Он отрицательно покачал головой.
— И еще многих расстреляют. Нас с тобой, например. Если схватят.
– А отпуск ваш как же?
— Гляди, гляди, возвращаются! Вон они!
– Есть еще немного времени, рапорт пока… контора пишет.
Преследуемые эскадроном драгун, надвигающимся от Буэн-Ретиро, и колонной пехоты, идущей от Пасео-де-лас-Делисиас, полдесятка горожан и четверо солдат, сбежавших из казарм испанских гвардейцев, — было пятеро, да одного, Эухенио Гарсию Родригеса, убили возле ограды Ботанического сада — отступают с боем по прилегающим улочкам, но все они в конце концов окружены. Так погибает приказчик табачной лавки Доминго Бранья Бальбин, пытавшийся уйти по крышам. Трое гвардейцев, бывших с ним, сумели спастись, перескочив через заборы и глинобитные ограды, четвертого же, севильянца Мануэля Алонсо Альбиса, привлекшего внимание французов своим мундиром, ранят в щеку, а когда он, выронив ружье, обнажает саблю, вторым выстрелом укладывают у задней стены Главного госпиталя. Вскорости и погонщик мулов Бальтасар Руис будет схвачен, а потом и расстрелян на Аточе. Прочие же, за которыми после выстрела из пушки, уставя штыки, гонятся французы, отбиваются холодным оружием без надежды на успех и падают один за другим. Дальше других успел убежать музыкант Хуан Баутиста Коронель, 50 лет, уроженец Сан-Хуан-де-Панама, но и он, пересекая сквер Антона Мартина, попал под картечь, разворотившую ему бедро и живот. Остальные члены этого отряда — Хосе Хуан Баутиста Монтенегро, Хуан Фернандес де Чао, галисиец из Мондоньедо и сапожник Хосе Пенья, 19 лет, оставшись без патронов и видя, что окружены со всех сторон, поднимают руки. К вечеру ближе все трое окажутся в числе расстрелянных на склоне Буэн-Ретиро.
* * *
– Вы когда про «беретту» говорите, имеете в виду одного конкретного человека.
А в расположенный на углу улицы Аточа и одноименной площади Главный госпиталь, где две тысячи французов спаслись сегодня утром от народной ярости, санитар Серапьо Эльвира, 19 лет, только что привел своего напарника, которому пуля раздробила два ребра, когда подбирали раненых на улице Антона Мартина. Эльвира передает его в руки хирурга, а потом бежит по коридору, ища среди заполнивших его раненых и умирающих еще одного санитара, который решился выйти на улицу. И в этот миг на лестнице появляется студент-практикант с криком:
– Да, не скрываю.
– Но, Федор Матвеевич, мы же говорили с вами о ней…
— Лягушатники хотят расстрелять пленных!
– Это все могло быть цепью совпадений.
Серапьо Эльвира вместе с другими несется вниз, а там сержант во главе своего взвода выводит сапера, санитаров, поваров и больных, которые утром предприняли попытку перерезать лежащих в госпитале французов. Не раздумывая, Серапьо хватает резак и бросается на сержанта, однако тот успевает выхватить саблю и ударом свалить юношу. Остальные солдаты занимают оборонительную позицию, но на них толпою кидаются служащие при кухне — в большинстве своем астурийцы, — больные и несколько практикантов. Помимо Серапьо один человек — Франсиско Лабра, 19 лет — убит, а его товарищи — Франсиско Бланко Энкалада, 16 лет, Сильвестре Фернандес, 32 лет, и Хосе Перейра Мендес, 29 лет, — ранены, равно как хирург Хосе Кирога, портомой Патрисио Космеа, дворник Антонио Амат и санитар Алонсо Перес Бланко, который через несколько дней скончается. Тем не менее французов удается оттеснить. Помощник повара Висенте Перес дель Валье, дюжий малый из Кангас, с вертелом в руках так яростно наступает на унтер-офицера, что тот бросает саблю и спасается бегством со своими людьми. Вслед им несется отчаянная брань.
– То есть как это совпадений?
— Не вздумайте еще раз сунуться!
– Капитан Филипп Шерстобитов мог действительно застрелиться сам, уйти от позора с увольнением и оглаской его пристрастий к кокаину. Горгону-Мокшину мог прикончить киллер, нанятый ее бывшим – тем, кто сейчас в колонии. Там же выплаты пожизненные за увечье, а так нет ничего.
Французы тем не менее суются и берут реванш. Пострадавший в схватке сержант — голова у него наскоро перевязана, а сам он исходит бешенством — возвращается с подкреплением — ведет за собой еще один взвод гренадер, вламывается на кухню и указывает на всех, кто отличился в недавнем бою. Босых и полуголых, выводят из госпиталя Переса дель Валье и пятерых практикантов. В памятной записке, посвященной событиям этого дня, их свидетель и очевидец, судья Педро Ла-Эра, укажет, что «в госпиталь никто из них не вернулся, и дальнейшая их судьба неизвестна».
– А ее сломанные пальцы? Пытки?
* * *
– Она могла удариться, когда падала. Мы могли все это неправильно интерпретировать, потому что та наша версия нас ослепляла. И что в остатке? Убийство семьи Первомайских. То, с чего мы и начали наш путь.
– Но в Лидию Гобзеву дважды стреляли! И там гильзы совпали! Это то самое оружие!
Капитан Луис Даоис размышляет над тем, как оборонять артиллерийский парк. Когда отворились ворота, значительная часть толпившихся у ворот людей, расхватав оружие, ринулась драться на улицах по собственному разумению, а многие вообще предпочли взять только сабли и штыки по причине слабого знакомства с устройством нарезного штуцера или гладкоствольной фузеи. Даоису, Веларде и прочим офицерам с трудом удалось задержать горожан, убедив их, что здесь они будут полезней. В завязавшемся пять минут назад живом споре, где холодная гордость Даоиса противоборствовала с пылкими доводами Веларде, сей последний выказал непреложную убежденность в том, что едва лишь в других казармах узнают про восставший Монтелеон, части испанской армии выйдут на улицу.
– Кто нам сказал про Арнольда-Дачника? – Гущин обернулся к Кате. – Она. Эсфирь. Мы увязли в истринском деле. Она это поняла. И могла подкинуть нам такой след. Они же соседи по поселку. Думаешь, она не знала, куда все эти годы наведывается Лидка-оторва? Ты же сама мне говорила – если остается лишь дело Первомайских, ее можно рассматривать как подозреваемую.
— Как можно драться с такими силами? — спрашивал артиллерийский капитан Хосе Кордоба. — Сколько нас? Раз-два и обчелся. Для чего все это?
– А капитан Шерстобитов? Он зачем-то ведь поднял из архива истринское дело! Зачем? Для чего ему надо было снова все это ворошить?
— Мы подадим пример и воодушевим других! — отвечал ему преисполненный упований Веларде. — Если для испанских офицеров и солдат понятие «честь» — не пустой звук, они не станут сидеть сложа руки и смотреть, как нас уничтожают!
– Он был наркоман, он мог вспомнить – мало ли что отец ему об этом рассказывал. Мог под этим соусом у Горгоны деньги вымогать на наркотик. Мог и убить ее, столкнуть с обрыва, если она ему в деньгах отказала.
— Ты и вправду так считаешь?
– Похоже на сказку, Федор Матвеевич.
– Да? А что ты предлагаешь?
— Я верю в это всей душой.
– Я… я ничего.
