Тони Парсонс

Семья

Часть I

Мир — это хрустящее печенье

1

— Родители гробят первую половину нашей жизни, — сказала мать своей дочери Кэт, когда той было одиннадцать лет, — а дети — вторую.

При этом мать улыбалась слегка натянуто, как бывает, когда человек делает вид, будто шутит, а на самом деле шутить не собирается.

Кэт была очень рассудительным ребенком и тут же решила проверить: каким образом лично она, Кэт, гробит жизнь своей матери? Но времени на это ей не хватило, потому что мать лихорадочно собирала вещи и торопилась как можно быстрее покинуть дом, причем внизу ее уже ожидало черное такси.

Одна из сестер Кэт плакала. Впрочем, может, плакали обе. Но матери не было до этого никакого дела. Потому что в такси ждал человек, который, вне всякого сомнения, любил ее и который обязан был устроить ее жизнь наилучшим образом, то есть так, чтобы все у нее сложилось наконец хорошо.

Мать подхватила чемоданы и сумки и направилась к двери. Детский плач перешел в рыдания. Да, теперь, оглядываясь назад, Кэт могла с уверенностью сказать: рыдали обе ее сестры — только не она сама. Она сидела словно замороженная, с сухими глазами, исполненными невыразимого ужаса.

Дверь за матерью с шумом захлопнулась, и в воздухе повис легкий аромат духов. Разумеется, Шанель № 5 — мать была вполне предсказуема. И тут Кэт внезапно осознала, что из всех женщин, оставшихся в доме, она самая старшая.

Ей было одиннадцать лет, и вся ответственность отныне ложилась на ее плечи.

Девочка оглядела привычный хаос в гостиной, от которого так стремительно бежала ее мать. Повсюду валялись игрушки, еда, одежда. Трехлетняя малышка Меган — толстощекий маленький будда — сидела посередине комнаты и истошно вопила. При этом она ухитрялась одновременно сосать палец и грызть печенье. Интересно, где нянька? Кто разрешил Меган есть печенье перед обедом?

Томная семилетняя Джессика, которая, как подозревала Кэт, являлась любимицей отца, свернулась калачиком на диване и тоже рыдала. А эта-то с какой стати? Вероятно, с той стати, что это было ее привычным занятием. А может быть, оттого, что крошка Меган утащила у Джессики куклу Барби, одетую стюардессой, и при этом сломала кукольную тележку. А может, оттого, что ее мать вот так просто ушла из дома, бросив своих детей на произвол судьбы.

Кэт подхватила Меган на руки и усадила на диван рядом с Джессикой (в конце концов, не все же той воображать себя центром Вселенной!). Потом посмотрела на них и сказала:

— Пошли лучше в окно смотреть, плаксы.

Все трое прильнули к окну, и оказалось, что как раз вовремя: в этот момент черное такси отчаливало от дома. Кэт даже запомнила мелькнувший в окне машины профиль — весьма ординарный мужчина, с виду совершенно не стоящий всей поднятой вокруг него суматохи, — и мать, бросившая напоследок прощальный взгляд на своих детей.

Очень красивая женщина.

И вот, однако, она ушла.

Вместе с ее уходом как-то сразу кончилось детство Кэт. Причем раз и навсегда.

Их отец старался как мог. Все три сестры каждый год писали ему на рождественских открытках одни и те же слова: «Ты самый лучший папа на свете!». Писали с искренним чувством, от всего сердца.

Усердствовали и многочисленные няни, каждая из которых пыталась быть с детьми как можно добрее — даже добрее, чем от них требовалось согласно условиям контракта. И на протяжении долгих лет после увольнения каждая из них посылала своим бывшим подопечным письма — из Хельсинки, из Манилы, бог знает откуда еще. Однако в конце концов даже самые заботливые няни исчезали в пучине собственной личной жизни, а отец… — ну что ж, лучший отец в мире большую часть времени проводил на работе, а остальное время пытался поддерживать себя в форме. Да, он всегда имел безупречные манеры и подтянутый внешний вид. «Он прямо как голливудская кинозвезда!» — восхищенно шептали подрастающим девочкам какие-то незнакомые женщины, отчего Кэт немедленно начинала чувствовать смятение, впадала в панику и безмерно грустила. К роли отца-одиночки этот человек был явно и абсолютно не готов. Впрочем, все трое — Кэт, Джессика и Меган — никогда не сомневались в том, что отец их очень любит, — по-своему, конечно, в какой-то спокойной, улыбчивой и ненавязчивой манере.

В качестве старшей дочери Кэт научилась затыкать дыры и прорехи в хозяйстве, с которыми не мог справиться целый взвод всевозможных нянь и домработниц. Она готовила еду и нянчила сестер, старалась поддерживать в доме чистоту (что по каким-то неписаным правилам, видимо, считалось среди домработниц делом недостойным). Кэт научилась программировать стиральную машину, перестала вздрагивать от ее аварийного писка, когда что-то у нее в этом смысле не ладилось, а через несколько месяцев уже довольно сносно могла разогреть на плите еду, причем перешла с готовых блюд из супермаркета на приготовление собственных. Но главный урок, который твердо усвоила в детстве Кэт Джуэлл, заключался, пожалуй, в понимании того, до какой степени человек одинок в этом мире.

