– Садитесь, коллега. Барышня, а вы сюда на диванчик. Давно я с барышнями красивыми рядом не сидел, – голодающий старичок кокетничал.
Кате он напомнил чем-то Махатму Ганди. И плед на плечах!
– Так что вы хотели нам сообщить, Максим Петрович? – Под полным тоски взглядом Гущина она вынуждена была взять беседу в свои руки.
– Двадцать пятое июля, – старичок вздел палец вверх. – Как сейчас помню. Вечером понаехало их к отделению – машин из Москвы – тьма-тьмущая. Несколько к его даче прямо отправились, но остальные возле милиции остановились. Не хотели шума на больших дачах.
– К чьей даче приехали машины?
– Его.
– Кого?
– Двадцать пятое июля – это когда он того… это самое… умер.
– Кто? – терпеливо спросила Катя.
– Дунаевский. Исаак. Дуня, как его на больших дачах они все звали. Машины-то знаете, с какими номерами? Лучше не знать. И меня наш дежурный сразу к ней домой послал. К Клавдии Кузьминичне. Я и побежал бегом. Вызвали они ее туда. Она ведь это… ну это самое… как я потом понял – недреманное око.
Катя слушала внимательно. Первомайская, оказывается, информацию негласную поставляла и на своих знаменитых соседей по поселку, однако…
Полковник Гущин украдкой глянул в свой смартфон.
– Пятьдесят пятый год, да? Максим Петрович? – спросил он.
– Двадцать пятое июля!
Полковник Гущин поднялся.
– Хорошо, мы поняли. Спасибо вам за сведения. Конечно, это было очень давно. Смерть Исаака Дунаевского. Эти события уже история. Хорошо, что вы помните все это, Максим Петрович. Еще раз хочу поблагодарить вас.
Он глазами показал Кате – уходим отсюда. Быстро.
Старичок молча зорко наблюдал за ними, посверкивая очочками. Они раскланялись вежливо и направились к двери.
– А чего всколыхнулись-то? – спросил старичок. – Ишь ты, торопыги. Как куры с насеста – порх! Куда вы? Я только начал.
Он поманил их пальцем и указал на диван и кресло. Когда они снова уселись, он задушевно сообщил Гущину:
– Вот доживешь до моих лет, парень, станут обращаться с тобой все как с маразматиком. Словно и мозгов-то уже нет. И память как решето.
– Ну, Максим Петрович, мы просто…
– Клавдия-то Кузьминична старше меня, она-то хоть в разуме была эти годы? Соображала?
– Она соображала, Максим Петрович, – заверила его Катя.
– Она всегда соображала. И ходы умела искать нужные. Знакомства. Мы-то вот тогда с ней и познакомились – в пятьдесят пятом. Ну, сначала-то, конечно, кто я такой был для нее? А как начальником ОВД стал в семидесятых, она про меня вспомнила. Обращалась ко мне. По самым разным вопросам – с ГАИ помочь насчет машины и номеров, она тогда «Волгу» себе купила. Потом достать что-то в совхозе «Московский». У них там было спецобеспечение в «Московском писателе», в «Светлом пути» – свой магазин с дефицитом разным. Но дефицит – это ж такое дело. Всегда его мало. А в совхозе-то все свежее, с грядки прямо. Особенно если к праздникам, к торжествам. Так что общались мы с ней все те годы, что я работал. Умная баба была, прожженная, хоть и сказочница детская. Ну, потом времена изменились – это я уж на пенсию ушел и стал председателем совета ветеранов. Прежняя-то жизнь и у нас, и там, на больших дачах, закончилась. Она – Клавдия – смириться с этим не могла. Но мы долго с ней не виделись. А потом она мне вдруг позвонила и буквально умолять начала помочь ей. День тот двадцать пятое июля. Я еще поразился – такое совпадение.
– А что это за день был такой? – спросила Катя.
– Когда детей убили. Утопили в реке.
Старичок Максим Петрович умолк, пожевал губами.
– Деда, ты что-то путаешь, – вздохнул начальник УВД «Максимка». – На Пыхтинском пруду, что ли? Не было ничего такого.
Максим Петрович смотрел в пустоту.
– Двоечник-то мой, внучок, наглый стал, – пожаловался он Кате. – Вот так все время со мной теперь – деееееда, ты что-то путаешь. Деееееда, сырничков покушай. Деееда, таблеточки прими. Не сметь меня перебивать, молокосос! – Старичок грохнул ходунками об пол. – Двадцать пятое июля – проверьте по своим картотекам. Детей убили, утопили на Истре. И она к этому причастна была.
– Клавдия Первомайская? – спросила Катя, чувствуя, что все внутри у нее замирает от дурного предчувствия.
– Ее дочка. И подруги ее.
– Подруги?
– Они вместе там были. На Истре. Я звонил тогда приятелю своему – коллеге, он тоже на пенсию тогда уже вышел. Там черт знает что нашли – кострище в лесу и еще разную жуть какую-то. А детей из воды достали. Мертвых. Клавдия примчалась ко мне. Умоляла помочь дочку Вику как-то из этой истории вытащить. Вроде как она не виновата ни в чем. Она молодая была, наркотиками грешила. Ну, я позвонил в Истру – только потому, что это она умоляла. Не очень-то во все это мне влезать хотелось. Сами понимаете – убийство детей.
В машине Катя и Гущин долго молчали.
– Вот то, о чем мы не знали, Федор Матвеевич.
Гущин смотрел на часы на приборной панели. Они показывали девять вечера.
– Они там, на Истре, и ночью архив поднимут, – Катя настойчиво гнула свое. – Вы же не собираетесь после того, что мы услышали, ехать домой спать? Детоубийство. Они по дате данные поднимут – двадцать пятое июля.
Машина начальника УВД мигнула фарами – помощь нужна? Мне с вами?
Гущин опустил стекло, поднял руку, покачал головой – нет, это уже наши дела. Резко развернул джип в тихом дворе девятиэтажки.
И они взяли курс на Истру.
Глава 17
Странное дело
Уголовное дело как документ поразило Катю. Оно кардинально отличалось от всех иных уголовных дел, где в роли жертв фигурировали дети. Оно не было ни объемным, ни многотомным, как все подобные дела. Всего один том, и тот не очень толстый.
Уголовное дело было странным. О чем Катя не преминула сообщить полковнику Гущину.
В Истринском УВД для них подняли и компьютерный банк данных, и старую бумажную картотеку, и архив нераскрытых дел. И это в одиннадцать вечера! Катя подумала: это только он может вот так – Гущин. Все организовать быстро, всех выдернуть из теплых постелей, заставить пахать. И это при том, что официально дело Первомайских уже закрыто. Авторитет Гущина среди профи, конечно, зашкаливает – его уважают в области и готовы многое делать, когда он об этом лично просит. Вот и на этот раз. Уголовное дело ночью нашли в архиве. Сразу понятно: если хранится на месте, значит, глухой висяк. Нераскрытое детоубийство.
Однако странные вещи открываются…
При свете настольной лампы в темном кабинете Гущин листал дело. Катя увидела первые фотографии и… отвернулась. Невозможно было на это смотреть без слез.