А вот осторожный Даоис, наделенный умом острым и скептическим, в этом сомневается. Ибо знает, какое вялое безразличие и разброд царят в испанской армии, знает и граничащую с трусостью моральную слабость высших чинов. И, принимая решение раздать народу оружие, был уверен, что в результате они останутся здесь одни. Движимые только честью — и ничем больше. И кроме того, мало есть в Мадриде мест, хуже приспособленных для того, чтобы держать в них оборону. Парк расположен в городской усадьбе герцогов Монтелеон, некогда давших ему свое имя, а потом по просьбе Годоя уступивших его для нужд испанской артиллерии: попробуйте отстоять от противника полмиллиона квадратных футов, обнесенных даже не стеной, а просто каким-то забором, высоким, но непрочным, раскинувшихся правильным прямоугольником на задах Рондас так, что с запада — улица Сан-Бернардо, с востока — улица Сан-Андрес, а с юга — Сан-Хосе. Парк, выражаясь военным языком, окружен господствующими над местностью высотами, и если из него увидеть что-либо, кроме отрезка улицы Сан-Хосе, можно только из окон третьего этажа, то вероятному противнику, поставившему наблюдателей на крышах соседних домов или просто на улице, весь Монтелеон предстанет как на ладони. Собравшиеся здесь люди, не считая, разумеется, горстки артиллеристов и волонтеров короны, понятия не имеют ни о дисциплине, ни о самых начатках военного дела, не обучены ни строю, ни стрельбе, не понимают команд. Но и это еще не все — как только что доложил сержант Росендо де ла Ластра, имеется лишь по десять зарядов на орудие, да еще двадцать впопыхах снаряжают сейчас, и, хотя пуль разнообразного калибра — в достатке, нет бумажных кульков-оболочек для картечи. Окинув безрадостным взором подобную перспективу, Луис Даоис должен признать, что возможность победы решительно исключена, а сопротивление не может быть продолжительным. Когда французы предпримут атаку, Монтелеон продержится столько, сколько позволит отчаянье его защитников.
Он сидел на подоконнике, прислонившись к стене. Закурил новую сигарету.
— Разрешите обратиться, господин капитан, — прерывает его размышления лейтенант Аранго. — Согласно приказу, орудийная прислуга распределена. Капитан Веларде разводит людей по местам.
– Все складывалось очень гладко. – Катя взмахнула рукой. – Вспомните – была ведь определенная логика во всем, что мы отыскали. Во всех событиях. И все они связаны с Истрой. Кроме самого главного – никакого убийства детей. Имел место несчастный случай. Это не месть…
— Ну и сколько же их у нас, людей этих?
– Катя, у нас разные подходы к этому делу. Разный взгляд. Я в этом убедился. Убедить тебя я не в силах.
— Чуть больше двухсот горожан стоят на улице перед парком. И к ним подходят жители квартала… Артиллеристы, которые несли тут караул раньше, волонтеры короны и человек шесть господ офицеров, приданные нам в усиление…
– А я вас, да?
— Стало быть, всего человек триста, — прикидывает Даоис.
– Ты пытаешься. Я это оценил.
— Да, примерно… Может, чуть больше.
– Мы столько всего перебрали, прошли такой путь, – Катя повторила это снова. – Но… я сейчас думаю… а вдруг было что-то еще? Не дети… Что-то еще. Чего мы опять с вами не знаем.
Вытянувшийся перед капитаном Аранго ждет распоряжений. Даоис, замечая, какая тревога застыла у него на лице в преддверии того неимоверного, что готовится сейчас, чувствует нечто похожее на угрызения совести. Молоденький офицер, ни сном ни духом не причастный к заговору, утром оказался здесь исключительно по делам службы, и ощущения его укладываются, вероятно, в формулу «без меня меня женили». Капитан не знает даже, что думает тот о французской оккупации, каковы его политические воззрения да и как вообще относится ко всему происходящему. Впрочем, важно лишь, что он исправно и ревностно исполняет свои обязанности. Все прочее — его судьбу, его будущее — в расчет принимать нечего. В конце концов, не он один сегодня в Мадриде не может выбрать, как поступить.
У Гущина зазвонил мобильный. Деловой звонок начальнику управления криминальной полиции. Хоть разорвись, хоть умри, а надо отвечать. И словно сигналом это стало! Как будто с той стороны весь уголовный розыск подслушивал под дверью – сезам открылся, и оперативники хлынули в кабинет, делая вид, что у каждого что-то срочное, неотложное, важное. А на самом деле – этакая неуклюжая мужская попытка… солидарность, сочувствие, желание подбодрить коллегу.
— Прикажите выдвинуть поближе к воротам две восьмифунтовые и две четырехфунтовые пушки, — говорит Даоис. — Вычистить, зарядить, изготовить к стрельбе.
Катя видела, что вся эта деловая привычная суета словно отгораживает сейчас Гущина от нее.
— Картечи нет, господин капитан.
Наши пути расходятся здесь…
— Знаю. Заряжайте обычными пулями. Всех калибров. И пошлите людей — пусть найдут старые гвозди, мушкетные пули или что там еще… Все годится. Даже ружейные кремни подойдут, а их у нас — гибель. Достаньте какие-нибудь мешочки, тряпочные или бумажные. Упакуйте в них этого добра примерно по полфунта в каждый.
И ничего с этим поделать нельзя.
— Слушаю, господин капитан.
Отныне каждый из нас в этом деле выбирает свой собственный путь.
Куда же он приведет?
Луис Даоис рассматривает женщин, снующих по двору вперемешку с солдатами и горожанами. Большей частью это их жены, матери, дочери, жительницы окрестных домов, увязавшиеся за мужчинами. Под руководством артиллерийского капрала Хосе Монтаньо они, притащив во двор простыни, покрывала, одеяла, рвут их на полосы, готовят перевязочный материал. Другие вскрывают ящики с огневым припасом, пригоршнями перекладывают патроны в плетеные из ивняка корзины, относят к тем, кто занимает позицию в окнах или на улице.
— Да, Аранго, вот еще что! Проследите, чтобы женщины покинули парк до прихода французов. Тут им совсем не место.
Глава 34
Лейтенант тяжело вздыхает:
Знак
— Я уж пытался прогнать их, господин капитан. Они только смеются мне в лицо.
Катя ехала в Истру. Она долго размышляла перед тем, как отправиться туда одной, без полковника Гущина.
* * *
Вечером из дома позвонила бывшему патрульному Осипову – тому самому, кто показал им место на берегу реки, где когда-то стояла палатка и горел костер. Телефон Осипова она записала себе еще тогда и вот позвонила – спросила, не может ли он завтра встретиться с ней и снова проехать туда, на берег реки. Завтра суббота, удобно ли вам? Отставник Осипов ответил – ладно, раз надо, встретимся, съездим туда опять. А что у вас с делом-то?
Перед воротами Монтелеона неутомимо деятельный и пребывающий в совсем ином расположении духа Веларде, за которым тенью следуют писаря Рохо и Альмира, распределяет вдоль стены стрелков. Само его присутствие, источаемая им безоговорочная, сквозящая в каждом движении уверенность передается военным и гражданским, с жаром откликающимся на его слова и готовым, кажется, следовать за ним хоть в преисподнюю. Капитан генерального штаба — сегодня придется доказать, что это не пустые слова, — он относится к тем немногим командирам, которые обладают даром воспламенять людей, отданных ему под начало. Он мгновенно запоминает имена всех подчиненных и умудряется обращаться с ними, включая и самых неповоротливых и представления не имеющих о строе, так, словно они всю свою жизнь только и делали, что воевали.
«Ничего не складывается», – честно ответила Катя и назначила ему встречу возле Истринского УВД.
Утром она собралась, выпила кофе, позавтракала через силу. Пошла на стоянку и забрала свою машину – крошечный «Мерседес Смарт», скучавший по ней все эти сентябрьские дни. За рулем она даже слегка расслабилась, включила музыку – свой любимый Abney park – подбодриться хоть немного, глотнуть кислорода стимпанка. Но вдруг с удивлением поняла, что музыки-то она словно и не слышит, потому что думает… ждет…
— Зададим этим мусью жару! — повторяет он, переходя от одной группы к другой и потирая руки. — Они и не знают даже, что их ждет.