Между тем три девочки подрастали.

Меган была хорошенькой и кругленькой, так что сестры называли ее Пышкой. Ей единственной среди них приходилось постоянно следить за весом. И в школе она прекрасно успевала (кто бы мог подумать?), погружаясь в учебу со всей страстью своей натуры.

Джессика — с мечтательными глазами серны, чувствительная, постоянно готовая или рассмеяться, или расплакаться, совершенно неожиданно превратилась в главный магнит для мужчин. И всегда — во время прогулок или катаний на велосипеде по пригороду, где жили сестры, Джессика искала свою любовь, мечтая о счастливом домашнем очаге.

Ну и наконец сама Кэт, которая очень быстро вытянулась и стала высокой, в отца. При этом она ухитрилась не утратить маленькую девичью грудь и изящную фигурку танцовщицы, а также невыразимое словами чувство брошенности, которое научилась — будучи старшей сестрой — скрывать за внешней уверенностью и безапелляционной манерой поведения.

Все трое отчаянно цеплялись друг за дружку и за отца (который редко бывал дома), дружно тосковали по матери (даже когда дела шли совсем худо) и также дружно ненавидели ее. А тот факт, что у Кэт так и не получилось нормального детства, казалось, занимал всех троих меньше всего.

Кэт любила и отца, и сестер — даже когда те доводили ее до белого каления, но в конце концов с глубоким облегчением уехала от них в Манчестер и поступила в университет: «Я не хлопала за собой дверью, — любила повторять она своим новым друзьям. — Я оставила ее чуть-чуть приоткрытой». И пока Джессика выходила замуж, а Меган переезжала на жительство к любимому парню, Кэт с головой окунулась в учебу, а потом в работу, и даже не задумывалась о замужестве и о том, что пора вить собственное гнездышко, — до такой степени ее мучило отвращение к домашнему хозяйству.

О хозяйстве Кэт знала все. Семейная жизнь ассоциировалась у нее с уходом матери, с пустым холодильником на кухне, с вечно плачущей Джессикой и с Меган, настойчиво требующей «печенья, пе-че-нья!» Семейная жизнь — это вечно пропадающий на работе отец, это мелькающие лица домработниц, торопливо трахающихся со своими бойфрендами где-нибудь в уголке, и постоянное (какое-то неизбывное) отсутствие в доме печенья.

Значительно раньше сестер Кэт познала всю неприглядную сущность тяжелого женского труда: этой бесконечной борьбы за наполнение желудков, за чистоту лиц, белья и задниц и за укрощение домашнего хаоса.

Пусть Меган с Джессикой вьют собственные гнезда. Кэт желала одного — поскорее вылететь из гнезда и спокойно покружить на свободе. Впрочем, она была достаточно мудрой, чтобы понимать, что ее рассуждения далеко не безупречны и представляют собой не жизненную философию, а скорей последствия душевной травмы. В студенческие годы она злобно нападала на свою мать за все, что было у нее в детстве украдено.

— Ну, какая из тебя мать? Какой вообще из тебя человек?

— Родители гробят…

— Ах, смени пластинку! — неожиданно громко крикнула Кэт, так что Меган с удивлением посмотрела на сестру, а Джессика приготовилась расплакаться. Они сидели в кондитерской на улице Сент-Джон, где люди вокруг говорили в основном на французском языке и пожимали плечами на галльский манер. — Ты была нашей матерью, — продолжала Кэт, — ты обязана была выполнять свой материнский долг. Про любовь я не говорю, но, дорогая мамаша, хотя бы соблюдение элементарных человеческих приличий! Неужели мы требовали слишком многого?

Теперь Кэт уже кричала.

— Не надо волноваться, моя дорогая, — ответила мать, спокойно потягивая длинную сигарету и разглядывая молодого официанта, который в этот момент ставил перед ней тарелку с шоколадным тортом. — Когда-нибудь наступит день, и ты сама возненавидишь своих детей.

«Никогда, — подумала Кэт. — Да чтобы такое случилось? — Никогда!»



Когда Джессика убедилась, что ее муж удобно устроился перед телевизором и приготовился смотреть футбольный матч, она забралась в его кабинет и начала рассматривать фотографии Хлои.

Это превратилось в навязчивую идею. Несколько фотографий, которые особо нравились мужу, стояли на столе в серебряных рамках, но большая часть в беспорядке теснилась на книжной полке, а самые последние, только что полученные из печати, лежали тут же, в фирменном конверте с еще не оборванной квитанцией.

Джессика потянулась к конверту, но затем, внезапно испугавшись, прислушалась. Диктор по телевизору бодро произнес: «Так держать!» Значит, все в порядке, и в ближайший час или два ее муж Паоло вряд ли поднимется с дивана. Тогда женщина снова взялась за конверт.

