Она помотала головой:

– Нет, я так. По-моему, удар по голове – не причина смерти.

Когтев как будто обрадовался:

– Вот и мне показалось что… Что я, жмуров с разбитыми головами не видел?

– А тут… – сладким-сладким голосом подначила Арина, думая довольно сердито: что ж ты вчера-то молчал, милдруг, когда судмед тебе про удар по голове впаривал?

– Я бы поставил на удушение… – неуверенно предложил коллега, но тут же оживился. – Если вы про Лазаренко, который вчера тело осматривал, то дело он знает, просто… угрюмый, от него до вскрытия вообще мало чего можно добиться. А тут еще вы… Не любит он чужих.

– Кто ж их любит, – согласилась Арина и распрощалась. Почти обрадованная тем, что вчерашний судмедэксперт оказался не медицинской версией Баклушина – лишь бы выглядело все гладко, а там хоть трава не расти – а всего лишь осторожным педантом.

Выйдя на улицу, залитую полуденным солнцем, она опять поморщилась. Сладковатой приторной гнилью, казалось, пахло все вокруг: и пыльные гроздья черемухи у подъезда РУВД, и охапки поздней сирени, которыми торговали три бабули возле автобусной остановки, и даже собственные руки. Чего, конечно, быть не могло: сидела она у открытого окна, да и допрос длился не так уж долго. Но обоняние, вопреки логическим доводам, твердило свое «фу-фу-фу». Она собиралась после визита к соседям позвонить Плюшкину – или даже навестить его – спросить, дозволили ли ему проводить вскрытие Адрианы, но одна лишь мысль о морге сжала горло тошнотным спазмом. Ладно, успеется.

* * *

От дамы, ожидавшей Арину возле кабинета, попахивало той же сладковатой гнилью, хотя гораздо слабее. Значит, впечатленное встречей с, как его, Пивоваровым обоняние скоро придет в норму, обрадовалась Арина и, приветливо улыбнувшись, кивнула посетительнице:

– Здравствуйте.

Плюшкин подождет, мертвецы тем более, а свидетель – это свидетель. Интересно, на кладбище эта дама случайно показалась похожей на Карину Георгиевну – или всего лишь обстановка подействовала? Овал лица немного другой, но в возрасте около пятидесяти это не показатель: обвисание мягких тканей у всех происходит по-разному, да и пластическую хирургию никто не отменял. Зато разрез глаз и очертания рта – практически один в один. Что, впрочем, тоже ни о чем не говорит, если радикальной разницы нет, все отличия корректируются косметикой. Прически похожие, цвет волос тоже. И носы одинаковые. Да, сходство примечательное. Интересно, эта дама специально его подчеркивает?

Да что же это запах-то никак не отвяжется? Еще и у посетительницы духи… увесистые, вообще дышать нечем. Душный розовый аромат, приправленный чем-то острым или даже едким, моментально заполнил весь кабинет. Арина открыла окно, но помогло это не слишком.

– Значит, Полина Германовна Балаян? – механически переспросила она, перенося паспортные данные в бланк допроса. – Вы с Кариной Георгиевной случайно не сестры?

Та снисходительно улыбнулась:

– Нет.

Ну да, вспомнила Арина, Марат сказал «подруга семьи Лина». Подруга, не сестра вдовы. Да и она ли это? Лина – это от Полины? Или нет? Лина может быть уменьшительным и от Алины, и от Акулины, и от Элеоноры какой-нибудь. А может и вовсе быть самостоятельным именем.

– Вы пришли, потому что у вас есть важная информация по делу, так?

– Вы должны его посадить, – без всякого выражения заявила дама. Нет, не заявила – сообщила: Волга впадает в Каспийское море, сегодня солнечно, мне пятьдесят три года, вы должны его посадить. Выглядела она, кстати, не старше сорока. Следит за собой. И строгий бордовый костюм не из дешевых. И туфли…

– Его – это Гусева?