Да, она ждала звонка от Гущина, и если бы он позвонил ей сейчас, она бы развернула машину в миг единый и отправилась бы к нему участвовать в том, что он считал единственно правильным и необходимым на данный момент.
Его речи вселяют уверенность в людей, и выполнять его приказы кажется им святым делом. И вот, из упивающегося стихией безначалия нестройного, разношерстного и беспорядочного сборища, состоящего почти исключительно из простолюдинов — мелких торговцев, ремесленников, слуг, поденщиков, подмастерьев, иные из которых примкнули к валившей по улице толпе в безотчетном побуждении, сами не понимая, зачем и во имя чего, а многие впервые в жизни взяли в руки ружье, — капитану благодаря напористой решительности удается сколотить некую более или менее однородную, ощущающую себя единым целым общность, где одни помогают другим, где повинуются приказам и с веселой охотой идут туда, где нужны.
Но полковник Гущин не звонил. И не прислал смс.
— У ограды возле ворот надо бы поставить мостки, вроде лесов, чтобы вести огонь сверху. Как вы считаете, Гойкоэчеа?
И правда пути разошлись…
— Здесь уместятся всего четверо или пятеро.
Ну что ж, тогда, значит, Истра…
По дороге она задавала сама себе вопросы. И старалась ответить на них максимально честно. Верит ли она Гущину в том, что все, что случилось, могло быть просто цепью совпадений? Смерть капитана Филиппа Шерстобитова и смерть Горгоны?
— Четверо или пятеро стрелков — это очень много. Распорядитесь.
Нет.
— Слушаю, господин капитан.
Что хотите делайте – но нет. Не верю.
Договорившись с капитаном Рафаэлем Гойкоэчеа, Веларде разделил волонтеров короны на две группы: пятнадцать из тридцати трех фузилеров, пришедших из казарм Мехорада, вместе с присоединившимися по дороге горожанами отправил под командой лейтенанта Хосе Онториа и младшего лейтенанта Томаса Брутеры оборонять тылы парка — кухни, службы, мастерские, примыкающие к улице Сан-Бернардо и к Ронде. Остальные, поступив в распоряжение Гойкоэчеа и Франсиско Альверо, должны засесть в окнах главного здания и держать под прицелом ворота и улицу Сан-Хосе. Гражданские остаются под командой своих вожаков, но под наблюдением капитанов Консуля, Кордобы, Ровиры и Дальпа и размещаются поблизости от ограды и в частных домах на другой стороне улицы, с тем чтобы забаррикадироваться в подвалах, подъездах и окнах, заложенных мебелью ли, матрасами, или тем, что соблаговолят предоставить для этой цели хозяева. Кроме того, он высылает передовые дозоры на перекресток Сан-Бернардо и улицы Сан-Педро, выводящей к монастырю Маравильяс — обитель сестер-кармелиток стоит прямо напротив входа в Монтелеон — и на угол улицы Фуэнкарраль, приказав высматривать неприятеля и немедленно оповещать о его приближении. Туда Веларде направляет партию во главе со студентом-астурийцем Хосе Гутьерресом, парикмахером Мартином де Ларреей и его учеником Фелипе Баррио. Они должны будут известить о появлении французов и обстреливать его из окон окрестных домов.
Если это не цепь совпадений, то, значит, чьи-то обдуманные целенаправленные действия, как мы и считали вначале. Четыре месяца назад капитан-кокаинист Филипп Шерстобитов поднял в архиве дело о событиях в Затоне. Для себя или для кого-то он искал эти сведения? Если для убийцы, то снова все логично, как мы и думали сначала – сведения из ОРД привели убийцу к Горгоне. И она была убита, а перед смертью ее пытали и выудили еще какие-то сведения. Возможно, о ее подругах Виктории Первомайской и Лидии Гобзевой. Через неделю был убит капитан Шерстобитов. Инсценировано самоубийство. То есть ликвидирован важный свидетель. А еще через три месяца была убита Виктория и ее семья. Нет… стоп… за два дня до убийства Первомайских было совершено покушение на Лидию Гобзеву, только оно закончилось ничем.
— Но без команды не стрелять. Как только завидите — дадите знать, а сами быстро и тихо отходите. Не спугните их. Понятно?
— Да куда уж ясней, господин капитан. Увидеть, затаиться, пересчитать.
И все это не связано с гибелью детей. Не связано с местью за их убийство. Потому что не было ни того ни другого.
— Ну, в таком случае: «Да здравствует Испания!»
Однако все это крепко связано с Истрой.
— Ура!
И с чем-то еще?
Катя все время возвращалась в своих раздумьях к одной детали. В Истре в ту ночь двадцать пятого июля Горгона и ее товарки находились на берегу реки. Все происходило там, и к Затону – к мосткам, что располагались метрах в трехстах от их костра и где разыгралась в тот момент страшная трагедия с детьми, – они не приближались.
— А нам чего делать, господин капитан?
Однако и Лидия Гобзева, и Егор Рохваргер, вспоминая ту ночь, говорят об одной и той же вещи: они видели, как Горгона и Виктория переплыли реку, что было совсем не трудно, и вышли на тот берег, а потом скрылись в лесу. Егор в ту ночь их больше уже не видел. А вот Лидия Гобзева помнила, как они притащили ее к костру, уже вернувшись назад. Сколько времени они отсутствовали? Костер все горел, не потух, хотя сучьев в него не подбрасывали, и еще не рассвело. А рассветает в июле рано. Значит, они вернулись никак не позже половины четвертого. То есть могли отсутствовать и час, и полтора. А могли не более получаса. Лидия не имела тогда представления о времени в своем наркотическом полузабытьи.
Веларде оборачивается к еще одному ожидающему указаний отряду под командой Хосе Фернандеса Вильямиля, содержателя остерии на площади Матуте. Его люди — Хосе Муньис Куэто и его брат Мигель, прочие слуги, кое-кто из соседей и нищий с улицы Антона Мартина, — завладев оружием сторожей в ратуше, пришли не с пустыми руками. Они едва ли не единственные здесь в парке, кто понюхал пороха и дрался сегодня в городе; обретенный опыт придает им уверенности в себе и позволяет держаться с достоинством.
В момент, когда дети тонули у Затона, Горгона и Виктория уже находились на противоположном берегу, и где-то дальше, на расстоянии, потому что мальчик Егор их не видел, и Лидия, и никто из них во время допросов тоже ничего не говорил про крики на реке. А ведь девочка кричала, звала Егора по имени, и был шум, дети барахтались в воде. А там река узкая, все слышно, видно. Но Горгона и Виктория не стали очевидцами и спасительницами, как и убийцами. Их просто не было в тот момент там.
— Знаете, — рассказывает Вильямиль капитану, — мой же работник, Хосе Муньис, застрелил французского офицера.
А где же они были? На том берегу?
Веларде, услышав это, кивает, поздравляет смельчака. Ему известно, как дорого стоит, как много значит похвала из уст старшего, да еще офицера, да еще в таких вот обстоятельствах.
— Скажите-ка мне вот что… А на улице сойтись с французами, что называется, грудь в грудь — хватит духу? Не заробеете?
Отставник Осипов ждал Катю возле УВД. Она поблагодарила его горячо и попросила снова показать то самое место.
— Погодите немного и сами увидите, — отвечает Вильямиль.
И они поехали туда. Проехали Затон. И вышли возле реки. Прошли берегом. И снова Катя увидела то огромное странное дерево – липу, так поразившую ее в прошлый раз.
— Обидное сомнение, — подхватывает кто-то из его людей.