Вот Хлоя в парке на детских качелях, ротик широко раскрыт, в глубине его виднеется молочный зубик. Вот Хлоя с глазами-бусинками, как у серны, после вечернего купания завернутая в детский махровый халатик с капюшоном — вроде тех, которые боксеры носят, когда идут на ринг. Вот Хлоя сидит на мускулистых руках своего отца — младшего брата Паоло Майкла, и вид у нее при этом исключительно самодовольный.

Хлоя. Малышка Хлоя.

Ненавистная малышка Хлоя.

Где-то в глубине души Джессика понимала, что должна быть благодарна. Другие мужчины яростно атаковали интернет-сайты под названиями типа: «Абсолютно новые горячие потаскушки», или «Непослушные голландские девчонки ждут, когда их хорошенько взгреют», или «Тайские малолетки теперь предпочитают пожилых западных мужчин». Между тем, в сердце Паоло конкуренцию Джессике составляла только малышка Хлоя, дочка его брата, который женился на японке по имени Наоко. Да, Джессика понимала, что должна чувствовать себя счастливой. И, тем не менее, любая фотография Хлои действовала на нее так, словно в сердце вонзали острый нож. И стоило Паоло начать восхищаться своей маленькой племянницей, как Джессика чувствовала потребность занять оборонительную позицию, и ей очень хотелось поколотить своего мужа, или закричать, или то и другое вместе. Как может такой умный и сообразительный мужчина быть в то же время таким бесчувственным?

— Майкл говорит, что у Хлои такой возраст, когда она все тащит в рот. Майкл говорит — представляешь, Джесс! — что она весь мир считает хрустящим печеньем!

— Хм, — пробурчала Джессика, вглядываясь в фотографию Хлои. Девочка сидела с выражением полнейшего безразличия на лице, которое было измазано чем-то жирным. — По-моему, все евразийские дети очень хорошенькие. — Мстительная интонация в голосе, пауза ради желаемого эффекта. — Прямо хоть сейчас на детское шоу, не правда ли?

Паоло, никогда не любивший склок, и на этот раз промолчал. Не глядя в глаза жене, он собрал фотографии Хлои и положил в верхний ящик стола, понимая, что Джессика все равно их там найдет. А Джессика прекрасно знала, что муж сам в глубине души чувствует себя уязвленным оттого, что его младший брат стал отцом раньше него. Они оба чувствовали себя уязвленными, однако в разной степени. Для него это не было вопросом жизни и смерти.

Джессика ненавидела себя за такое поведение, но ничего не могла с собой поделать. В некотором смысле она сама обожала Хлою. Но именно Хлоя постоянно напоминала ей о том, что ее собственный ребенок все еще не родился, несмотря на годы попыток. Она стала противна самой себе.

Чтобы завести ребенка, Джессика оставила работу. Для нее, в отличие от сестер, карьера никогда не значила слишком много. Работа была всего лишь способом свести концы с концами и (что еще важнее) способом встретить мужчину, с которым стоило провести жизнь. И вот однажды так случилось, что у нее сломалась машина, а ее будущий муж (тогда, когда Паоло работал таксистом, и они с братом еще не организовали собственный бизнес) притормозил и предложил помощь. Сперва Джессика решила, что это просто какой-то нахал, но он был столь робок, что едва смел взглянуть ей в глаза.

Наталья Андреева

— Разрешите помочь?

Обыкновенная иstоryя

— У меня лопнуло колесо.

Он понимающе кивнул головой и достал из багажника сумку с инструментами. И тут в первый раз она увидела на его губах эту улыбку.

Всем, кого накрыла перестройка, Кто пережил развал СССР, Вытерпел в девяностые, Не заелся в нулевые И затянул пояса сейчас… посвящается
— На работе мы говорим в таких случаях «спустила шина».



Они поженились очень скоро. Через три года после свадьбы Джессика ушла с работы.

В последний день на работе (она работала в рекламном агентстве в Сохо) все сослуживцы провожали ее — с воздушными шариками, шампанским и тортом, в центре которого красовалась открытка с аистом. Все поставили на ней свои подписи. В трудовых буднях Джессики это был, вне всякого сомнения, самый лучший день. Многие коллеги до этого ни разу не сказали ей ни слова, а тут все ее окружили, наперебой поздравляли, а кто-то даже посоветовал пить поменьше шампанского.

— Ну, ты понимаешь, в твоем положении…

— О, я пока еще не беременна, — скромно ответила Джессика, но в атмосфере прощального вечера от этих слов что-то словно надломилось.

Она продолжала радостно улыбаться — счастливая и гордая будущая мамаша, — с интересом рассматривая открытку с аистом, но почему-то постаралась покинуть коллег как можно быстрее.

Тогда Джессике как раз исполнилось двадцать девять лет. Единственное, что остановило их с Паоло от зачатия ребенка сразу же после слов пастора «А теперь, жених, поцелуйте свою невесту», — это только что начатый братьями совместный бизнес. Тогда им было не до детей. Но прошло три года, бизнес неожиданно начал приносить прибыль (да и Джессика была близка к тому, чтобы разменять четвертый десяток), и время для ребенка наступило самое подходящее. Только никто почему-то не удосужился спросить об этом самого ребенка.