– Брат и сестра Сонины. Наташа и Сережа. Мальчику три, девочке пять, – Гущин охрип, глядя на фотографии из морга.
Фототаблица со снимками места происшествия. Катя заставила себя – давай, смотри, это твоя работа, ты должна!
Черно-белые фотографии – тихая речная заводь, почти сказочного вида. Хвойный лес на противоположном берегу, заросли ивы. Деревянные полуразвалившиеся мостки, уходящие далеко в воду. Никаких лодок у мостков. Фотография водолаза в маске. Это вызванный в помощь для поиска утопленников.
Река Истра… Краса Истра… Она и ее долина поражают живописностью окрестностей, как пишут все путеводители по Подмосковью. Благословенные места.
Утопленные дети…
Катя глянула на дату – да, точно, двадцать пятое июля. А поиски детей начались двадцать шестого.
– Все это произошло за полтора года до рождения Анаис, – сказал Гущин, подсчитав. – Что Эсфирь нам говорила? Не это ли она имела в виду?
Катя перевернула страницу. Осмотр места происшествия. Речной берег, все та же заводь, те же мостки. Следом шла еще одна фототаблица. Без пояснений – только пронумерованные фотоснимки.
Лесная чаща и поляна. Выжженный круг кострища в траве, обугленные бревна. Колода у костра. Деревянный чурбак, и на нем какие-то ошметки – вроде как куски мяса – шерсть, окровавленная плоть. Кол, врытый в землю у костра, и на нем…
– Черт, а это что еще за дрянь? – Гущин наклонился над снимком.
Отрубленная свиная голова, насаженная на кол. Огромная. Глаза животного закрыты, а пасть разверзлась точно в чудовищной дьявольской усмешке. Еще одно фото свиной головы – уже снятой с кола – внутри она выдолблена подобно колоколу – кости черепа и плоть изнутри удалены.
Крупный план – кострище, чурбаки и… палатка на заднем плане.
Далее шли допросы. Катя и Гущин углубились в их изучение. Допрос некой Галины Сониной. Возраст двадцать один год. Путаные короткие показания: «У нас с ним произошла ссора, он психанул». «Да, он выпил, и я тоже была нетрезвая. Я просто хотела попросить у него прощения и вернуть его домой». «Я побежала за ним, но он меня обогнал и сел в автобус до станции, тогда я побежала туда, на станцию, но там его не было». «Да, дети остались дома, я думала быстро вернуться обратно». «Да, дети остались одни дома, я не думала, что они уйдут. Они и раньше оставались, присматривали друг за другом. Я приказала им быть дома и никуда не ходить, это ведь уже вечер был». «Да, да, прекратите меня спрашивать, прекратите эти чертовы вопросы – да, да, да, да! Я плохая мать, я последняя сволочь, но прекратите это – у меня сейчас лопнет голова от ваших «как» и «почему»!»
– Это мать детей, – сказала Катя. – Путаные какие показания. Истерические. Понятно, что она в шоке, однако… Обратите внимание, Федор Матвеевич, на ее возраст: получается, что свою старшую дочку Наташу она родила в шестнадцать лет.
Следующим шел допрос некоего Олега Жданова двадцати одного года. Он показывал, что приехал к своей знакомой Галине Сониной в деревню Затон на Истре провести время и покупаться. Она жила вместе со своими детьми и матерью, которой в тот вечер дома не было – она уехала в Конаково на первую годовщину со дня смерти своей старшей дочери и ее мужа, погибших в автокатастрофе. Дома у Галины они проводили время, занимались сексом, выпивали, а потом между ними произошла ссора, и он, Олег, решил уехать. Он пошел на остановку, сел в автобус. Он понятия не имел, что Галина оставит детей и кинется за ним вдогонку. Да, они, конечно, оба были сильно пьяны. На электричку он опоздал, надо было ждать час, и он пошел в город в магазин купить пива. Там его и нашла Галина. Они поговорили, помирились, потом купили пива. Было уже очень поздно, а денег на такси до Затона у них не было. Поэтому они пошли в городской парк. Пили там, снова занимались сексом, проснулись только на следующее утро. С похмелья.
Допрос матери Галины – она вернулась домой из Конаково утром и обнаружила, что дочери дома нет, детей тоже нет, дверь дома открыта. Она встревожилась. Она знала образ жизни своей дочери. Бросилась искать детей, ей помогли соседи. Их дом почти у самого леса, и лес спускается к реке – к заводи под названием Затон. Там на берегу она обнаружила свой бидон, в котором были ягоды черники. Бросилась в лес, звала детей. Соседи вызвали сотрудников правоохранительных органов. А потом ее внуков достали из воды Затона.
После допроса бабушки детей в деле была подшита справка из больницы – диагноз «острый инфаркт миокарда». Следом шла копия свидетельства о смерти.
– Мать Галины… их бабушка скоропостижно умерла через сутки после того, как детей нашли мертвыми. Инфаркт… Не пережила такого. – Катя видела – каждый новый документ этого дела все мрачнее и страшнее.
Гущин открыл заключения судебно-медицинской экспертизы, читал очень внимательно. Катя скользила взглядом по строчкам. Мысли у нее перепутались, она никак не могла сосредоточиться.
– Причина смерти обоих детей – утопление. Вода в легких и дыхательных путях. Следов какого-то иного насилия нет, – сообщил Гущин. – Ни ран, ни следов побоев. Ни признаков сексуального насилия.
Подшитый конверт. В нем две прижизненные фотографии. Мальчик и девочка – совсем еще крохи. На другой постарше – белокурые и веселые. Мальчик Сережа толстенький, в курточке, девочка Наташа с тугими косичками и в джинсовом комбинезоне. Крепко держит брата за руку на фоне старого деревенского дома – этакая подмосковная избушка в три окна и чердак в кружеве деревянной резьбы.
И здесь избушка-зимовье во мраке лесном…
– Экспертиза обнаружила на руках детей и слизистой ротовой полости следы черничного сока, – читал Гущин.
Он на миг закрыл глаза.
– Тут еще одна экспертиза, – Катя указала на следующий лист. – Представленные на исследования женские волосы… Образцы… следы крови… По данным биологического исследования, кровь не принадлежит человеку, а принадлежит животным. Два вида обнаружено в представленных для исследования образцах волос – свежая кровь и свернувшаяся, большой давности. А это что еще такое, Федор Матвеевич?
Гущин открыл протоколы допросов. Катя подвинулась к нему.
Допрос некой Ангелины Мокшиной. Очень короткий. «Мы с подругами приехали на Истру отдыхать. Да, поставили палатку в лесу. Да, у нас был костер. Мы привезли с собой мясо. Что-то вроде пикника. Почему на ночь глядя? А мы так проводим время. Я не понимаю ваших вопросов… Ночь – это неплохое время, особенно летом. Ни к какому Затону мы не ходили. Я не знаю, о чем вы спрашиваете».