Дама не ответила. Как будто вопрос показался ей глупым или бессмысленным. Арина вздохнула:

– Итак, вы видели Марата Гусева на кладбище незадолго до эксгумации?

– Да.

– Возле могилы?

– Нет. У ворот.

– Но вам это почему-то показалось подозрительным?

– Он на фургоне приехал.

– Машина у него была – фургон, так?

Та кивнула. Тоже как-то безжизненно, словно автомат или кукла.

– Цвет, марка?

– Белый. Газель.

С белой «газелью» у Арины были связаны не самые приятные воспоминания. Но, с другой стороны, сколько в России белых «газелей»? Миллион? И ездить на такой – не преступление. Правда, у Марата в собственности никаких «газелей» не числится, ездит он – когда вообще ездит – на пожилом синем «форде». Но мало ли… Если посещение кладбища на подходящей машине – в легковушку-то гроб не запихнешь – единственная «улика», то это, друзья мои, и вовсе не улика.

– Что именно показалось вам подозрительным? – попробовала она еще раз.

Полина Германовна промолчала.

– Когда это было? То есть когда вы видели Гусева возле кладбища?

На провокационное «возле» дама не отреагировала, сообщив все так же безжизненно:

– Не помню точно.

– Ну приблизительно? Накануне эксгумации, за день, за два, за неделю?

– Не помню.

– Полина Германовна, но это же несерьезно. Да и в посещении кладбища ничего криминального нет.

– Вы должны его арестовать.

Женщина смотрела так требовательно, что Арине стало неуютно. Словно не она в собственном кабинете допрашивает – ладно, опрашивает – потенциальную свидетельницу, а ее, Арину, «потрошит» кто-то вроде давешнего «Смирнова». Хотя тот по сравнению с этой… Линой был практически плюшевым мишкой.

– На каком основании? Ваше свидетельство, простите, ни о чем.

– Он монстр! – глаза посетительницы, только что тусклые, вспыхнули темным огнем. Губы и брови дрогнули, лицо стало очень живым. Пугающе живым. – Его нужно остановить! – она даже начала приподниматься со стула. – Иначе он…

Дверь кабинета вдруг распахнулась, и внутрь ворвались еще две женщины, обе в крайне боевом настроении.

– Арина Марковна, не смогли задержать, – жалобно пробасил маячивший за ними сержант Сомов, дежуривший сегодня на входе. – Простите, я сейчас разберусь… Женщины, куда вы…

Она изобразила ладонью «назад» и сжала кулак, что должно было означать «стоп, подожди за дверью», надеясь, что Сомов истолкует эту комбинацию как «подожди за дверью». Стрелецкий недавно показывал ей сигнальные жесты, не то спецназовские, не то десантные. Неизвестно, правда, знает ли эти знаки Сомов, да и она эту азбуку усвоила далеко не блестяще. Но, даже если сержант ее не поймет, не драться же с ней явились непрошенные посетительницы?

Только после этого перевела на них взгляд. Взглянула – и зажмурилась на мгновение. Снова открыла глаза – нет, не мерещится. Перед ней стояли еще две копии Карины Георгиевны. Только одна на голову выше другой. И прически разные: у той, что повыше – «балетный» пучок на затылке, у второй – стрижка. Но в целом похожи. И костюмчики такие же. Строгие, почти классические, хоть и из легкой какой-то ткани. И цвета разного. Высокая – в огуречно-зеленом, та, что пониже – в бледно-желтом, как недокрашенный цыпленок.

И Полина Германовна на «свидетельском» стуле – в бордовом.

Красный, желтый, зеленый. Светофор. Хоть и перевернутый: бордовый внизу, огуречный выше всех. Но сочетание впечатляющее.

И зеленая уже открыла рот, чтобы к цветовой атаке добавить еще и звуковую.

– Стоп, – веско уронила Арина. – Дамы, вы кто?

– Мы увидели ее машину, – затарахтела желтая. – А она сюда приехала! Мы сперва…

– Стоп, – повторила Арина. – Это мой кабинет. И сперва, – она сделала паузу, – мне хотелось бы получить ответ на свой вопрос. Как вы проскочили мимо дежурных – ладно. Но – вы кто?