Три года прошли в бесконечных попытках. Сперва им казалось, что все должно получиться очень легко. Но со временем с этой иллюзией пришлось расстаться. Оказалось, что легко теперь никому ничего не дается. Даже секс. Сколько было переосмыслено за эти три года! Сколько изучено медицинской литературы! Сколько перепробовано хитроумных решений! Но вновь у Джессики начинались месячные (со всеми этими жуткими болями, от которых не спасал ни один обезболивающий препарат в мире), и оба супруга чувствовали себя полными неудачниками.

Эти парализующие месячные! Когда они приходили, Джессика ощущала себя абсолютно одинокой. Разве можно описать мужу эту изматывающую, доводящую до умопомрачения боль? С чем он сможет ее сравнить? Ведь болей на свете бывает великое множество. Кроме месячных, существуют и другие виды боли. Куда ни кинь, везде клин.

Теперь даже фотографии племянницы доводили Джессику до истерики. Однажды женщина зарыдала в супермаркете — на этаже, где продавались детские вещи. Она бросилась в туалет. Ей показалось, что она сходит с ума. Но нет, дело было не в сумасшествии. Вытерев глаза бумажным полотенцем, Джессика внезапно поняла, что именно такое состояние называют «разбитым сердцем».

Нельзя сказать, чтобы в прошлом все в ее жизни шло гладко. Однажды и ей, еще до Паоло, пришлось получить от мужчины весьма чувствительный удар. Однако ни один мужчина в мире не может нанести женщине более сокрушительного удара, чем ее неродившийся ребенок.

Раньше Джессика полагала, что зачатие — простая техническая процедура, ведущая к желанной беременности и полноценному материнству. А теперь, после стольких лет безуспешных попыток, каждую свою овуляцию она сравнивала с требованием банка вернуть просроченный кредит, причем денег на оплату кредита у нее каждый раз не было.

Раньше им с Паоло казалось, что они навеки останутся молодыми и страстными любовниками, но теперь (каждый раз), когда тест на овуляцию показывал, что для зачатия наступило подходящее время, они мрачно терлись друг о друга, словно преступники в шахтах, выполняющие тяжелую социальную повинность.

Сегодня утром Джессика привычно помочилась в маленькую пластиковую трубочку и увидела, что сорокавосьмичасовое окно, подходящее для оплодотворения, открылось. Значит, ближайшие две ночи — это ее ночи, лишь бы Паоло проявил себя наилучшим образом. Она чувствовала себя так, словно стоит на пороге судьбоносных свершений, — или сидит в приемной у зубного врача.

Вечером Паоло с пивом в руке устроился на диване с намерением посмотреть ежегодное лондонское дерби. Когда Джессика вошла в комнату, он окинул ее таким взглядом, что она ощутила сладкий укол в сердце. Пусть их семейная жизнь протекала теперь несколько рутинно, словно они выполняли скучные обязанности, а не собирались дать начало новой жизни, все же Джессика продолжала любить своего Паоло. И вид его красивого, благородного лица заставлял ее сердце радостно сжиматься.

— Я не знаю счета, — предупредил он, потягивая пиво. — Если ты знаешь, мне не говори.

Она и впрямь знала, что скачки прошли с нулевым счетом — типичный результат сумрачного лондонского дерби, но оставила свои знания при себе.

— Я ложусь спать, — объявила она.

— Что я говорил! — воскликнул комментатор в телевизоре.

— Хорошо, — пробормотал Паоло, не отрываясь от экрана.

— Ты бы не очень нажимал сегодня на эту жидкость, — продолжала Джессика, кивая на бутылку с пивом в его руках.

Паоло вспыхнул.

— Ясное дело!

— Потому что… ну, в общем, ты от него устаешь.

Она сказала это с несколько натянутой усмешкой, словно человек, который делает вид, будто шутит, а на самом деле шутить даже не собирается. Именно так, подумала Джессика, наша мать всегда сообщала нам не очень приятные новости. Глупая старая корова.

— Ясное дело, — с готовностью подтвердил Паоло, откладывая в сторону бутылку. — Я поднимусь вслед за тобой.

— Я восхищен духом этих юнцов! — взахлеб продолжал вещать комментатор. — Уж они-то никогда не сдадутся!

Что-то подсказывало Джессике, что расслабляться ей ни в коем случае нельзя. Потому что вдруг ребенок никогда не родится? Что тогда? Она не знала, как она сможет выдержать этот удар, или какая жизнь начнется у них с Паоло, если окажется, что их брак бесплоден. Ведь он тоже хотел иметь детей со всей страстью, на какую способен мужчина (и которая была, разумеется, совсем не той страстью, с какой хотела иметь детей она). Но что будет с их браком, если разочарование навеки поселится в доме, как безнадежно больной жилец?

— Жду тебя в спальне, — сказала Джессика.

— Иду, Джесс, — ответил Паоло, стараясь не глядеть ей в глаза.

Она всегда умела смутить его. И сегодня предстоящий секс показался ему экзаменом, к которому он совершенно не подготовился.