– А вот допрос Виктории Первомайской-Кулаковой, Федор Матвеевич! Смотрите, что она говорит: «Приехала с подругами на речку. Машину оставили… там стоянка… Это сестра Горгона знает место, я… что вы у меня спрашиваете? Я не ориентируюсь там, это сестра Горгона. Мы собирались там ночевать. Да, мы пили спиртное в ту ночь. Мы никуда не ходили. Я не помню… нет, может, куда-то мы и ходили… мы ходили, купались, плавали, переплыли речку, потом вернулись. Я не слышала никаких криков. Мы там были втроем. Мясо? Да, привезли с собой мясо. Надо же что-то есть. Да, и свинину тоже. Вы задаете странные вопросы, я не понимаю, о чем вы».
Третьим шел допрос некой Лидии Гобзевой. «Мы приехали в девять вечера. Машина? Это ее родителей, она водила – сестра Горгона… то есть Ангелина. Нет, я не была за рулем. Мясо? Это с рынка. Мы накануне купили в Выхино. Странный вопрос, для чего мясо – есть, конечно. Кролики? Ну, живые же лучше, чем… Да, мы купили на рынке трех живых кроликов. Да, мы собирались их там есть. И ели во время пикника. Свежее парное мясо. Я не понимаю, о чем вы спрашиваете? Кокаин? Я не принимаю наркотики. А при чем тут результаты экспертизы? Да плевать я хотела, что они там установили, ваши эксперты. Я с наркотой завязала, я… Я не стану на этот вопрос отвечать. Мы не ходили ни к какому Затону. Я не знаю, где это. Да, они купались в реке, плавали. Да, ночью. А что, нельзя? Вода была как парное молоко. Больше я ничего не помню».
– Это подруги Виктории, – сказал Гущин. – Лидия Гобзева и Ангелина Мокшина.
– А почему тогда сестра Горгона? – спросила Катя.
Гущин открыл новую страницу – еще одно заключение экспертизы. На этот раз наркология.
– В крови всех трех женщин – Гобзевой, Мокшиной и Первомайской-Кулаковой – обнаружена высокая концентрация синтетических наркотических веществ, – Гущин начал перечислять названия. – Это все психотропные лекарственные препараты. Таблеток наглотались до одури. Кроме того, еще и кокаин. Поэтому и первые показания их такие несуразные.
Рапорт сотрудника Истринского ОВД, обнаружившего палатку и кострище.
Рапорты сотрудников, участвовавших в подъеме тел детей из воды Затона.
Повторные допросы Ангелины Мокшиной, Виктории Первомайской-Кулаковой и Лидии Гобзевой.
Катя читала внимательно.
– Словно под копирку, Федор Матвеевич, – сказала она. – В одних и тех же выражениях очень скупо рассказывают. Словно они сговорились держаться вот таких показаний. Приехали на пикник на Истру на машине Мокшиной. Поставили палатку. Опять про мясо… где покупали… Снова про каких-то живых кроликов… Употребление наркотиков все три горячо отрицают, но тут вот Виктория… смотрите: «Я принимала свои таблетки, которые мне прописал врач. Поликлиника Литфонда, я там наблюдаюсь, как и моя мама, писательница Клавдия Первомайская». И опять она говорит: «Сестра Изида… то есть Лида, принимала свои лекарства. Мы пили лекарства. Мы не употребляли «колеса». И опять все три как в один голос: купались, пили алкоголь, а что, нельзя? Купались, плавали в реке. Где это место – Затон, не знают. Не ходили к мосткам. Не знают, что вообще есть там на берегу какие-то мостки. Насчет деревни Затон… проезжали, но не заехали. Поехали прямо на стоянку и в лес.
– Вот наконец и про детей, – Гущин ткнул в текст. – Это Ангелина Мокшина. «Мы не видели никаких детей на берегу. Не понимаю, о чем вы спрашиваете. Нет, мы все время находились на месте нашего пикника, да, ходили на берег плавать. Дерево? А, ну да, я вспомнила… Там такое дерево живописное. Знак? Какой знак? Я ничего об этом не знаю. Мало ли кто там чего на коре вырезал. Там же место популярное. Там же что-то вроде тарзанки – качелей над водой. Мы купались, ныряли. Там медленное течение. Река как бутылочное горлышко в этом месте. Ни к какому Затону мы не ходили. Потом, на рассвете, мы уснули. Нас разбудили ваши патрульные. Это они вели себя неадекватно, а не мы!»
Больше в деле не было никаких допросов.
Все словно оборвалось.
Последним шло постановление о приостановлении уголовного дела. Копии следственных поручений следователя прокуратуры сотрудникам уголовного розыска Истринского ОВД.
К внутренней стороне обложки был приклеен еще один плотный конверт. Гущин открыл его. Там были три фотографии, сделанные фотоаппаратом «Поляроид».
В отличие от черно-белых фотографий полиции, эти были цветные.
Катя рассматривала их с замиранием сердца.
Луч света – скорее всего карманный фонарь – направлен из темноты, чтобы выделить то, что фотографируют.
Огромное толстое старое дерево с узловатыми корнями, растущее на обрывистом косогоре, раскидистое, с расщепленным стволом, по форме своей напоминающее гигантский камертон. Кажется, липа, но, может, и старый ясень.
Косогор над темной речной водой. А к верхним ветвям дерева привязан толстый канат. И на нем, как на качелях, обнаженная гибкая молодая женщина с распущенными густыми темными волосами. Снимок сделан в тот момент, когда она отпустила веревку этих странных качелей, протягивая обе руки, словно в мольбе или экстазе, к ущербной луне, приклеенной к темным небесам над деревом и черной речной водой.
Второй поляроидный снимок запечатлел в круге света от карманного фонаря вырезанный на коре дерева крупный знак – ромб, а внутри него глаз-око. И все это перечеркнуто опрокинутым крестом с двумя перекладинами.
Третий поляроидный снимок изображал вообще нечто несусветное.
Абсолютно голая женщина на фоне костра – худая, измазанная кровью, с детским игрушечным барабаном, висящим на шее, в который она самозабвенно лупила деревянными прутьями. Лица не различить, потому что голову ее целиком, словно чудовищная невообразимая маска, закрывала отрубленная свиная голова. Та самая, которая была сфотографирована экспертами-криминалистами насаженной на кол.
Свиное рыло скалилось совершенно сатанинской улыбкой. А у ног бьющей в барабан женщины с напяленной на голову выдолбленной свиной харей – деревянная колода, и на ней корчился в агонии живой кролик, пронзенный металлическим шампуром, приколотый к деревянному кругу. Было в этом снимке, как и в том, со старым, зловещего вида деревом, качелями и луной на ущербе, что-то нереальное. Дикое, первобытное, пугающее до дрожи.
Катя перевернула снимки – никаких пометок, ни дат, ни пояснений.
Гущин пошел в дежурную часть, разговаривал с дежурным, но узнал, видно, мало, потому что был тот молод. Позвонил начальнику УВД. Зачитал фамилии из уголовного дела – следователя прокуратуры и оперативника, которые проводили допросы, а также патрульного из рапортов. И снова облом – и начальник УВД оказался не в курсе, переведен из Солнечногорска всего три года назад. И о событиях, которые произошли двадцать шесть лет назад, слыхом не слыхал.