– Простите, – высокая дама виновато улыбнулась. – Ужасно. Даже неприлично. Меня зовут Джульетта Анатольевна, это Нора Измайловна, мы… – она вдруг замялась, но усмехнувшись, продолжила. – Мы фанатки. Театральные.

– Я увидела ее машину, – перехватила инициативу желтенькая Нора, – толкнула Джульетту, и мы поехали за ней. И когда она зашла сюда к вам, сперва поспорили…

– И в итоге решили последовать за ней и сюда, – завершила историю зеленая Джульетта.

– Но – зачем? – изумилась Арина.

– Потому что она все время врет! – они выпалили это почти в унисон.

– Вот как? – с сомнением произнесла Арина. – Вы даже не знаете, что именно она рассказывает.

– Ой, да какая разница! – затараторила Нора. – Наверняка пришла, чтобы про Гусева гадости говорить!

– Почему вы так решили?

– Потому что это ее любимая тема, – улыбнулась Джульетта. – Только что бы она ни рассказывала, у нее одна цель – Камиллочку свою ненаглядную уберечь!

– Камиллу Шумилину?

– Да! – опять хором.

Лина молчала, словно и не о ней говорили.

– От чего ее беречь? – осведомилась Арина.

– От всего! – Джульетта покрутила длинными пальцами.

– Допустим. Но разве это плохо?

— Я здоров, — сказал я.

Вивьен шевельнула поводья затянутыми в перчатки руками. Перебирая копытами, лошадь стала ко мне боком, и Вивьен повернулась в седле, глядя на меня сверху вниз. Я уперся ладонями в грязь, приподнялся и затем встал во весь рост.

— Вы нашли еще кого-нибудь? — спросил я, хотя и был уверен, что никто, кроме меня, при пожаре не спасся.

— Я видела фигуру.

— Кого?

— Я заметила огонь на холме прошлой ночью, его было видно из моих окон. Сперва я приняла его за новый костер и удивилась, что меня никто не позвал на собрание. Но потом поняла, что пламя чересчур велико. Чересчур для любого, даже самого большого костра. Тогда я надела пальто и пошла по дороге. С той стороны дул ветер вместе с дымом. Прямо мне в лицо. На какое-то время пламя исчезло из виду — все затянул густой дым. Но потом я подобралась ближе, насколько могла терпеть этот жар, и увидела ваш дом. Он был весь в огне. И я увидела тебя — то есть я сразу подумала о тебе, заметив кого-то бегущего прочь по склону холма, бегущего во весь дух. Я бы последовала за тобой, но в ту минуту просто не смогла себя заставить. Стояла там и смотрела на пламя, смотрела на то, как рушится дом. Мне показалось, что внутри мелькают люди, но в этом я не уверена. Со зрением было неладно, — должно быть, дым разъел глаза. Я не знаю. Не знаю, как такое возможно. А когда пламя почти угасло, уже долгое время спустя, мне привиделась фигура, возникающая из пожара. Я понимаю, что этого быть не могло. Но перед моими глазами вдруг появилась тонкая фигура. Дело было уже на рассвете.

— Кто?

— Не имею понятия, — сказала она. — Я вообще не уверена, что это происходило в действительности.

— Это была моя сестра?

— Сказала же, не знаю. Я не знаю, что там увидела. Просто какой-то образ, а сейчас это лишь воспоминание о том образе.

— Но это могло быть и на самом деле.

— Не исключено. — Она внимательно смотрела на меня со своей высоты, но я не решался ответить на этот взгляд.

— Сам не пойму, почему я удрал.

— Тебе ничего не оставалось, кроме бегства.

— Но я их там бросил.

— Тебе больше ничего не оставалось, Дэниел.

— Перед тем Кэти велела мне бежать.

— И она была права.