— О господи! — воскликнул комментатор. — С таким интервалом ему никогда не вырваться вперед!



Из высокого окошка на рабочий стол падал золотой луч солнца. Меган оторвалась от компьютера и обвела взглядом потолок своего крошечного кабинета. Ей показалось, что она заперта тут, как в тюрьме, причем ключи кто-то выбросил. За окном расстилался другой мир, но что это был за мир, она уже успела забыть. Тем не менее, Меган очень любила этот кабинет — первое нормальное рабочее место на ее первой настоящей работе. Каждое утро, входя сюда, она ощущала радостную дрожь. Мысленно улыбнувшись, Меган встала из-за стола и взобралась на вращающееся кресло. Эту операцию она проделывала с достаточной ловкостью.

Трижды в день женщина осторожно взбиралась на облезлую обшивку кресла, протертую множеством сидящих здесь до нее задниц, и, открыв фрамугу, высовывала на улицу голову. Если встать на цыпочки, то с ее наблюдательного пункта можно было обозреть большую часть школьного двора, примыкавшего к тыльной стороне здания. Меган нравилось слушать голоса детей, которые носились по двору во время перемены. И сами дети ей очень нравились: такие маленькие, хорошенькие и шумные. Словно стайка веселых птичек. Она ведь почти ничего не знала о маленьких детях, и все потому, что привыкла быть самой младшей в семье.

— Доктор?

Меган едва не свалилась с кресла.

В кабинет заглядывала измученного вида женщина, при этом она нервно теребила в руках скомканное кухонное полотенце. К ее юбке цеплялся хмурый ребенок, одетый в подобие миниатюрной футбольной майки. Меган снова уселась в кресло.

— Доктор, девушка в регистратуре сказала, что нужно вам показаться. — Женщина явно смущалась. — Я рада видеть вас снова.

При виде этой женщины у Меган не возникло ни единой ассоциации. Слишком много человеческих лиц и тел мелькало перед ней каждый день. Она пролистала бумаги, уточнила имя и дату рождения женщины, и тут только начала припоминать.

Несколько недель назад эта женщина уже была у нее, причем с этим самым малышом. Тогда малыш с чавканьем ел сладкий пончик и, пока Меган осматривала его мать и диагностировала у нее беременность, он ухитрился испачкать своими липкими пальцами все разложенные на столе бумаги. Женщину звали миссис Саммер, она была не замужем, и партнера с именем Саммер у нее не оказалось. Известие о беременности женщина восприняла, как последний приговор налогового инспектора. Немногим старше самой Меган (которой было двадцать восемь), миссис Саммер казалась высосанной, как лимон, преждевременно постаревшей от постоянного материнства. Малыш с жирным пончиком был ее четвертым ребенком, причем все дети были от разных мужчин.

— Чем могу вам помочь? — спросила Меган, с облегчением удостоверившись, что на сей раз ребенок ведет себя приличнее.

Часть первая

— У меня появились кровянистые выделения, доктор Джуэлл.

Ад пуст, все бесы здесь У. Шекспир «Буря»
— Давайте я вас осмотрю.

* * *

Все ясно: ранний выкидыш. Если известие о своей беременности женщина приняла с нескрываемым ужасом, то неожиданно еще больший ужас вызвало в ней известие о выкидыше. Вцепившись руками в Меган, миссис Саммер причитала:

Нет ничего утомительнее долгой-предолгой дороги. Лишь сев за руль и отправившись по каким-то своим делам, в отпуск на юг или к родственникам в провинцию, начинаешь по-настоящему познавать мир: «Да, страна у нас огромная». До сих пор она была огромная где-то там, за пределами твоего собственного уютного мирка, и вот она лежит перед тобой во всей своей красе, эта страна. И с каждой новой сотней километров начинает накатывать раздражение: господи, да сколько же тебя еще?!

— Что я такого сделала неправильно? Отчего такое могло случиться?

Взгляд нетерпеливо ищет по обочинам дороги указатели с цифирью, но такое ощущение, будто они стоят через каждый километр! Следующая стадия: начинаешь читать все подряд и, чтобы развлечься, ищешь что-нибудь забавное. А забавного в этой нескончаемой стране хватает.

Река «Лопоток». Забавно. Так же как и «Нижний Мамон» или «Ранова». Что такое эта Ранова? А кто такой Мамон? Деревня «Бухалово». Тоже прикольно. Так же, как и «Бодуны»… «Черная грязь», «Погорелое городище», «Гнилуши»… Велика Россия! В одной ее половине заливает, а в другой в это же время бушуют лесные пожары.

— Дело не в вас, — спокойно объяснила Меган. — Четвертая часть всех беременностей кончается ничем. Вот, возьмите. — Она передала женщине коробку с прокладками. Одеваясь, женщина выбросила в мусорное ведро куски разорванного окровавленного полотенца и воспользовалась прокладками. — Право, дело не в вас, — снова повторила Меган, на этот раз мягче. — Наше тело само постоянно проводит множество тестов. Очевидно, оно обнаружило в эмбрионе какие-то отклонения. Почему такое случается? Самый честный ответ — мы не знаем. Выкидыши случаются без предупреждения. Это ужасно, я понимаю. — Некоторое время женщины смотрели друг на друга. — Я очень сожалею о вашей потере.