Но обещал немедленно помочь, навести справки. Поднять срочно всех, кого можно.
Во втором часу ночи Гущину на мобильный позвонил начальник полиции общественной безопасности – из старослужащих.
– Федор Матвеевич, следователь прокуратуры Индеев, про которого вы спрашивали, он долго работал тут, в Истре, потом был прокурором, но он уже десять лет как умер. Я его застал уже прокурором. О деле про детей ничего не знаю, потому что я сам не из Истры. Другие фамилии тоже знакомые, оперативник – это Шерстобитов, он в то время был начальником уголовного розыска, и он долго работал уже при мне. Но он тоже умер несколько лет назад. Его сын Филипп Шерстобитов здесь работал в розыске, он молодой относительно. После развода с женой уехал из Истры и перевелся в центр лицензионно-разрешительной работы в Котельниках. Они сейчас к Нацгвардии относятся. А фамилия патрульного Осипов – мне отлично знакома, хороший сотрудник, он был моим замом почти десять лет. Он сейчас уже на пенсии, живет здесь, в Истре, я его утром к вам попрошу подъехать. Из всех, кого вы назвали, он один остался, кто участвовал в том деле.
– Вообще пока ничего не понятно, Федор Матвеевич. И выглядит все это дело с процессуальной стороны более чем странно, – сказала Катя, когда уже под утро, обалдев от чтения всей этой запутанной писанины, они решили найти место, где в пять часов можно выпить горячего кофе в ожидании важного свидетеля Осипова – бывшего патрульного.
Место такое нашлось в торговом центре. Там работало круглосуточное кафе.
Катя давилась горячим кофе. Странно, но спать не хотелось, хотя тело наливалось усталостью, как свинцом. Бессонницу порождала лихорадка, в которую они так внезапно окунулись, едва открыв это дело об утоплении брата и сестры Сониных.
– Теперь мы хотя бы знаем фамилии и имена подруг Виктории. Но в деле все обрывается.
– Надо поднять ОРД. – Гущин встал и принес им еще кофе, купил Кате слойку с яблоками. – Из этих документов мало что понятно, кроме того, что здесь, в этом райском дачном уголке, двадцать пятого июля творилась какая-то чертовщина. В результате которой утопили малолетних детей. В деле оперативной разработки должны быть пояснения и факты, добытые оперативным путем. Я запрошу спецхран.
– И надо разыскать мать детей – эту Галину Сонину. Я записала ее адрес. Деревня Затон, – сказала Катя. – Можем вместе с бывшим патрульным Осиповым к ней съездить.
Патрульный Осипов, ныне пенсионер, явился в УВД по зову коллег в семь утра. На его примере Катя поняла, что такое срок в двадцать шесть лет. Неумолимый бег времени. Кто сам был когда-то молодым двадцатипятилетним сержантом, теперь обрюзгший, лысый, краснолицый ветеран в отставке.
– Помню это дело, – объявил он, отвечая на вопрос Гущина. – Конечно, в память запало такое. Но там ведь так ничем и не кончилось. Не посадили их, тех шкур, которых мы в лесу задержали.
Гущин попросил его вспомнить все максимально подробно, насколько это возможно через столько лет.
– Как детей в воде нашли, я не видел, – сказал Осипов. – И у Затона я в тот день не был. Я один работал на патрульной машине, напарник мой в отпуске был – лето же, июль. Я так понимаю, что сначала не знали, что их утопили, этих малышей. Их искали по всей территории у деревни. И в лесу тоже. И вот меня начальник послал осмотреть участок леса – это дальше, вверх по течению. Там у деревни сразу лес начинается и тянется вдоль берега. Красиво там. Я машину оставил на берегу и пошел. Там еще наши были, прочесывали местность. И я вышел к дереву. Оно такое большое, – Осипов показал руками, – раскидистое, старое, и берег там обрывистый, не пологий, так что дерево прямо над заводью реки. И я увидел…
Утренний лес был полон звуков – щебетали птицы, где-то далеко на дачах жужжала электрическая пила. Над зеленой водой речной заводи скользили стрекозы. Раскидистое дерево – старая липа – создавало вокруг себя прохладную тень. К одному из верхних крепких сучьев кто-то привязал толстый черный канат, сделав импровизированные качели над водой. Но не эти качели привлекли внимание патрульного Осипова.
Жужжание мух.
Они роем кружились над толстым стволом дерева. На темной коре, как рана – надрезы, глубокие, в виде ромба со спрятанным туда овалом, похожим на всевидящий глаз, перечеркнутый линией с двумя перекладинами внизу. Этот вырезанный на коре знак и ствол вокруг него были густо измазаны…
Патрульный Осипов дотронулся до коры. Кровь, успевшая уже свернуться и протухнуть на солнце. Над ней роем кружили мясные мухи.
– Не по себе мне стало, – признался Осипов. – Я пистолет достал и связался по рации с нашими, сообщил об увиденном. Там была тропинка в чащу… Словно звери протоптали.
Тропинка уводила в глубь леса. Но отошел от берега и от дерева патрульный Осипов недалеко. Среди кустов мелькнуло что-то синее – он раздвинул ветви и увидел туристическую палатку. Она стояла на краю маленькой поляны, центр которой занимало огромное потухшее кострище. Вроде укромное местечко для отдыха и шашлыков, только мороз пробежал у патрульного по коже.
– Там, у костра потухшего, валялись чурбаки, а на них клочья мяса прямо со шкурой. Я подошел и увидел – голову, лапки. Кролики. Буквально на куски разорванные. Один кусок был пришпилен прямо к чурбаку шампуром. И там все было в крови – эти бревна и… На колу эта дрянь, вот как на этом снимке, – он ткнул на фото из таблицы в уголовном деле, – свиная башка. И мухи ее уже облепили всю. В костре кости валялись обугленные сожженные. И я… я черт знает что подумал тогда – дети ведь пропали… Я сразу подумал – их убили… А вокруг этого кострища в траве валялись они.
– Кто? – спросила Катя.
– Эти девки. Их было трое. И все полуголые. Одна совсем – которая брюнетка. На второй была лишь куртка-ветровка и ничего – ни белья, ничего больше. Третья одеялом была укрыта. Но тоже совсем голая. Я им громко сказал – встать, полиция! Но они и ухом не повели. Они были никакие.
– В смысле? – спросил Гущин. – Пьяные?
– И пьяные. Там бутылка валялась из-под водки и фляжка. Но в основном-то они обдолбанные были. Я брюнетку потряс за плечо, она только застонала – глаза закатились. Наркотиков нажрались до бесчувствия все трое. И еще одно я заметил – у них волосы были мокрые, ну словно они купались до этого. А у брюнетки в волосах сгустки крови. Над ней мухи тоже кружились, она их даже не замечала, наркоманка. Наши быстро туда подошли. Начали их поднимать, в чувство приводить. Потом следователь прокуратуры приехал и начальник розыска Шерстобитов. Они там все организовали. Весь последующий осмотр места. А меня с сослуживцами отправили девок в УВД отвезти. Хотели даже сначала их в больницу отправить – ну, чтобы в себя пришли от дозы. Но не отправили. Их допрашивать начали только к вечеру, когда это стало возможно. Детей к тому времени уже из Затона подняли.