Мне казалось, что пруд ритмично покачивается из стороны в сторону. Чтобы выйти из этого ритма, я вгляделся в умирающий ясень на противоположном берегу. Он стал уже слишком сухим и хрупким, чтобы сгибаться под ветром.

Помолчав, она сказала:

— Ты можешь перебраться ко мне.

На сей раз я поднял глаза на Вивьен. С ее стороны это был широкий жест.

— Спасибо, но у меня есть своя семья.

С минуту мы простояли неподвижно, все трое: Вивьен, ее лошадь и малахольный парнишка пятнадцати лет.

— В какую сторону она пошла?

— Дэниел, я не знаю. Та фигура, реальная или нет, вроде направилась к железной дороге. Вскоре после того я бегом вернулась домой, оседлала Дейзи и начала искать тебя. За подлинность того, что видела, ручаться не могу.

— Значит, к железной дороге?

— Вроде бы.

— А потом куда?

— Этого я не заметила.

Я кивнул. Огляделся, проверяя, не оставил ли я что-нибудь на земле. Там ничего не было, только небольшое углубление в том месте, где я спал. Я ничего не принес с собой. Мне нечего было отсюда уносить. Непонятно, с какой стати я вдруг начал затирать ботинком свои отпечатки на песке. Я не оставлю следов, никаких следов. Ни один охотник меня не выследит.

— Ну, тогда я пойду, — сказал я, обращаясь к Вивьен и отчасти к Дейзи.

Дейзи моргнула длиннющими ресницами. Вивьен взволнованно вздохнула:

— Не забудь о моем предложении, Дэниел.

Я пошел прочь от водоема, прочь от этой женщины и ее лошади, следуя примерно тем же путем, каким прибыл сюда прошлой ночью.

Нечего и говорить, что мысль о возвращении к нашему дому на холме вгоняла меня в дрожь. Я смотрел вниз на свои ноги — на то, как они делают шаг за шагом. Как они сгибаются в коленях, как шлепают ступнями по земле, как отталкиваются носками.

Я не оглядывался, хотя пару раз до меня донесся топот гарцующей на месте лошади: Вивьен все еще была там и смотрела мне в спину.

Примерно через полмили я добрался до деревянного мостика через канаву — всего-то четыре доски, скрепленные ржавыми скобами. После ливня канава была заполнена водой. В этих краях наводнения случались регулярно. Во время зимних оттепелей и после летних гроз бурные потоки устремлялись с холмов на равнину.

Только тут я вспомнил, что ночью был сильный дождь. Он продолжался все время, пока я шел, но я его почти не замечал. А между тем ливень был изрядный. И теперь мне вспомнились тугие, хлесткие струи, низвергавшиеся с небес, когда я перемещался по открытой местности. Летний потоп. Я бежал под дождем и потом уснул под дождем. Моя одежда все еще была мокрой. И уровень воды в пруду сильно поднялся. Настолько сильно, что утром волны начали подбираться к моему лицу, хотя лежал я довольно высоко на береговом откосе.

Я прибавил шагу. Потом перешел на бег. Вся местность была пропитана сыростью.

Та фигура, которую видела Вивьен. Это могла быть только Кэти, неким чудесным образом спасшаяся из огня и направившаяся к единственному ориентиру, какой смогла распознать в этой дымовой завесе, — к железной дороге.

Я бежал и бежал. Над холмом клубилось облако из смеси дыма, летящего пепла и густого пара. Оно заполняло собой пустоту, образовавшуюся на месте нашего дома. И я даже был этому рад, поскольку облако хотя бы на первое время скрыло от меня отсутствие того, что в течение одного счастливого года служило нам жилищем.

Подойдя ближе, я разглядел горелые остатки перекрытий и стропил среди голых зачерненных камней. Я разглядел тлеющие головешки повсюду вокруг дома, вплоть до опаленных деревьев на краю рощи. В жизни не видел такого количества углей в одном месте. Это была чернота нового для меня типа: сгустившаяся, уплотненная, непроницаемая.