Отсюда все началось в ту ночь…
Веларде одобрительно улыбается, стараясь сделать вид, что эти реплики произвели на него сильное впечатление. Он в своей стихии.
Она смотрела на противоположный берег. Лишь у кромки воды – кусты, а дальше коттеджи, дома, дома. Все новое, все с иголочки. Даже трудно сейчас представить, что двадцать шесть лет назад здесь было безлюдно и тихо, этакая дачная подмосковная идиллия – глухомань.
– Вы в прошлый раз нам сказали, что в те времена на том берегу был…
— Что ж, рассусоливать не будем, прямо к делу. Хочу вам поручить дело особой важности. Отправляйтесь-ка вперед, спрячьтесь в монастырском саду и не высовывайтесь, пока не начнется всерьез. Мы хотим выкатить пушки прямо на улицу, а без прикрытия — сами понимаете… Когда это произойдет, выйдете из сада, заляжете на мостовой, одна половина возьмет на прицел Фуэнкарраль, другая — Сан-Бернардо. Ясно?.. И не давайте французским стрелкам подойти ближе и перебить прислугу.
– Полигон, – подсказал Осипов. – Тренировочный полигон внутренних войск. Но это в восьмидесятых. А в то время полигон уже не действовал. Это был просто огромный участок в несколько километров – лес, поля, река. Теперь сами видите – сплошные дачи.
— А чего б сейчас пушки-то не выкатить? — осведомляется очень непринужденно нищий с Антона Мартина.
– А мы можем как-то попасть туда? – Катя указала на противоположный берег.
– Крюк надо делать, объезжать до моста. Эх, была бы у меня лодка надувная.
Рохо и Альмира, следующие за Веларде как пришитые, окидывают вопрошающего не слишком доброжелательным взглядом: красно-сизый от пьянства нос, грязные штаны, ветхий жилет поверх задубелой сорочки. Поблескивающее ружье странно выглядит в пальцах с обломанными черными ногтями. Однако Веларде улыбается ему приветливо — лишний человек никогда не помешает. И ствол, и штык, и две руки вдобавок всегда пригодятся, а особенно нынче утром, когда явная нехватка в людях.
Катя смотрела на речку Истру. В этом месте воробью переправиться на лопухе. Чего тут плыть? Но дальше русло расширялось.
— Это рискованно. Сперва надо узнать, откуда будут атаковать, — терпеливо растолковывает он. — Вот когда поймем, в какую сторону развернуть орудия, тогда и выкатим.
Фернандес Вильямиль и прочие смотрят на артиллериста с воодушевлением и верой — безграничной и безоговорочной.
– Кроме полигона, там еще военная часть, да? – уточнила она.
— Армия-то нас поддержит, господин капитан?
– Да, была в то время. Тоже внутренние войска. Лет десять как все объекты там законсервированы, гниют за забором. Это теперь Нацгвардии все принадлежит. Но без полигона все это не нужно стало. А какие полигоны здесь тренировочные? Здесь земля золотая. Коммерческая… Поэтому все законсервировали гвардейцы, но и с объектом своим не расстаются.
— Ну разумеется, — не моргнув глазом отвечает Веларде. — Как только начнется стрельба… Неужто вы думаете, нас оставят одних?
Нацгвардия… капитан Шерстобитов перевелся туда в отдел по лицензированию оружия… оружия… а у нас пистолет и гильзы…
— Да быть такого не может! А на нас рассчитывайте, сеньор… Да здравствует наш государь Фернандо Седьмой! Да здравствует Испания!
– Военные тогда вам помощь в поисках детей не оказывали, вы говорили в прошлый раз.
— Да здравствует она во веки веков. Ну, теперь все по местам.
– Им не до нас тогда было. У них из части сбежали два дезертира с оружием. Одного они взяли. Кажется, даже застрелили, хотя это и негласно. Но до нас слух дошел, до УВД. А второго так и не нашли.
Катя села за руль, Осипов устроился рядом, указывал путь на тот берег.
Но, глядя, как они уходят прочь, шумно перекрикиваясь в боевом задоре, будто мальчишки, собравшиеся играть в войну, Веларде внезапно ощущает в душе укол тревоги. Он знает, что послал их на опасное дело, и, стараясь не замечать обращенных к нему взглядов Рохо и Альмиры — им-то хорошо известно, что никаких испанских войск ждать не стоит, — продолжает распределять людей, как было решено им и Луисом Даоисом.
Дезертиры… двое… один в бегах… Дезертиры… солдаты внутренних войск… возраст девятнадцать-двадцать лет… Это значит, что они были ровесниками матери детей Галины Сониной и ее бойфренда, и…
— Так, кто тут у вас главный? Вы Космэ, верно?
Катя увидела указатель «Затон» и свернула в деревню.
— Истинная правда, сеньор… — отвечает владелец угольного погреба Космэ де Мора, глубоко польщенный тем, что капитан запомнил его имя. — Готов служить вам и отечеству.
– Одну минуту, я осмотрюсь тут еще раз.
— У вас все умеют обращаться с оружием?
— Да более или менее… Я, к примеру, на охоту хожу.
Она опустила стекло. Заброшенные дома… все умерли. А вон та дача аккуратная у дороги, где они с Гущиным разговаривали с соседкой Сониных. И она по возрасту ее ровесница, и там был муж ее – у машины с яблоками… Он слушал так внимательно. Мужчина под пятьдесят… А в то время ему было лет двадцать…
— Это не то же самое. Вот эти двое сеньоров объяснят вам самое основное.
Надо узнать их фамилию в УВД. Как же мы с Гущиным не записали их данные тогда. Кто они?
Покуда писари показывают Море и его команде, как скусывать патрон, заряжать, забивать пыж, целиться, стрелять и все начинать сначала, Веларде оглядывает стоящих вокруг людей. Среди них много подростков, а один — совсем ребенок, но он не опускает глаз перед капитаном.
Впереди показался мост, они въехали в Истру, переправились через реку и снова, как по кругу, вернулись обратно на то место. Но уже с другой стороны. Миновали коттеджный поселок, свернули на новую бетонку…
— А это что за мальчуган?
— Наш младший, сеньор капитан, — отвечает юнец, который держится рядом с другим, очень похожим на него. — Никакими силами не удается прогнать его домой. Не уходит, хоть ты что с ним делай.
– Это все был тогда полигон? – удивилась Катя.
— Здесь опасно. И мать, наверно, с ума сходит от беспокойства.
– Да. А теперь не узнать. Все меняется.
— Не можем совладать с ним, сеньор… Не идет ни в какую, уперся как все равно ослик.
— Как зовут?
Они оставили машину на обочине и спустились к реке.
— Пепильо Амадор.
То самое место. Вон и то дерево на том берегу. Липа-камертон.
Веларде недосуг заниматься юным упрямцем — много других дел, важных и неотложных. Это самый многочисленный отряд из всех подошедших к воротам Монтелеона, и на лицах людей читается смешение многообразных и противоречивых чувств — беспокойство, решимость, растерянность, тревога, надежда, дерзкий вызов… Есть и безоговорочная вера в него, стоящего перед ними капитана, а вернее — доверие к его чину и мундиру. Само слово «капитан» ласкает слух, внушает какое-то первобытное доверие этим отважным добровольцам, брошенным их королем и правительством на произвол судьбы и готовым следовать за каждым, кто поведет их за собой. Все они оставили семьи, дома, работу, рискнули прийти сюда, к воротам артиллерийского парка, движимые яростью, стыдом, любовью к отечеству, отвагой, обидой к высокомерной спеси французов. Многие скоро будут убиты, думает Веларде и от этой мысли погружается в минутное оцепенение, пока не замечает, что на него по-прежнему устремлены выжидательные взгляды. И тогда, стряхнув этот морок, возвышает голос.