– Может, еще что-то вспомните? – спросил Гущин.
– Это все. Я же в патрульной тогда был. А это дело на пару следователь прокуратуры и Шерстобитов начали раскручивать. Самые опытные наши. Но и им не удалось этим стервам убийство в вину вменить.
– А кто были эти стервы? – спросила Катя.
– Не знаю. Точно не из Истры. Приезжие. Одна у них была за главную – эта брюнетка, – Осипов ткнул в жуткое фото, где женщина со свиной головой била в детский барабан. – Она самая. Сестра Горгона. Это они ее так называли между собой. И наши потом с их подачи. Она вроде ведьмы, что ли, была или экстрасенши… Почему у нее в волосах кровь-то я заметил – потому что она на себя свиную башку там у костра напялила. Видите? Это обряд какой-то был. Черная магия. Наши потом об этом судачили. Дети-то маленькие им потребоваться могли во время этого шабаша.
Полковник Гущин попросил его проехать с ними в деревню Затон – показать, где это. Начинать поиски надо было с матери детей. От Истры ехали довольно долго, свернули с федеральной трассы на проселочную дорогу. И сразу увидели дома. Лишь те из них, которые подходили к дороге, выглядели новыми, с ухоженными участками. Дальше к лесу заброшенные участки и деревенские дома – черные гнилые скворечники. Полное запустение. Через лес прокладывали просеку. Гущин сверился с адресом. Это здесь. Но в домах никто не живет.
Катя увидела за повалившимся забором дом с фотографии – деревенский подмосковный с чердаком в резьбе. Он выглядел как старые руины. И стекла разбиты.
Они вернулись к дороге. Час еще был относительно ранний, на одном из ухоженных участков возле машины возилась супружеская пара, укладывала в багажник корзины с яблоками. Катя окликнула их через забор, представилась. Спросила, не знают ли они среди своих соседей по деревне некую Галину Сонину.
– Ой, да это же… это сто лет назад, – хозяйка машины и яблок удивилась. – Это там. Они жили здесь, да. Но это было бог знает когда, я еще в институте училась. Я Галю помню, и мать ее, и старшую сестру. Она потом уехала, вышла замуж. А Галя жила с матерью.
– У нее дети утонули в реке.
– Да, я слышала. Но это было не при мне, я тогда училась в Москве. Такая трагедия, конечно…
– Не знаете, где можно найти Галину сейчас?
– Так она же умерла уже лет десять как, – женщина щелкнула себя по горлу. – Это самое дело. Она пила сильно. Дом запустила. Там у нее чуть ли не бомжи жили. Конечно, после такой трагедии можно понять, но… она и раньше вела разгульный образ жизни.
– А в их дом кто-то приезжает? Родственники?
– Не видела никогда. Там все сгнило давно, и света у них нет, провода энергокомпания срезала. И покупателей нет. Тут у нас вокруг-то все застроено, а в Затоне нашем участки дачники не покупают. Видели там просеку? Это отель построили большой на берегу реки с пляжем. Они дорогу к себе прокладывают. Слух идет, что как раз и по половине деревни она пройдет. Так что это бросовые земли сейчас.
– А заводь Затон, где она на реке? – спросила Катя. – Далеко отсюда?
– Да нет, вон туда идите по нашей улице к лесу, и сразу на берег выйдете. Там уже коттеджный поселок. Там ничего от старого не осталось.
Втроем вместе с Осиповым они прошли по деревенской улице. Берег реки. Никаких мостков. Все давно кануло в Лету за много лет. Справа среди поля виднелись новенькие кирпичные коттеджи. Слева начинался лес. На другом берегу все тоже было уже застроено добротными домами за высокими заборами.
– А когда-то было тихое место, – заметил Осипов. – Река, болотца и черники полно в лесу.
– А то место с кострищем далеко отсюда? – спросил Гущин.
– Это туда вверх, пройти надо.
Они побрели по берегу реки. Пляжа никакого, берег глинистый. Река в этом месте вся заросла кустами. Изгибалась и была совсем узкой. На противоположном берегу шла сплошная дачная застройка. Но дома находились на удалении от реки из-за весенних паводков.
Заводи – берег обрывистый, приходилось обходить эти места, углубляясь в лес.
– Течение здесь есть, – Гущин смотрел на воду. – Тела детей течением могло к Затону отнести.
Они прошли метров триста.
И Катя увидела дерево на берегу.
Все изменилось, обратилось в прах и тлен, появились новые декорации – дома, дачи, коттеджи, дорога, просека. Лишь оно одно осталось неизменным.
Дерево. Катя сразу его узнала. Старая, очень старая раскидистая липа с расщепленным стволом в виде камертона. Она росла и зеленела, сея вокруг тронутые сентябрьской желтизной листья. Никаких качелей на ветвях, конечно… Это все тоже в прошлом.
Гущин смотрел на огромное дерево. Подошел к стволу.
– Здесь был знак вырезан?
Осипов тоже подошел, дотронулся до коры.
– Здесь. Только все затянулось уже… Нет, вот борозда и тут… ромб… ничего другого уже нет. Столько лет, что вы хотите.
Столько лет…
И все мертвы в этом Затоне…
Он указал направление, где когда-то вилась тропинка. Но сейчас сплошные густые заросли. Они продрались через них. От поляны для шашлыков осталась лишь небольшая проплешина, все вокруг заросло кустами.
– Сюда никто не ходил с тех пор, местные чурались, избегали. Слухи-то шли. Такие слухи. А туристы про это не знают, – Осипов оглядывал заросли.
Они снова вернулись на берег к дереву.
– А там что раньше было? – спросил Гущин, кивая на противоположный берег, где среди деревьев виднелись новые дачи. – Дачный поселок?
– Это все новая застройка. Там участки и дома выставлены на продажу. А в те времена там был тренировочный полигон внутренних войск. Пересеченная местность, лес, река. Огромный полигон в несколько гектаров. Там дальше была военная часть, тоже внутренних войск. И несколько дач генеральских у реки. Но все это было, когда я еще в школе учился. В девяностых полигон у военной части забрали. В то время это стало просто заброшенной территорией. Военные нам тогда с поисками детей помочь не смогли – обычно-то все подключаются сразу при таких делах. Но у них там аврал был у самих. Дезертиры из части накануне сбежали, так что им тогда было не до наших проблем.
– То есть в те времена это было место весьма уединенное, тихое? – снова уточнил Гущин.
– Конечно. Тут река была да лес. Думаете, эти стервы стали бы справлять свой шабаш на людях? Нет, они выбрали это место специально. Тихо, безлюдно. Особенно ночью. Твори что хочешь.
Глава 18
Подруги
Материалы дела оперативной разработки, затребованные полковником Гущиным, нашлись в архиве на следующий день. Вернувшись из Истры, Катя отдохнула дома после бессонной ночи. Она снова встала поздно, послав накануне своему непосредственному начальнику – шефу Пресс-службы – честный мейл о том, что она собирает информацию по делу Первомайских, которое все считают завершенным, кроме Гущина. Начальник Пресс-службы ответил – принято, если раскопаешь сенсацию, которая и не снилась. В противном случае лишишься отпуска. Будешь работать в отпускной период в счет этих дней, потраченных на гущинские личные изыскания. Катя согласилась.