А вот другая тема: «Конь-Колодезь», «Бобры», «Птицефабрика»… Этих птицефабрик по стране… Также как совхозов и колхозов: «Красный партизан», «Слава Октябрю», «Коммунарка»…

И Меган действительно сожалела. Ей вдруг стало совершенно ясно, почему эта женщина могла сперва ужаснуться, узнав о перспективе нового материнства, а затем так расстроиться, когда этого будущего ребенка внезапно у нее отняли. Пятый ребенок сразил бы ее окончательно и наповал, но потеря его стала для нее трагедией — все равно что смерть в семье, о чем ясно говорили катящиеся из глаз женщины крупные слезы. Меган ласковым голосом рассказывала женщине о хромосомных и генетических сбоях в организме и о том, что, как ни трудно нам это принять, часто эти сбои бывают несовместимы с жизнью.

«Грачи». Какое милое уютное название. «Грачи прилетели», — это еще со школы все помнят. Знаменитая картина Саврасова. Весна пришла. Вот они и прилетели и расселись по березам. «Грачи»… Гм-м-м…

— Вы с вашим партнером должны решить, хотите вы иметь еще детей или нет, — продолжала Меган. — Если нет, то вам следует начать практиковать безопасный секс.

С дороги городишко кажется очень даже милым. Особенно летом, когда бушующая зелень закрывает полуразвалившиеся сараи, ржавые крыши и дыры в заборах. Когда по стенам домов вьется плющ и на центральной аллее в ряд, словно солдатики на плацу, стоят пирамидальные тополя, неизменные спутники хрущевок и символ городского «совкового» уюта. Да простят меня читатели за жаргонизм «совок». Нет, не «совок», конечно, великая страна, еще более великая, чем сейчас, просто потому, что тогда она была гораздо больше.

Сколько таких вот «Грачей» рассыпано, словно горох, по бескрайним холмам и равнинам! И везде люди живут. Нет, не так: везде люди живут. Как живут, другой вопрос.

— Да я так и делаю, доктор. Это все он… партнер. Он не верит в безопасный секс. Он говорит, что не любит принимать душ в плаще.

— Вы должны ему все объяснить. Презервативы — это ведь не единственное средство, если он их имеет в виду.

Когда проведешь в машине часов этак пять, начинаешь думать, глядя на такие вот Грачи: что ж, везде люди живут. Не трясутся на ухабах в неудобной позе, чувствуя, как затекают ноги, не щурятся от напряжения, глядя на бесконечную асфальтовую полосу, не проклинают голимую попсу, которой забит эфир. Где-то к пятисотому километру начинает казаться, что все эти мелодии черпают ржавой кружкой из одного источника, причем и водица там давно уже с душком. И вот они, такие замечательные Грачи! Откуда веет прохладой и тянется восхитительный аромат пирогов. Такие есть только в провинции, потому что они на чистом сливочном масле и жирном деревенском молоке, а не городском порошковом. И начинку в них кладут щедро, в эти пироги. А еще чай с мятой. Дымок самоваров, стоящих прямо на обочине, на деревянных, наскоро сколоченных столах. Аромат сосны, когда она горит, пряно-сладкий и густо-смоляной. Связки румяных баранок и черствые, но оттого не менее вкусные тульские пряники… Ах, Грачи!

Меган прекрасно знала, что именно презервативы он имеет в виду. Но при этом сочла нужным взять покровительственный тон — чтобы утвердить свой авторитет, подняться над морем человеческого страдания, которое то и дело норовило ворваться в ее маленький врачебный кабинет и его затопить.

Но стоит свернуть с дороги… Нет, лучше этого не делать, потому что надо знать фарватер, прежде чем заезжать в какой-нибудь провинциальный городок. А то по незнанию можно тут же ухнуть в яму и угробить подвеску. А то и без глушителя остаться. Бу-бух! Ну, здравствуйте, Грачи!

— А как насчет таблеток? — спросила Меган.

Летом в этих милых маленьких городах почти всегда идет ремонт дороги. Посреди ободранной до костей дорожной полосы, левой или правой, стоит каток, сама же плоть, то бишь рваные куски асфальта, горой навалены на обочине. Знак «Стоп» и провисшая сетка-рабица на ржавых столбах, потому что процесс идет долго. В провинции никто никуда не торопится. И правильно! Ремонт дороги, сколько его ни делай, только на сезон, климат у нас такой. Через год в этом же месте посреди обглоданной дорожной полосы вновь появится каток, только теперь уже слева, а не справа. А может быть, и справа. Разницы большой нет. Грачи!