Катя испытывала странное чувство. Опять словно в зазеркалье… Как тогда в прихожей дома в «Светлом пути», когда черная траурная кисея соскользнула с тусклого стекла…
— Ну а как управляются со штыком и саблей, — говорит он, — таким молодцам, как вы, объяснять не надо. Вы сами кого хочешь научите.
Она подошла к самой воде. Берег пологий, тина, деревяшки плавают. Горгона и Виктория вылезли на берег здесь, и куда они направились?
Реплика попадает в цель — лица вокруг расплываются в улыбках, слышатся одобрительный смех и рукоплескания. «Да уж, — отвечают ему, похлопывая по торчащим из-за кушаков костяным рукоятям, — ученого учить — портить. Кто не верит, пусть у лягушатников спросит».
В той стороне Затон… Не туда, а вот сюда. Катя двинулась вдоль берега.
Они ведь были абсолютно голые в ту ночь… И босые… И под сильным кайфом обе. Далеко ли уйдешь в таком виде?
— Достоинство этого оружия в том, — говорит Веларде, в свою очередь берясь за эфес, — что к нему патроны не нужны и порох не кончится. А уж лучше нас, испанцев, никто им не владеет.
– А где военная часть? – спросила она Осипова.
— Никто! — прокатывается над толпой восторженный рев.
– Ну, это там, – он махнул куда-то за коттеджи, видневшиеся сквозь заросли кустов. – И идти прилично – километра три отсюда.
И капитан, несколько воодушевив свое воинство, ибо знает, что липуч, как зараза, не только страх, но и боевой задор, направляет угольщика с его отрядом на крыши и балконы примыкающих к парку домов, в монастырский сад — держать, когда начнется, выходы с улицы Сан-Хосе на Сан-Бернардо.
Катя шла вдоль берега. Здесь еще сохранился небольшой кусок леса у самой воды.
— Как вы считаете, капитан? — вполголоса спрашивает его, с сомнением покачивая головой, писарь Альмира.
– Тут все вырубили, застроили, – ворчал Осипов, бредя за ней следом. – Шумно стало. У всех стройки кипели. Правда, сейчас все затихло. Денег нет у народа. Амба.
Веларде только пожимает плечами. Важно подать пример. Быть может, это усовестит остальных и сотворит чудо. Вопреки мрачным ожиданиям Даоиса он продолжает верить, что, если Монтелеон окажет сопротивление, мадридский гарнизон в стороне стоять не будет, рано или поздно примкнет к мятежу.
– Да, здесь пришлось потрудиться, – согласилась Катя машинально. – И дорогу проложили, и всю инфраструктуру, и свет…
— Я считаю, надо держаться во что бы то ни стало, — отвечает он.
— Да, но… сколько?
– Инфраструктура как раз здесь имелась, поэтому этот участок и застраивать начали так активно. Здесь в лесу у реки уже стояли дома. Мы их тут в Истре про себя называли «большие дачи».
— Сколько сможем.
– Как? – Катя обернулась. – Большие дачи?
Негромко переговариваясь, они смотрят, как добровольцы идут на позиции. В этом отряде численностью человек в пятнадцать среди прочих — цирюльник Херонимо Мораса, привратник городского суда Феликс Тордесильяс, плотник Педро Наварро, хозяин винного погребка на улице Орталеса Хосе Родригес с сыном Рафаэлем и двое братьев Амадор, Антонио и Мануэль, за которыми, волоча по земле тяжелую корзину с патронами, неотступно следует третий — одиннадцатилетний Пепильо.
Как и в «Светлом пути», «Московском писателе», Внуково?
* * *
– Ну да, генеральские дачи. Генералитет тут жили на госдачах. Дома солидные, деревянные, но старые, чуть ли не с пятидесятых – всего пять домов, и участки по гектару. Как раз у полигона. Места-то прекрасные. И служба, что называется, под рукой, не отходя от кассы. Но все это сломали уже – все эти дома. Участки приватизировали. И таких дворцов и замков там понастроили – закачаешься.
Получив ружье и горсть патронов, Франсиско Уэртас де Вальехо, 18-летний сеговиец из хорошей семьи, занимает позицию, где ему было сказано: на балконе второго этажа в доме, стоящем как раз напротив ограды парка. Оттуда ему виден угол улицы Сан-Бернардо. Вместе с Франсиско — еще двое. Один — молодой, тощий, очкастый, — протянув руку, церемонно представился Висенте Гомесом Пастраной, типографским наборщиком. Другой — жилец или владелец этого самого дома — улыбчивый сеньор средних лет, с полуседыми бакенбардами, в охотничьих гамашах, с перекрещенными на груди патронташами и с ружьем в руке.
— Отличное место, — говорит он. — Когда французы выйдут из-за угла, мы их будем бить косоприцельным огнем.
И в этот миг Катя увидела дерево.
— Вы, я вижу, во всеоружии.
Еще одно. И поразительное с виду.
— Собирался с утра пораньше с моим легашом в Фуэнкарраль. А потом решил остаться. Не все же кроликов стрелять…
Тоже старая липа. Корни ее когда-то давно подмыло, но она не рухнула в Истру. Нет, толстый ствол причудливо изогнулся над самой водой, так что некоторые толстые сучья склонились низко и тянулись вдоль водной глади. Можно вспрыгнуть на ствол и пройти по суку как по бревну, балансируя, и потом бултыхнуться при свете луны…
Кажется, что этот охотник, назвавшийся Франсиско Гарсией — для друзей и близких дон Курро, — постоянно пребывает в добром расположении духа и вроде бы совсем не тревожится за целость своей квартиры. При содействии Франсиско и наборщика он сдвигает мебель, освобождает проход на балкон, укладывает к железным перилам два скатанных матраса, устраивая нечто вроде бруствера или парапета для защиты от пуль. Потом убирает из шкафа кое-какой фарфор и образ Иисуса Назарянина, уносит это все для большей сохранности в спальню. Оглядевшись с довольным видом по сторонам, подмигивает соратникам:
Катя подошла к дереву. Еще одно заповедное, лесное чудо…
— Дражайшую свою половину к брату отослал. Еле уговорил — ни за что не хотела. Надеюсь, все же не разнесут мое обиталище вдребезги… А то она вернется — чего доброго, без чувств брякнется.
Она смотрела на крону, на замшелый ствол. А потом провела рукой по коре, словно гладила дерево, и…
Пальцы и наткнулись на шершавую выемку.
Устроившись на балконе, трое наблюдают, как по монастырскому саду снуют вооруженные люди, как занимают позицию на противоположном тротуаре у самых ворот парка. Хватает и криков, и беготни, и противоречащих один другому приказов, но все же дисциплина, можно сказать, на высоте. В окнах единственного в Монтелеоне здания, стоящего невдалеке от улицы, мелькают белые мундиры волонтеров короны а у ворот — темно-бирюзовые, артиллерийские. Франсиско Уэртас следит, как отдает распоряжения у входа капитан в зеленом мундире. Он не знает, как его зовут, но видит — военные и гражданские повинуются ему беспрекословно. И это вселяет толику уверенности в юного сеговийца, приехавшего в Мадрид искать себе в какой-нибудь канцелярии место, на которое благодаря высоким родственным связям вправе рассчитывать, из дому же дядюшки своего, дона Франсиско Лоррио, вышедшего утром, исключительно чтобы поглядеть, что за столпотворение такое на улицах, но поддавшегося общему порыву. И когда отворились ворота Монтелеона и народ хлынул внутрь, требуя оружия, юноша счел постыдным оставаться на улице. Вот он и пошел со всеми, а потом не успел опомниться, как в руках у него оказалось сверкающее ружье, а карманы набиты патронами.
