занятно, — повторил он.

— Извините, — сказал я, — но что именно кажется вам занятным?

Он помолчал еще несколько секунд, продолжая глядеть на меня.

— Занятно, что вы пришли сюда, разыскивая своего отца. Вы разыскиваете его — это занятно.

Но под этим словом он подразумевал не то, что обычно считали занятным я, Кэти или Папа, когда говорили о чем-то нас интересовавшем или когда люди называли занятным какой-нибудь неожиданный, неординарный вопрос.

— Юарт, милый, — сказала Марта, — вряд ли их можно винить. Вряд ли они к этому причастны хоть в какой-то мере.

— Не причастны? Но они достаточно взрослые, не так ли? Они были достаточно взрослыми, чтобы участвовать в наших серьезных делах, так почему бы им не поучаствовать и в этом? Это сплоченная семья, как они сами всегда говорили. Потому мы и начали испытывать к ним симпатию. Ты знаешь не хуже меня, Марта, что мы никогда не связались бы с человеком вроде Джона, при его-то репутации, и никогда не впустили бы его в наш дом, не будь этих двоих. Отец с двумя детьми вызывает больше доверия, чем одинокий мужчина. Так устроено наше восприятие. Именно так эти обманщики втираются в доверие, понимаешь? Вполне возможно, они все замешаны в этом деле. И что вы двое намерены стянуть сейчас — драгоценности моей жены? Нашу машину?

— Хватит, — прервала его Марта. — Они просто ищут своего отца. Подумали, что он может быть здесь. Они растеряны не меньше нашего. И они никак с этим не связаны.

— Никак не связаны с чем? — спросила Кэти.

— Думаю, вам лучше зайти в дом, — сказала Марта.

— А я думаю, не стоит их впускать!

Юарт перегородил рукой дверной проем. Впрочем, мы с Кэти и не пытались приблизиться ко входу.

— Может, вы просто объясните нам, что к чему, прямо здесь, у порога? — предложил я.

Марта глубоко и тяжело вздохнула:

— Ваш отец был здесь рано утром. На рассвете или вскоре после того. Мы с Юартом еще спали, но расслышали его стук в дверь.

— Так и вышло. Мы были ему рады. Слишком рано для визита, но он никогда не соблюдал режим дня. Все в деревне уже привыкли к тому, что он может появиться в любое время дня или ночи, и относились к этому с пониманием. Какими же доверчивыми глупцами мы были!

— Хватит, Юарт. Я понимаю, что задета твоя гордость. Это все твоя гордость.

— Это больше чем гордость, Марта. Это еще и пятьдесят тысяч фунтов. А ведь эти деньги даже не наши!

— Понимаю. Я все понимаю. Но эти двое детей имеют право знать, в чем, собственно, дело.

Юарт сделал шаг назад и сложил руки на животе. Теперь он избегал смотреть в нашу сторону.

— Он был здесь на рассвете, — повторила Марта. — Я о вашем отце. Попросил разрешения войти, и мы, конечно же, его впустили. Он сказал, что хочет просмотреть учетные книги, спрятанные в нашем сейфе. Те, в которых мы фиксировали все дела последних месяцев, все имена и все поступавшие к нам деньги. Вы же знаете, что мы собирали взносы. Типа профсоюзных. Те, кто отказался платить за аренду жилья, отдавали эти деньги нам. Мне и Юарту. Просто на сохранение. На тот случай, если наш бойкот сорвется. Или мы достигнем соглашения с лендлордами, которые примут наши условия, а люди взамен должны будут выплатить им хотя бы часть прежней суммы. И мы уже обо всем договорились. В том бою ваш отец решил свою проблему с землей. Прайсу позарез нужно было, чтобы он дрался. Вы двое даже не представляете, какие деньги были на кону и сколько заполучил Прайс благодаря вашему отцу, который снова поработал на него, как в старые времена. Но параллельно мы заключили и другую сделку, на этот раз со всеми землевладельцами. С Прайсом, конечно, но и с другими тоже. Это касается уже не вашего дома и земли, а всех арендаторов, которые живут в бывших муниципальных домах. Лендлорды согласились заморозить арендную плату и дать разумную скидку тем, кто явно не потянет такие платежи. Они обещали забыть о старых недоимках. И согласились произвести ремонт в самых проблемных случаях. Не во всех, имейте в виду, и потому мы попросили самих жильцов — тех, кто знает толк в таких работах, — также к этому подключиться. Но и лендлорды взяли на себя значительную часть. А мы в ответ должны будем внести задержанные платежи. Не сразу, а когда убедимся, что они держат слово. И тут, конечно, очень важен бой, выигранный вашим отцом. Этот бой скрепил договоренность. Причем скрепил кровью. Не спрашивайте меня, каким образом, но так оно получилось. Вот только деньги, около пятидесяти тысяч, доверенные нам на сохранение многими хорошими людьми, — эти деньги исчезли. Ваш отец поднялся на второй этаж якобы посмотреть учетные книги, когда мы без всякой задней мысли дали ему ключ от сейфа, и прикарманил эти деньги. Всю сумму без остатка. Забрал их и был таков.

Ее рассказ продолжил Юарт:

— А еще чуть погодя до нас начали доходить слухи. Надеюсь, вы сможете их прояснить. Мы узнали об этом от Питера и других людей в деревне. Мертвый юнец в лесу. Сын Прайса. Красавчик. Тот из двоих, что красивее. Мертвый. Задушен. Похищены его часы и бумажник.

— Часы и бумажник? — переспросила Кэти.

— Да. Ваш отец не удовольствовался всеми дарами, что получил в тот день. Или просто решил продолжить побоище. Люди такого типа уже не могут остановиться, когда войдут в раж. Когда почувствуют вкус крови. Когда их тяга к насилию смыкается с алчностью. В такие минуты они способны на самые низкие, самые жестокие поступки. Уж так они устроены. Всем известна его репутация. Прайс, конечно, тот еще мерзавец, но его сын был просто мальчишкой. Просто молодым парнем. А его шея, по описаниям, была буквально раздавлена — с такой силой сжал ее ваш Папа.

— Это неправда, — тихо произнесла Кэти.

— Неправда, вот как? — откликнулся Юарт. — Ты еще смеешь его защищать? Забавно. Очень забавно.

И опять он не имел в виду забавность как таковую. В его устах эти слова подразумевали: «Что за бред!», или «Не держи меня за дурака», или «Мне, как порядочному человеку, оскорбительно такое слышать».

— Вы даже не пытаетесь разобраться, — сказала Кэти. — Еще вчера вы были его другом, поздравляли его вместе с остальными, а сегодня спешите его обвинить.

— Он украл у меня пятьдесят тысяч фунтов!

— И поэтому вы обвиняете его в убийстве Чарли Прайса? Нет никаких улик, указывающих на него. Одни лишь слухи. По этим слухам, и только, он ради банальной наживы прикончил Чарли Прайса. Вы верите, что он прикарманил часы и бумажник, потому что верите в кражу пятидесяти тысяч из вашего сейфа.

— Он действительно украл пятьдесят тысяч из сейфа в моем доме!

— Но он не убивал Чарли Прайса. Это сделала я.

Юарт и Марта остолбенели. И я тоже остолбенел. Кэти молчала.

Через какое-то время Юарт подал голос:

— Ты юная девушка, Кэти. Ты можешь воображать себя большой и сильной, как твой отец, но ты всего лишь девчонка. Не надо морочить нам голову.

— Я сказала правду.