Я двинулся дальше. У меня не было желания детально обследовать пожарище: даже думать не хотелось о том, что я могу там найти. Кроме того, я спешил к железной дороге — в ту сторону, куда могла уйти моя сестра. Когда я проходил мимо сгоревшего дома, мимо испепеленного курятника, мимо покрытых сажей овощных грядок, мимо ясеневой рощи, меня нещадно жалили искры — болезненное напоминание о том гибельном огненном аде. Они вились надо мной, как чайки над траулером во время лова. Для них это было последней попыткой, последним шансом отведать живой плоти, устроить прощальный ужин, прежде чем, как другие до них, угаснуть на сырой земле. Я шел вперед сквозь этот хоровод искр.

Наконец я добрался до железной дороги. Два пути. Четыре стальные полосы, прямые, как струи дождя, тянулись с севера на юг. Связующая нить между магнитными полюсами. Деревянные шпалы потемнели от влаги. Щебеночный балласт выглядел гладким и лоснящимся. Я вскарабкался на насыпь по скользкой траве и остановился над дренажной трубой. Посмотрел влево, посмотрел вправо. Нигде никого не увидел. Но если Кэти вправду выбралась из горящего дома и дошла до железной дороги, ей не было резона задерживаться здесь. К этому времени она уже могла уйти очень далеко. Я посмотрел влево и посмотрел вправо. На север, в Эдинбург, или на юг, в Лондон? Я сделал выбор и отправился в путь.

VI

Он катит прочь на своей дребезжащей колымаге, и я перестаю о нем думать. Теперь я поглощен ожиданием.

Я жду на вокзале. Не в самом здании, а у сплетения рельсов, по которым в этот город со всех направлений стекаются пассажиры и грузы. Я наблюдаю за приезжими и отъезжающими. Тут есть и другие люди, вроде меня, которые так же подолгу сидят близ путей, ночуют в кустах или всяких привокзальных строениях. Я развожу костерки и готовлю еду из того, что удается найти или поймать.

Но я знаю, что нахожусь тут лишь временно. Я нахожусь в ожидании.

Временами я покидаю свой наблюдательный пост и брожу по городу. Здания здесь построены из более темного камня, чем в наших краях. Карьер, где брали этот камень, был вырублен в иных скальных породах. Прежде я не знал, что города могут так сильно отличаться друг от друга. В моих городских воспоминаниях сохранились только белый известняк и красный кирпич. Замечая в отдалении высоких женщин с темными волосами, иду следом, догоняю и заглядываю им в лицо, всякий раз убеждаясь, что обознался. Так проходит мое время.

Некоторые из людей у железной дороги заводят со мной разговоры, задают вопросы. Любознательность незнакомцев.

Мелкие мошки вьются среди слепней, вьющихся среди жуков. И весь этот рой вращается вокруг незримого центра, как электроны вокруг ядра. Пчела-одиночка курсирует ниже и прерывает свое странствие, чтобы исчезнуть в высокой траве. Бледные мотыльки кажутся подвешенными в мареве; их крылья озаряются светом, тускнеют и озаряются вновь при каждом взмахе, в попытке предотвратить неизбежное нисхождение.

Благодарности

Благодарю сотрудников литературного агентства «Артеллус», прежде всего Лесли Гарднер и Деррила Самаравиру. Спасибо Бекки Уэлш за ее терпение, дотошность и готовность рискнуть и за то, что разглядела потенциал в моей черновой рукописи. Спасибо всем остальным людям в издательстве «Джон Мюррей», включая Тома Даксбери и особенно Яссина Белкасеми за тот энтузиазм, с которым он отнесся к данному проекту.

Благодарю моих первых читателей: Алистера Билби, Софи Говард, Карлу Сатрен и Лайзу Гирдвуд.

С благодарностью и любовью хочу упомянуть Кэролин Мозли, Гарольда Мозли, Оливию Мозли и Нила Джонсона.

И огромное спасибо Меган Гирдвуд, без поддержки которой я бы никогда не закончила этот роман и тем более не осмелилась бы предложить его вниманию издателей.