Она снова коснулась коры, ощупывая контуры… Ромб, а в нем овал… Когда-то был вырезан на коре этот знак – всевидящее око, как и там, на дереве на другом берегу. А вот и линия сохранилась, что перечеркивает его, и снизу еще две борозды. Овал, перечеркнутый опрокинутым крестом. Знак Ордена Изумруда и Трех. Око… знак Горгоны… кошачье зрение…
— Не выпить ли нам по стаканчику, пока ждем: одно другому не помеха? А? Составите компанию?
Дон Курро приносит бутылку сладкой анисовой настойки, три стакана и три «гаваны». Сделав глоток, юноша чувствует, как прибывает сил и бодрости.
Горгона ведь и раньше бывала здесь. И это ее знак. Нет, не в ту ночь они его вырезали с Викторией. У них же не было ножа с собой… Они не плыли сюда с ножом… Или был нож?
— Хорошо бы завалить какого-нибудь француза, — мечтает вслух печатник.
— Выпьем за ваше похвальное намерение. — Хозяин вновь наполняет стаканы. — И — во здравие короля Фердинанда!
Однако прийти по берегу от места, где Горгона и Виктория выбрались из воды, они могли только сюда. Еще к одному заповедному, колдовскому дереву. Символу… чего?
На улице начинается какое-то движение. Уэртас с незажженной сигарой во рту — курить сейчас было бы явно не ко времени — и с мушкетом в руках выходит на балкон, торопливо допив свою порцию. Люди залегли на мостовой, те, что на углу, навели куда-то ружья. Другие бегут к монастырю Маравильяс. Капитан в зеленом мундире уже скрылся за воротами Монтелеона; впустив его, они медленно закрываются, и от этого в душе юноши возникают странное одиночество и беззащитность. Взглянув на окна, он убеждается, что волонтеры короны скрылись, оставив на виду только стволы ружей.
– Надо же, вспомнил вдруг, – сказал у нее за спиной Осипов. – Речь о наших больших дачах зашла. В ту ночь… там ведь что-то было. Я вспомнил. Там ведь тоже что-то случилось.
— Мюрат приглашает нас, сеньоры, на первую кадриль, — говорит дон Курро, невозмутимо попыхивая сигарой.
Франсиско Уэртас замечает, как дрожат руки типографа, когда тот, притушив сигару, засыпает порох в дуло ружья, вставляет пулю, забивает ее шомполом. Юноша делает то же самое и, чувствуя, как ползет холодок по хребту, как сосет под ложечкой, вместе с товарищами становится на колени за доморощенным бруствером, приникает щекой к ложу приклада. Ощущает запах ружейного масла, дерева, железа и вдруг, будто спохватившись, думает с испугом: «Что я тут делаю?»
Глава 35
С соседнего балкона кричат, оповещая о приближении французов.
По секрету с того света
* * *
К Монтелеону до сих пор не вышел только отряд под командой Бласа Молина Сориано. Переусердствовав немного в предосторожностях, ибо свежи еще в памяти картины бойни у дворца, он повел своих людей самой кружной дорогой — не дай бог нарваться на французов. И ради того, чтобы пройти незамеченными, они с площади Тудеско поднялись по Сан-Пабло, оттуда — к площади Сан-Ильдефонсо и, проблуждав по улицам, выходят теперь на улицу Сан-Висенте, откуда уж рукой подать до Маравильяс. Желанная цель так близка, что они, отчасти утратив осторожность, кричат: «Ура Испании!» и «Смерть французам!» Но, повернув за угол, слесарь вскидывает руку и останавливает отряд.
Полковник Гущин остановился у дома Первомайских. Проверил звонки и сообщения в телефоне. Перед тем как ехать в «Светлый путь», он проделал то же самое.
— Тихо! — приказывает он. — Всем молчать!
Прав был кореш Миша Розенталь – Гущин знал, что никогда бы не признался в этом. Не сказал этого вслух. Что он ждет ее звонка или смс…
Сгрудившиеся вокруг люди смотрят на уходящую вверх улицу. Слушают. Крики «ура!» и «смерть!» стихли, на лицах — убийственная серьезность. Как и Молина, каждый внимает звукам, которые ни с чем невозможно спутать: из-за домов зловеще и явственно, ни на миг не смолкая, доносится частая сухая трескотня ружейных выстрелов.
Что Катя объявится сама, как обычно, заполошно позвонит – «Знаете, о чем я тут подумала?», «А не могло ли все быть вот так…». И Гущин даже не сомневался – он примет все это, и они начнут обсуждать, спорить, не соглашаться друг с другом, искать пути…
У парка Монтелеон идет бой.
Как прежде… В других делах, в других расследованиях…
Но только не в этом.
Этот случай иного сорта…
Дом Первомайских глядел на него всеми своими окнами с усмешкой. Если старые дома, видевшие так много всего, умеют издеваться, то вся эта замшелая рухлядь, покрытая, словно коростой, модным сайдингом, сейчас издевалась втихомолку. И ждала…
5
Все было открыто – и калитка, и входная дверь.
Гущин вернулся туда, откуда его недавно выгнали с таким гневом и такой злостью.
Светлана Титова возилась в передней. Паковала вещи в большие сумки. Она разогнулась и уставилась на полковника Гущина не мигая. Из кухни появилась со стаканом молока в руках Эсфирь. Глянула на него и тоже молча, не говоря ни единого слова, пошла в кабинет. Скользила, как тень.
От половины первого до часа дня Мадрид оказался разрезан надвое. Все главные проспекты от Пасео-дель-Прадо до Паласьо-Реаль заняты французскими войсками: кавалерия расчищает улицы опустошительными атаками; артиллерия бьет по всему, что шевелится, а пехота продвигается от одного перекрестка к другому, закрепляя успех. Успех, впрочем, сомнительный: хотя наполеоновская армия мало-помалу овладевает городом, никак нельзя сказать, что сопротивление полностью подавлено. Кирасиры из бригады Рига застряли на Пуэрта-Серрада; пушки бьют по Пласа-Майор, по площадям Санта-Крус и Антона Мартина, и горожане рассеиваются по прилегающим улицам, однако тут же собираются снова и упрямо нападают на французов из подворотен и подвалов. Многие потеряли надежду на успех, разочаровались, ужаснулись кровопролитию, опомнились и убежали куда глаза глядят, намереваясь вернуться домой. Однако есть еще те, кто намерен драться за каждую пядь, оспаривая ее у врага огнем и ударами навахи: это люди, которым нечего терять, люди отчаявшиеся и желающие лишь отомстить за гибель близких или друзей, обитатели нижних кварталов, готовые на все и мечтающие только о том, чтобы французы как можно дороже заплатили — око за око, зуб за зуб — за все потери этого дня.
Гущин устремился за ней. Светлана Титова за ним.
— Бей их! Расквитаемся с лягушатниками! Пусть заплатят!..
В кабинете они хранили гробовое молчание. И смотрели на него – обе. Тоже ждали.
Плата — чудовищна. На каждой улице в центре, на каждом перекрестке, в каждой подворотне валяются убитые. Французы не жалеют картечи, которая уже смела с балконов и крыш почти всех испанских стрелков, а гренадеры, егеря и фузилеры ведут беспрестанную пальбу залпами по крышам, террасам и чердакам. Так погибли несколько женщин, швырявших в неприятеля цветочными горшками, молотками, а то и табуретками. Среди убитых — Анхела Вильяпандо, 36 лет, уроженка Арагона, получившая пулю на улице Фуэнкарраль, а на улице Толедо та же участь постигла Каталину Кальдерон и Марию Антонию Монрой, 37 и 48 лет соответственно, на улице Сольдадо — Тересу Родригес Паласьо, 38 лет, а на улице Хакометресо — вдову Антонию Родригес Флорес. Торговец Матиас Альварес смертельно ранен в тот миг, когда стрелял по французам с балкона своего дома по улице Санта-Ана. На углу Толедо и Консепсьон-Херонима пуля попала в левое бедро Сегунде Лопес дель Постиго, которая бросала в проходивших внизу французов разной кухонной утварью.