Во сне она видела дерево. Огромное и вечное, оно росло на берегу мертвого Затона, затеняя и солнце, и луну, разбрасывая корни, как щупальца. В отблесках жертвенного костра, словно рана, зиял на морщинистой древесной коре знак. И женщина со свиной головой неистово била в детский барабан… словно заклиная, призывая из тьмы…
Мимо идет пионерский отряд – сорок веселых смышленых ребят. Мальчик кричит им: «Возьмите меня!»… О нет, нет, нет, не зовите, не маните, не берите… О нет, только не это!
Дело об убийстве семьи Первомайских поворачивалось неожиданной и невиданной стороной. Катя была в смятении. И с трепетом ждала, что еще откроется им. Что хранит в себе дело оперативной разработки?
В спецархиве они с Гущиным ждали, когда сотрудник найдет в компьютере нужный файл и отыщет дело на полках. Оно тоже оказалось не слишком увесистым, однако подробным. И тоже странным.
Полковник Гущин в первую очередь обратил внимание на того, кто это дело вел более четверти века назад, а был это тогдашний начальник уголовного розыска Истры Шерстобитов – сам, лично. В ОРД имелись копии протоколов осмотра места происшествия – берега реки у мостков и лесной поляны с кострищем. Подшита была также и схема-план. Шерстобитов отметил на нем крестиком точное место на берегу у мостков, где бабушка детей обнаружила свой бидон с черникой. Отметил он и места произрастания этой самой черники. Указал место, где были костер и палатка, измерив расстояние.
«Во время осмотра дома Сониных выяснилось, что, уйдя из дома, мать детей не оставила им еды. Холодильник был пуст. Поэтому дети вечером уже в девятом часу отправились в лес за черникой, куда ходили и прежде, чтобы утолить голод».
Катя читала эти пояснения, и сердце ее сжималось. Карапузы трех и пяти лет… голодные…
Собиралась информация и на мать детей Галину, и на ее приятеля. О матери кратко: «С тринадцати лет состояла на учете в детской комнате милиции. Первые роды в шестнадцать лет. Отец девочки Наташи неизвестен, кто-то из одноклассников, сама обстоятельства зачатия не помнит, так как находилась в большой компании сверстников и в состоянии алкогольного опьянения». Мальчик Сережа родился от случайной связи на отдыхе на черноморской турбазе. Отец неизвестен. Знакомый Галины Олег Жданов – студент пятого курса МАДИ. К происшествию на реке отношения не имеет».
Далее шел подробный раздел «Подруги». И его Катя вместе с полковником Гущиным начала читать с предельным вниманием. Сначала в деле подшили конверт с несколькими фотографиями – черно-белыми, явно добытыми оперативным путем.
На первой – все та же женщина в маске из выдолбленной свиной головы, но на этот раз одетая во что-то наподобие античной хламиды. Бьет в барабан на фоне окна. Снято где-то в помещении. Кадр смутный, но можно заметить, что в помещении много людей. На следующей фотографии – странности: темноволосая женщина лежит ничком на каменном полу в каком-то заброшенном доме, раскинув руки крестом. На переднем плане возле ее головы череп и кинжал. А на заднем плане у стены, повернувшись к лежащей спиной, две женщины и двое мужчин. Они в обычной одежде, кто в джинсах, кто в куртке. А лежащая ничком – абсолютно голая. На третьей фотографии вид какого-то парка с античными статуями – то ли Петергоф, то ли Царское Село. На скамейке – все та же темноволосая женщина в брючном костюме. Курит. Глаза черные, густо накрашенные, взгляд пронзительный, как у гипнотизера.
Следом шла подробная справка: «Ангелина Мокшина. Из семьи дипломатов. Отец занимал руководящие посты в МИД в отделе внешнеэкономических связей. Умер в 1991 году. Мать инвалид. Ангелина с родителями долгое время проживала за границей в Швейцарии, Франции и Люксембурге. Окончила институт иностранных языков, работала в редакции издательства Внешторга. Два года назад основала так называемый Орден Изумруда и Трех, зарегистрированный как ООО – коммерческая организация с ограниченной ответственностью – и как оккультное образование, занимающееся устройством встреч адептов Ордена с последователями и клиентами, сбором пожертвований и взносов за экстрасенсорику и оказание различных услуг в сфере оккультизма и магии».
– Ну и тарабарщина, – вздохнул Гущин. – Коммерция пополам с колдовством. Их тогда, в девяностые, немало развелось, как, впрочем, и сейчас.
Начальник ОУР Истры Шерстобитов собрал подробный список выступлений Ангелины Мокшиной перед ее клиентурой за два года – в основном дома культуры, где проводились вечера Ордена Изумруда и Трех и продавались билеты.
«Сестра Горгона – она выбрала себе это имя сама. Остальным она присваивала имена уже по собственной воле, исходя из сведений, полученных о ритуалах Викки и языческих верований».
«В ближайший круг сестры Горгоны Ангелины Мокшиной входили сестра Пандора и сестра Изида. Они близкие подруги и единомышленницы».
«Сестра Пандора – Виктория Первомайская-Кулакова, дочь детской писательницы Клавдии Первомайской и однокурсница Ангелины по институту. Они также давние соседи по Внуково – семья Ангелины владеет дачей в поселке Внешторга, расположенном недалеко от поселков «Московский писатель» и «Светлый путь».
Катя читала сведения о Виктории, которые она уже слышала от Эсфири Кленовой. Начальник истринского розыска тогда проделал большую работу.
Последними шли сведения о третьей подруге, сестре Изиде – Лидии Гобзевой. Она познакомилась с Ангелиной и Викторией позже, была выпускницей Плехановского института, вела в Ордене Изумруда и Трех всю бухгалтерскую работу, подсчитывая суммы от продаж билетов на встречах с публикой, жаждущей оккультных чудес, и пожертвований от тех, кто за плату желал получить «талисман на удачу, богатство и денежное изобилие, талисман на вечную любовь, приворот любимого, поражение соперницы-соперника, талисман на здоровье и избавление от недугов, заговор Белой и Черной Викки» и прочие дела.
В особой справке-пояснительной начальник розыска Шерстобитов отмечал: «На первый взгляд налицо сплоченная группа обычных мошенниц, действующих на почве оккультизма и обмана. Но это не так. Что касается сестры Горгоны – Ангелины Мокшиной, то она глубоко верует в идеи, которые декларирует. По характеру решительная и целеустремленная, полностью контролирует подруг и клиентов с помощью проведения весьма необычных и драматично, театрально обставленных языческих ритуалов, в которых имеет место нанесение смертельных увечий живым животным – кроликам, поросятам. И манипуляции с тушами и отрубленными членами мертвых животных – свиней, которые покупаются на бойне и рынках».
Далее шла подшитая записка от руки: «Сведения, полученные от Z, нуждаются в тщательной проверке».