Если городу повезло и его хозяйство окончательно еще не развалили, а мэр не сбежал с деньгами за границу, то на людном месте, возле автовокзала или сразу же за новенькой поликлиникой, будут красоваться подъемные краны, похожие на колодезных журавлей. Это новостройка. Бывает, что окна в новеньких домах закрыты целлофаном или даже рогожкой: денег не хватило. А старые дома ощетинились спутниковыми антеннами и в точности как субмарины, которые отслужили свой срок, и их оставили навечно догнивать в доках. Но они по-прежнему на волне: эфир забит новостями. Спроси кого-нибудь о политике — и тебе тут же расскажут, кто сейчас кого и где именно. У молодых, само собой, другие интересы, но самых крутых в мире реперов или модных ди-джеев в каких-нибудь Грачах назовут без запинки.

— Меня от них раздувает, как на дрожжах. К тому же на ногах появляются тромбы. Пришлось от них отказаться.

Заглянем в один из таких домов. Отсюда начинается наша обыкновенная история. Настолько же обыкновенная, насколько один типовой панельный дом похож на другой. Или кирпичный, без разницы. Насколько похожи маленькие провинциальные города и дачные поселки в окрестностях. Рынок по выходным, местный ансамбль «Ленок», а где-то «Исток» или «Родничок», свадьбы и похороны, юбилеи и поминки… Могут отличаться блюда на столах да напитки в бокалах, достаток у всех разный. Дискотека будет во время обильного застолья или же грянет «Ой, мороз, мороз!» под старенький баян. Потом непременная драка или просто ссора, потому что, подвыпив, гости начинают выяснять отношения и припоминать старые обиды, дальше братание и обмен телефонами. Все-таки человек — существо общественное, и долго злиться могут только зануды и трезвенники. Из года в год ничего не меняется. Из века в век, если не считать достижения технического прогресса. Не меняется сам человек.

— А прерванный половой акт?

Судьбы людей при всем разнообразии перипетий похожи одна на другую. А потому история наша обыкновенная.

— То есть, выставить его вон?

Итак, Грачи…

I

— Вот именно.

Сашенька Адуева была милой домашней девочкой. Очень уж домашней, потому что мама от всего ее оберегала. Даже можно сказать, слишком оберегала. Так оберегала, что когда пришли первые в ее жизни месячные, Сашенька подумала, что она смертельно больна и у нее рак. Она долго не решалась признаться в своей смертельной болезни маме, чтобы ее не расстраивать, лучше уж истечь кровью, но выручила тетка Марья. Как и все старые девы, она была очень наблюдательна, не сказать, въедлива и без меры любопытна.

— Не думаю, что это возможно. Вы его не видели. Я пыталась его отталкивать. Пробовала все виды безопасного секса. Даже чертила графики.

— А куда ж полотенце-то кухонное подевалось, Анька?

— Не знаю. Сегодня утром здесь лежало, — и Сашенькина мама растерянно посмотрела на огненную кухонную батарею. — Я чистое положила.

— Гормональные графики, да, есть такой метод.

— Сашка, а ну, пойди сюда! — зычно крикнула тетка Марья. И когда дрожащая от страха племянница явилась на кухню, начала ее отчитывать: — То не допросишься, а то почти пустое мусорное ведро вдруг побежала выносить. Это с чего?

— Я и их пробовала. Но дело в том, что все случается, когда я сплю. Тогда он не церемонится.

Сашенька залилась краской. А потом взахлеб принялась рыдать. От тетки Марьи разве скроешь? Выслушав про ее «смертельную болезнь», тетка расхохоталась, а потом накинулась на сестру:

— Не церемонится?

— Ты что творишь-то, Анька? Почему девчонке не рассказала то, что положено? Небось все о пчелках да о рыбках? О детях, которых в капусте находят? Вот же дура! Садись, Сашка, слушай.

И тетка Марья поведала багровеющей от стыда племяннице такие вещи… Такие вещи… В общем, Сашенька по-настоящему заболела, не раком, конечно, но нервное потрясение было настолько сильным, что девочка две недели провалялась в постели. Вот такая была у Сашеньки заботливая мама.

— Да, вскакивает на меня, как козел, а потом и был таков. Храпит, как ни в чем не бывало. Попробовали бы вы натянуть на него презерватив, доктор. Я пробовала, ничего не получается.

Жили они втроем: две Адуевы и одна Горбатова. Сашенькин отец был майором и погиб, выполняя боевое задание. Так сказала мама. Осталась пенсия, которая очень помогала трем безмужним женщинам вести их небольшое домашнее хозяйство. Жили они в панельной двушке, хрущобе, в той комнате, что побольше, Сашенька с мамой, а в другой, совсем крохотной, старая дева Марья Горбатова. Глядя на нее, Сашенька невольно думала, как же была права Агата Кристи, сделав гениальным сыщиком-любителем сухонькую седенькую мисс Марпл. Именно старые девы бывают настолько любопытны и всезнающи, что могут распутать любое, самое загадочное преступление. Тетка Марья была как раз из таких.

Да, это был какой-то другой мир. Вокруг ее терапевтического кабинета расстилался совершенно другой мир, где ребенок значил не больше, чем булочка в духовке, а мужчина не церемонился со своей несчастной глупой подругой, которая ночью после очередного тяжелого рабочего дня в изнеможении падала на постель и отключалась.