– Я прошу у вас прощения за смерть вашего сына, – Гущин повернулся к Титовой. – Он был невиновен в убийствах. И это целиком моя вина в том, что он погиб.
Светлана Титова ничего не сказала в ответ.
Но многие из тех, кого убивают или ранят французские пули, участия в боях не принимали, а подвернулись под выстрел по чистой случайности или когда хотели спрятаться, укрыться где-нибудь. Так вот на улице Эспехо шальной — а может, пущенной после тщательного прицеливания, кто ж это знает? — пулей убита юная Каталина Касанова-и-Перрона — дочка алькальда дома и двора дона Томаса де Касановы — и малолетний брат ее Хоселито, а на углу улиц Роса и Лусон погибла перед самой своей свадьбой Каталина Пахарес де Карнисеро, 16 лет, и ранена была ее горничная Дионисия Арройо. Среди десятков тех, кто не сражался, но пал жертвой уличных боев — Эсколастика Лопес Мартинес, 36 лет, уроженка Каракаса; Хосе Педроса, 30 лет, оба — на площади Себада; Хосефа Дольс де Кастельяр — на улице Панадерос; Мария Франсиска де Партеарройо, вдова, — на улице Кордон, и еще немалое количество других, в том числе дети Эстебан Кастареа, Марселина Искьердо, Клара-Мишель Сазерви и Луис Гарсия Муньос. Передав сего последнего, семи лет от роду, в руки его матери и хирурга, отец и старший брат, до тех пор не принимавшие участия в охвативших Мадрид событиях, взяли старинную фамильную саблю, охотничий нож, два пистолета и пошли на улицы.
– Дом завтра опечатают и закроют, – скрипучим голосом объявила Эсфирь. – Завтра я передам все комиссии из министерства культуры и сотрудникам Литературного музея. И эта глава книги нашей жизни закончится.
* * *
– Нет, Эсфирь Яковлевна. Все может закончиться лишь тогда, когда станет известно имя убийцы.
– А вы знаете это имя, полковник?
Французы стреляют без предупреждения и оклика. На улице Тесоро рота гвардейских гренадер, которой придано полевое орудие, дает залп по густой толпе, где смешались жители окрестных домов, зеваки и беженцы. На месте погибают Хуан Антонио Альварес, садовник из Аранхуэса, и семидесятилетний неаполитанец Лоренцо Даниэль, взятый ко двору учить инфантов итальянскому. Падает раненым Доминго де Лама, смотритель туалетных комнат королевы Марии-Луизы. Пытаясь поднять его, ползающего по земле в крови, учитель начальных классов Педро Бласкес, не имеющий иного оружия, кроме перочинного ножика в кармане, подвергается нападению гренадера. Преследуемый французом до внутреннего двора, Бласкес умудряется уйти от него и вернуться к раненому. Вверив его попечению соседей, он направляется домой, на улицу Орталеса, однако по злосчастному стечению обстоятельств, едва завернув за угол, сталкивается нос к носу с французским часовым. Не сомневаясь, что, если бросится бежать, солдат уложит его выстрелом в спину, Бласкес набрасывается на него и пытается всадить ему в шею свой ножичек, причем получает в ответ удар штыком в бок. Ему все же удается как-то отбиться от француза, убежать по улице Инфантес и скрыться в доме своей знакомой — Тересы Миранды, преподавательницы в пансионе. Напуганная тем, что творится вокруг, та открывает дверь лишь после настойчивых просьб Бласкеса, предстающего перед нею в крови, с ножиком в руках и, по собственному его признанию, сделанному несколько позже друзьям, — в столь брутально-героическом виде, «какой и Гомеру не снился». Впустив нежданного гостя и заставив его раздеться до пояса, дабы обработать рану, Тереса влюбится в учителя начальных классов до полного самозабвения. Выждав положенный законом и обычаем срок и оповестив о своем решении всех, кому это надлежит знать, Педро Бласкес и Тереса Миранда спустя год обвенчаются в церкви Сан-Сальвадор.
Она стояла выпрямившись. Худая, старая, в глубоком трауре. Стояла под портретом Клавдии Первомайской у ее письменного стола, на котором лежали стопки толстых тетрадей, какие-то коробки, книги.
– Возможно, знаю.
* * *
– И кто это?
А покуда учитель Бласкес лечит свою колотую рану, в центре города продолжаются бои. Хотя главные проспекты заняты и перекрыты французами, однако ни атаки кавалерии, ни плотный огонь пехоты не смогли пока что очистить Пуэрта-дель-Соль, где все еще держатся, не смущаясь огромными потерями и силою напора, группы горожан. И то же самое происходит на Антона Мартина, Пуэрта-Серрада, в верхней части улицы Толедо и на Пласа-Майор. Там, под аркой, выводящей к улице Нуэва, на прислугу восьмифунтового орудия нападает до полусотни оборванных, грязных, косматых людей, вылезших из подворотен и подвалов и короткими перебежками, маленькими группами сумевших подобраться вплотную. Это бывшие заключенные королевской тюрьмы, расположенной недалеко отсюда, на площади Провинсиа. Вооруженные самодельными пиками-заточками, ножами и всем, что сумели подобрать по дороге, они с присущей их каторжной братии неустрашимой свирепостью ударяют на французов, набрасываются на них со всех сторон и буквально раздирают их в клочья возле пушки, завладев мундирами, саблями, ружьями. Облегчив трупы от всего ненужного покойнику достояния — включая и золотые зубы, — уголовники, которыми предводительствует некий галисиец по имени Соуто — по его словам, три года назад он служил в матросах на фрегате «Сан-Агустин» и был при Трафальгаре, — разворачивают пушку, наводят ее в створ улицы Нуэва и площади Гвадалахарских ворот и открывают огонь по французской пехоте, наступающей от здания кортесов.
– У меня нет против вас доказательств, Эсфирь Яковлевна.
— Картечью! Картечью сади, от нее самый урон!.. Только ствол остуди, не то порох взорвется… Вот так! Теперь подай пальник!
Она обернулась к Светлане Титовой:
Горожане, ободренные отвагой этих во всех смыслах слова лихих людей, подтягиваются, присоединяются к ним и занимают позицию на северо-западной оконечности площади. Среди прочих здесь астурийиы: Доминго Хирон, 36 лет, женат, угольщик с улицы Бордадерос, и Томас Гуэрво Техеро, 21 года, лакей в доме французского посланника Лафоре. Отогнанные новой атакой с улицы Постас и рассеявшиеся было, вливаются в отряд мурсиец Фелипе Гарсия Санчес, 42 лет, рядовой 3-й инвалидной роты, сын его, сапожник по роду занятий, Пабло Поликарпо Гарсия Велес, пекарь Антонио Маседа, шорник Мануэль Ремон Ласаро и Франсиско Кальдерон, 50 лет, христарадничающий на паперти собора Сан-Фелипе.
– Слышишь, Света, он считает, что это я. Что это я их всех убила.
— Ну а что ж там наши вояки-то? Выйдут подсобить? Или чего? Бросят нас одних корячиться?
Светлана сделала шаг назад к двери и оказалась за спиной Гущина. А он посчитал ниже своего достоинства оборачиваться и смотреть, есть ли опять в ее руках что-то острое – ножницы, вязальная спица… Он мужик, полковник полиции, с пистолетом… И эти двое – восьмидесятилетняя старуха и обезумевшая от горя осиротевшая мать.
— Выйдут они, как же! Держи карман… Никого, кроме лягушатников.
Драться с ними? Здесь?