А следом еще одна: «Информация Z крайне противоречива».
И еще одна записка: «Сведения Z вступают в противоречие с прежней информацией и общей картиной, подтвержденной фактами».
– Здесь был информатор, – сказал Гущин, постучав по запискам. – Агент. Только вот чудно – опер истринский его таковым не обозначает. Это вообще-то против правил.
– Может, потому, что не доверял ему? – осторожно спросила Катя.
– Ну, на информаторов всегда смотрят в окуляры, однако… что-то тут не то. Я не могу понять, но чувствую. Обычно получение негласной информации – тем более по таком делу – о детоубийстве – оформляется очень подробно. А здесь даже псевдонима нет. Одна буква. И никаких сведений о том, что, собственно, представляла эта информация. О чем она была? И почему наш истринский коллега ей не доверял?
В конце имелась копия протокола о предварительном задержании на трое суток Ангелины Мокшиной в ИВС Истринского УВД.
– Они эту сестру Горгону все же закрыли на трое суток, – объявил Гущин. – Допрашивали ее и разрабатывали. И ничего. Никаких результатов. И никаких сведений. Этот информатор был не из камеры ИВС. Это какой-то внешний источник. А Горгону пришлось выпустить. И все. Дело на этом закончилось.
– Оборвалось, – сказала Катя. – У меня и при чтении уголовного дела было такое впечатление. И сейчас. Словно все обрывается. Словно на них там тогда, на следователя и начальника розыска, кто-то сильно нажал, чтобы расследование прекратили. Не Клавдия ли это была Первомайская, а? Недаром ведь она своего знакомого замначальника ОВД просила помочь дочь вызволить. Нашла пути, как всем им заткнуть рот.
– Если бы это были семидесятые или восьмидесятые годы, когда она весом обладала и связи имела, я бы тоже так подумал. Что это она постаралась. Но это девяностые, Катя. Тогда от нее все отвернулись как от доносчицы и стукачки, так много всего негативного о ней было опубликовано. Ее прежние кураторы и покровители были уже не во власти, не у дел.
– Старик нам сказал – она всегда умела найти ходы, – возразила Катя. – Может, и тогда нашла ради спасения дочери. Такое дело – утопление двух детей, и так кратко и недолго расследовалось – это невероятная вещь!
Гущин молчал, читал справки ОРД.
– Помните ту фотографию с деревом и качелями? – спросила Катя. – Здесь ее нет. А я забыть не могу. Это же она, сестра Горгона, там, на качелях. Сравните – этот снимок, где она сидит на лавке в парке у статуй. Здесь одетая, курит. Там голая под луной качается на веревке. И помните ее жест – вскинутые руки, она отпустила веревку, фотоаппарат поймал тот момент. Наверное, кто-то из подруг, или Виктория-Пандора, или эта сестра Изида, ее снимала в тот миг. Такое ощущение, Федор Матвеевич, словно она только-только что-то бросила в воду… Ребенка… детей… Как жертву. Жертвоприношение. Те кролики на чурбаках, убитые заживо, они ведь тоже были жертвой. И они наркотиками там накачались во время этого ритуала, как ведьмы… как пифии.
– Отыщем их и допросим, – Гущин закрыл ОРД. – Орден Изумруда и Трех – следы его не потерялись, я думаю. Специалистов запрошу по деструктивным сектам, там полное досье на всю эту публику.
Они подошли к стойке регистрации, возвращая документы. Сотрудник архива снова сверился с компьютером.
– Вот чудеса, – сказал он. – Двадцать шесть лет это дело пылилось на полке. И вдруг такой ажиотаж.
– А в чем дело? – спросил Гущин. – Его что, запрашивали до нас?
– Да. Вот дата. Четыре месяца назад был сделан запрос. И материалы выдавались для изучения.
– А кому?
– Капитан Филипп Шерстобитов, – зачитал из компьютера сотрудник архива. – Начальник отдела в Центре лицензионно-разрешительной работы Нацгвардии по Московской области. А до этого – старший оперуполномоченный Истринского УВД.
– А обоснование запроса?
– Исследовательская работа для книги Памяти о сотрудниках Истринского уголовного розыска. Его отец, как он написал в обосновании, работал в Истре на руководящей должности. И они готовят материалы для местного музея. Тут уже срок давности прошел по грифам, дело теперь это только «Для служебного пользования», остальные грифы секретности давно сняты. Поэтому ему дали ознакомиться, несмотря на то, что он в гвардию перевелся.
– Сын Шерстобитова, нам про него в Истре говорили, – вспомнила Катя, когда они покинули архив.
Гущин достал мобильный, нашел номер в списке.
– Сейчас мы его через его начальство разыщем. Надо узнать, чего ему вдруг приспичило все это поднимать из архива. Книга мемуаров, ха! Соврал бы что-нибудь получше.
Глава 19
Гвардеец
Гущин позвонил напрямую начальнику Центра лицензионно-разрешительной работы, которого давно и хорошо знал.
– Ну и как вы на новом месте? – спросил после приветствия.
– Не спрашивай, – ответил нацгвардеец. – Лыжи надо вострить из этой казармы.
– Разыскиваю одного вашего сотрудника – капитана Филиппа Шерстобитова, он из Истры перевелся к вам. У нас вопросы к нему по одному старому делу, которое расследовал еще его отец.
Пауза.
Катя, слышавшая этот разговор по мобильному – Гущин включил громкость, – насторожилась. Такая долгая многозначительная пауза…
– Опоздали вы со своими вопросами.
– То есть? – не понял Гущин.
– Умер он.
– Умер?! Так он же молодой, капитан!
– Застрелился, – понизив голос, сообщил нацгвардеец-начальник.
– Когда?
– Да вот уж три месяца как. Покончил с собой.
– А при каких обстоятельствах?
– Застрелился в своей машине на территории парка недалеко от квартиры, которую снимал в Москве. Записки не оставил, но нам и так все ясно.
– А что ясно-то?
– Он ведь на должность начальника отдела по контролю за вооружением пришел с перспективой повышения. Там медицинская диспансеризация обязательна. А он с ней все тянул после назначения. Ну а потом вынужден был пройти. Мне материалы поступили лично из службы безопасности – медики выявили, что он наркотики употребляет, причем давно. Кокаин. У него, видно, и в Истре были проблемы с этим. Но то же местная лавочка, его отца там знали, помнили. Ему просто дали уйти по-хорошему, тихо, без скандала, когда все это выплыло. Пожалели его. Ну а наркоман со стажем, ты же знаешь, что это такое. Долго прятать это невозможно. И с женой он из-за этого расстался. И из Истры уехал. Я с ним приватный разговор имел – предложил тоже уйти по-тихому, без скандала, отсюда. Рапорт написать на увольнение. Он сел и написал, отдал мне. Не скажу, что был расстроен или удручен. По нему не было видно. А после нашего разговора он и застрелился. Пистолет – его. Следы смазки, пороха. Чистое самоубийство. Ушел от позора.
– Федор Матвеевич, – Катя покачала головой.
Гущин спрятал телефон в карман пиджака. Вид – мрачнее тучи.
– Надо разыскать этих баб – сестру Горгону и сестру Изиду, – он о чем-то сосредоточенно думал. – Что-то мне все меньше и меньше это нравится. Куда ни ткнемся – одни покойники.
Катя пока решила с выводами подождать.
Глава 20
Горгона
Специалисты из отдела по борьбе с деструктивными сектами, как обычно, ответили на запрос витиеватой и подробной справкой. Катя вникала во все эти сведения с великим интересом. Полковник Гущин лишь морщился и вздыхал.
Орден Изумруда и Трех и конкретно сестру Горгону в отделе по борьбе с деструктивными сектами знали. Однако ничто из полученных сведений не было связано с происшествиями двадцатишестилетней давности в Истре.
Информация о самой Ангелине Мокшиной – Горгоне, собранная отделом, во многом перекликалась с данными начальника ОУР Шерстобитова. Однако адрес проживания был указан другой – не поселок Внешторга, а коттеджный поселок Ключи по Минскому шоссе. Деятельность Ордена Изумруда описывалась как «коммерческая» и «миссионерская» одновременно. Орден Изумруда базировался, согласно данным отдела по борьбе с деструктивными сектами, в основном на идеях так называемой «религии Телема», возникшей как оккультное течение еще в двадцатых годах прошлого века в «Аббатстве Телема» в фашистской Италии. То было прибежище одиозного колдуна и мистика Алистера Кроули, организовавшего на базе итальянского аббатства Спиритуалистический центр Телема.
Среди последователей религии Телема было немало знаменитостей – от Дэвида Боуи до Led Zeppelin. Ловкая и прекрасно образованная, знавшая языки дочь дипломатов, Ангелина Мокшина приспособила многие постулаты Телема под российские реалии, создав свою собственную оккультную организацию, главная цель которой, как подчеркивали спецы отдела, состояла в «аккумулировании значительных финансовых средств и вложении денег в бизнес, не связанный с оккультизмом».
О Виктории Первомайской-Кулаковой – сестре Пандоре – и Лидии Гобзевой – сестре Изиде – в справке вообще речи не было. Зато имелся длинный список из светских знаменитостей, бизнесменов и политиков, которые в той или иной мере были знакомы или контактировали лично с сестрой Горгоной и Орденом Изумруда. Складывалось впечатление, что Орден был этакой модной фишкой, которой увлекались в больших тусовках. Орден издал несколько книг и пособий по тренингам в области «самопознания» и «расширения собственных возможностей».
Но все это было уже в прошлом.
Вот уже более десяти лет Орден Изумруда не существовал ни как коммерческая организация, ни как «оккультно-миссионерская». А связано это было с тем, что…
– Черт, тут же уголовное дело, вот справка и копии! – воскликнул Гущин, просветлев. – Ну-ка, что там про эту Ангелину?
Однако сведения снова удивили: Ангелина Мокшина – сестра Горгона – проходила потерпевшей по уголовному делу о причинении тяжких телесных повреждений. Она стала жертвой жестокого избиения со стороны некоего Владимира Комоглотова – бизнесмена из Красноярска. Инцидент произошел девять лет назад, и дело было расследовано и направлено в суд. Комоглотов получил срок. Ангелине Мокшиной выплачивалась компенсация «в связи с утратой работоспособности».
– Что же это получается, она теперь инвалид? – Гущин хмурился.
Все снова запутывалось в какой-то непонятный клубок. И он начал звонить, наводить справки уже по этому уголовному делу о побоях и хулиганстве. Катя терпеливо ждала, что же из этого выйдет и куда они двинутся с Гущиным дальше.
– Едем, – объявил он. – Или пешком пройдемся, время пока в запасе есть.
– И куда?
– Ресторан «Генацвале» на Арбате.
– Ресторан?
– Миша нас приглашает. Миша Розенталь. – Гущин усмехнулся. – Он, оказывается, был адвокатом у этого сибирского Комоеда…
– Комоглотова?
– Ну да. Звезда столичной адвокатуры. И мой старый приятель.
– Адвокат?
– Миша – барин. – Гущин усмехнулся. – Но это называется – повезло. Это первая удача на нашем пути. Он кладезь информации, если, конечно, захочет ею поделиться. А ресторан грузинский.
На Старом Арбате Катя давно не была. Все как-то мимо, мимо. В общем-то это Мекка приезжих и туристов. Но и Старый Арбат показался ей каким-то призрачным. На фоне всеобщего зуда благоустройства, охватившего Москву в последние годы, Старый Арбат словно как-то полинял, растерял и свою прежнюю неповторимую ауру, и свой самобытный шарм. Все вроде на месте. И памятник Окуджаве… Но…
Все какое-то стало обтерханное. И эти немытые грязные витрины – признак времени. И чахлые вывески с надписями: «Русский лен» и «Фабрика Новая Заря». Дух свободы, что был всегда столь силен и заметен здесь, на этой улице, словно выветрился. Все как-то зачахло, ограничило само себя новыми рамками, турникетами и запретами. Нельзя петь… нельзя играть на скрипке… нельзя собирать толпу слушателей, исполняя «Времена года» Вивальди. Нельзя, нельзя… А то полиция заберет, скрутит руки… Больше двух не собираться… И вообще, проходите, проходите, граждане, чего рты поразевали. Тут не зоопарк.
Гуляющие все еще фланировали по Старому Арбату, созерцая то, что осталось. Фешенебельный лоск давно исчез, перекочевав на более модные и буржуазные столичные улицы – Никольскую, Дмитровку. Но зевакам из Сыктывкара и Тюмени все это было невдомек. Того, что замечали коренные москвичи, они не видели, их радовало и то, что осталось, – пешеходный Арбат, песики на поводках скучающих дам, хипстеры на самокатах…
Ресторан «Генацвале» на углу резко выделялся на общем обветшалом фоне своим вычурным фасадом – этакая помесь кавказской сакли – гнезда горных орлов и домика хоббитов. Дерево, камень и цветы в ящиках – они все еще цвели, не умирали, несмотря на утренние сентябрьские холода.
Внутри было пусто – тоже примета времени. Рестораны большую часть времени полупустые. Зато тишина и покой. Внутри все то же дерево и камень – уютные балкончики, приватные ниши, горбатые мостики через искусственный ручей, в котором снуют алые рыбки. Аромат хмели-сунели и жареного шашлыка.
Михаил Розенталь уже ждал их за столиком в глубине зала, в уютном приватном кабинете, отгороженном ажурной деревянной переборкой.
– Федя, сюда, сюда, кормой вперед корабль плывет, – у него был тоже баритон, как и у Гущина, только не такой густой. Но адвокатский, пропитанный стебной иронией.
– Миша, тут ногу сломаешь, столько всего наворочено, – Гущин в сумраке зала «Генацвале» страшился свалиться с мостка в ручей.
– Я вино заказал, ты за рулем?
– Пешком уйдем.
– А у меня шофер, – Михаил Розенталь встал из-за стола, приветствуя их. Ловко поймал Катю за руку и поцеловал ее пальцы. – Добрый день, рад знакомству.