– Он так считает. И, наверное, думает, что прав, – Эсфирь говорила тихо. – Света, а он ведь пытается вбить клин между нами – таким вот способом. Такой психологический оперативный прием. Их этому учат в их полицейских академиях. Клин. Чтобы и ты тоже обвинила меня.
Рассказ Мари Пишон был абсолютно идентичен тем рассказам, что на протяжении шести лет полиция выслушивала от других девушек. И везде фигурировал мужчина с изуродованным лицом. Но только после истории с Мари Пишон комиссар лионской полиции решил наконец провести тщательное расследование случившегося. На ноги были подняты не только значительные силы жандармов, но и местные жители. Несколько десятков человек прочесали местность возле моста, где девушка подверглась нападению, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы преступника. Вскоре одна из поисковых групп очутилась в окрестностях общины Даньо. Местные жители сообщили, что в их общине есть одна подозрительная пара — супружеская чета Дюмойяров. Причем глава семейства Мартин Дюмойяр внешне не очень приятен: у него шрам на лице и большая опухоль на верхней губе. Это обстоятельство заинтересовало полицию, которая тут же задержала подозрительную пару.
– Я никогда, Эсфирь Яковлевна, – твердо ответила Светлана Титова. – Да что он понимает? Бесполезно объяснять ему – у него нет сердца.
В ходе первого же допроса стало ясно, что супруги Дюмойяр говорят неправду. Видимо, арест явился для них полной неожиданностью, и они так и не сумели заранее договориться о том, как себя вести в подобной ситуации. На вопрос о том, что они делали 26 мая, в день нападения на Мари Пишон, оба начали давать абсолютно различные показания.
– Мне так Клавдия говорила про своего из «Крестов». Все было – и стать, и ум, и член, и характер, и сила. Только вот не было сердца.
Гущин слушал их. Этих двоих.
Тем временем тщательный обыск в доме Дюмойяров дал весьма неожиданные результаты. Было обнаружено огромное количество всевозможного женского белья самых разных размеров, в частности: 71 носовой платок, 67 пар чулок, 38 шляпок, 10 корсетов и т. д. Всего же насчитали 1056 предметов женского туалета. Когда об этом спросили жену Дюмойяра, та не сумела дать вразумительного ответа, почему в ее гардеробе такое количество добра, большая часть которого не подходила ей по размеру.
– И души, – произнесла Эсфирь Яковлевна. – Говоришь, бессмысленно что-то ему объяснять. Но я все же попробую. Как думаешь, Света, сделать мне такую попытку?
Развязка этой истории наступила, когда в полицию прибыла Мари Пишон и ее ввели в комнату, где находился Мартин Дюмойяр. Девушка опознала в нем того человека, который напал на нее возле моста. С этого момента полиция не сомневалась в том, что перед нею охотник на молоденьких служанок.
– Как хотите. Только это бесполезно.
В ходе следствия полиция проверила возможную причастность Дюмойяра к бесследному исчезновению нескольких девушек, служивших как в Лионе, так и в его окрестностях. Сам Дюмойяр на все вопросы отвечал одно и то же: ничего, мол, не знаю. Но тут в дело вмешалась его супруга.
– А если попытаться ради нашего Вани? Ради нашего мальчика дорогого?
Во время одного из допросов следователь сообщил ей, что ее муж во всем сознался. Уставшая от многочисленных изнурительных допросов женщина поверила и тут же рассказала о том, что одну из своих жертв ее муж закопал в лесу близ Монмэна. Полицейские выехали к указанному месту и действительно обнаружили там человеческий скелет с раздробленным черепом.
– Тогда да.
Но Мартин Дюмойяр был слишком хитер, чтобы так просто подставить свою голову под топор палача. Как только следователь предъявил ему обвинение в этом убийстве, Дюмойяр согласился с тем, что он действительно закопал труп в лесу, однако убивал девушку не он. Он поведал душещипательную историю о том, как двое незнакомых ему людей, пригрозив убийством ему и его жене, заставляли его прятать тела молодых девушек, которых эти неизвестные выслеживали, насиловали и убивали. За эту работу «могильщика» Дюмойяр получал вещи убитых.
– Полковник, ответьте мне, почему вам так хочется, чтобы убийцей оказалась именно я? – спросила Эсфирь.
Полиция не поверила в россказни Дюмойяра и продолжила поиски свидетелей, которые помогли бы уличить его. И таких свидетелей за восемь месяцев следствия было обнаружено около 70 человек. По их показаниям, в лесу в Монтмоэле было найдено еще несколько трупов женщин. И вновь активную помощь в деле розыска погибших оказала супруга Дюмойяра. В сущности это была глубоко несчастная, психически больная женщина. Брак с этим человеком не принес ей радости, а в последние годы и вовсе превратился в ад. Дюмойяр часто бывал агрессивен, избивал жену, иногда насиловал. И лишь в те моменты, когда он возвращался домой после «охоты» на служанок, его агрессия проходила. Он был на удивление добр, мягок и дарил своей супруге вещи убитых им женщин. Он любил рассказывать жене о своих похождениях и особенно смаковал детали убийств. Постепенно эти рассказы настолько захватили его супругу, что она порой просила мужа пересказывать ей их вновь и вновь. В их доме это стало чем-то вроде ритуала, который скрашивал их скучные совместные вечера.
– Потому, что я так думаю. И не имею при этом прямых доказательств, чтобы вас арестовать.
– Ну да, думать не вредно. А еще хотеть… жаждать, полковник. Не только моего ареста. Не лгите сами себе. Не столько я вам нужна, старуха. Сколько… шанс окончательно и бесповоротно опозорить и обесчестить этот дом. И ее память. И нас всех, кто был с ней до конца. Такой резонанс ведь снова! Какая мы все тут падаль, оказывается: мало того что доносчицы, «штатные стукачки», но еще и убийца! Вы словно мстите нам всем… мне за что-то очень личное, с чем вы глубоко сами не согласны, чему вы сопротивляетесь, но служите. Служите ведь? И она, Клавдия, тоже ведь этому служила. Ей ведь тоже при вербовке заливали о высших интересах, об укреплении державы, о врагах, о благе государства. И все это словоблудие, чтобы подцепить на оперативный крючок. Как вы их называете между собой в своих кабинетах, тех, кто вам служит негласно, все это агентурное племя? «Сливные бачки», «промокашки», «крысы», «дятлы», и еще хуже нецензурно – да? Поставляют оперативную информацию, в том числе из среды нашей благородной творческой интеллигенции, которая на диване «борется с режимом» и какает розами, да? Презираете их, но используете. Как Клавдию использовали там, в «Крестах». Что называется, во все дыры…
Суд на убийцей служанок состоялся в городе Бурже 29 января 1862 года. Он длился не один день и в конце концов привел к закономерному результату: Мартин Дюмойяр был приговорен к смертной казни, его супруга получила 20 лет каторжных работ. Через месяц, в марте 1862 года, на одной из площадей Бурже топор палача опустился на шею Дюмойяра. В толпе многочисленных зевак не нашлось ни одного сочувствующего ему человека.
– Клавдия Первомайская умерла, Эсфирь Яковлевна. Я с покойниками счетов не имею. Мои дела с вами.
– А вот она даже с того света прислала вам весточку, полковник. Не донос, нет… Возможно, полезную информацию.
Рука Эсфири скользнула к черному футляру из сафьяна, на который Гущин не обратил внимания, хотя видел его среди книг и тетрадей на столе. Рука Эсфири на секунду зависла над этой дарственной коробкой, в которой когда-то хранилась смертоносная вещь.
Герои-бандиты (1850–1921)
Секунду она словно раздумывала, а потом взяла со стола тетрадь в клеенчатом переплете, лежавшую рядом с футляром от пистолета Энвера Ходжи. Швырнула тетрадь на секретер рядом с Гущиным.