Сашенька обожала читать, мало того, грезила литературой настолько, что в самых смелых мечтах видела себя знаменитой писательницей. Мечты эти она никому бы не поведала под страхом смертной казни, также как никому не рассказала бы про то, что у нее начались месячные, если бы не тетка Марья. От нее разве что-нибудь скроешь?

— Так вы скажите ему, чтобы он вел себя поосторожнее. Такое поведение просто отвратительно. Если хотите, я сама с ним поговорю.

Тетка жила сплетнями. Когда им переваливает за сорок, эти старые девы либо превращаются в мегер, всем отравляющих жизнь, либо в кладезь житейской мудрости. Все-то они знают, всех понимают, все мелочи подмечают и всегда готовы прийти на помощь дельными советами. Тетка Марья с возрастом в мегеру не превратилась, хотя выглядела именно так. И бурчала под нос, как старуха, и язвила, а еще была порою резкой, совсем по-мужски, могла и матерком пульнуть. В быту, разумеется, не на работе. Но все это было напускное. Сашенька прекрасно знала, что тетка ее обожает. И всем остальным желает только добра. Ну не сложилась личная жизнь, так кто же в этом виноват? Только злая судьба, которой было угодно, чтобы эта ветвь эволюции стала тупиковой. Не нужны никому Горбатовы. ТЭ, то бишь теория эволюции в действии.

Тетка, кстати, тоже обожала читать, и не только романы. Ее знания Сашеньку просто поражали. О чем ни заговори — тетка имеет собственное мнение, любую тему может поддержать, любое заявление оспорить. Работала Марья Павловна Горбатова в городской библиотеке, заведующей, и в детстве Сашенька просиживала в читальном зале все свое свободное время. Читала она взахлеб. И поступила после школы тоже в Библиотечный институт. В Москву ее не пустили, училась Сашенька в областном центре, мама про столицу всегда говорила с ужасом. Мол, вертеп, гнездо разврата. Тетка была иного мнения.

— Вы очень милая, — слегка усмехнулась женщина, пожимая руку Меган, которая начала рассказывать ей о внутриматочных средствах предохранения.

— Эх, Сашка! Только в столице и жизнь! Не слушай мать, держи курс на Москву.

Словно подогревая интерес племянницы к столице, тетка Марья собирала грачевские сплетни с определенным уклоном:

Женщины вообще любили Меган. В клинике она была едва ли не самым молодым доктором, поступившим сюда всего месяц назад для прохождения общей терапевтической практики, и все равно уже очень популярным.

— Ирку Тарасову помнишь, Ань?

— Это та самая Ирка, у которой муж позапрошлой зимой по пьяни замерз на даче?

Целых семь лет Меган готовилась к этой работе: шесть из них провела в медицинском колледже, а последний год проходила ординаторскую практику в двух лондонских клиниках. Здесь, в муниципальной клинике общетерапевтического профиля, кроме нее, работали еще три врача — все мужчины, так что ей было с чем сравнивать и из чего выбирать.

— Ну, замерз. Зато дочка в люди выбилась. Поехала в Москву и там ее заприметил какой-то знаменитый фотограф. Моделью стала, слышишь? Ирка сказала, что ее Олька в прошлом месяце за немца замуж вышла и уехала на ПМЖ в Германию. Гражданство получила.

— Олька Тарасова теперь в Германии живет? — округлила глаза Анна Павловна. — Она же в школе на одни «тройки» училась!

— Да при чем тут это, дура? Сказано тебе: модель. Зачем им мозги, когда ноги от самых ушей растут? Телевизор-то смотришь?

Когда к ней приходили женщины с жалобами на месячные боли, от которых им хотелось броситься под трамвай, Меган не говорила им, что надо принимать обезболивающие таблетки и терпеть. Когда молодые мамаши жаловались на тяжелую депрессию, от которой по ночам им хотелось рыдать, она не выпроваживала их вон со словами, что трудности с детьми — дело вполне естественное. Когда сканирование затылочной части мозга у внутриутробного зародыша указывало на то, что у него велика вероятность развития синдрома Дауна, Меган обсуждала с пациенткой все возможные варианты, объясняя, что той предстоит принять одно из самых серьезных решений в своей жизни.

— Смотрю. Модели — они высоченные. А наша Сашенька маленькая.

— Так уж и маленькая!

Когда ушла миссис Саммер, в дверь ее кабинета просунулась голова доктора Лауфорда. В крошечном кабинетике сразу запахло сигаретами, сыром и маринованными пикулями. Доктор оскалил зубы, очевидно, воображая, что одаривает ее любезной улыбкой.

— Сто шестьдесят пять, — скромно говорила Саша.

— Наконец-то вы освободились, — сказал он.

— Ну вот, видишь? — и Анна Павловна вздыхала с облегчением. В модели любимой дочери не грозило. Там одна наркота и разврат.

— А наша библиограф, Сонька Смирнова, — не унималась тетка Марья. — Выучила на курсах английский язык, списалась с англичанином по почте. Он, правда, вдовец, зато еще не старый. Очень ему наша Сонька понравилась. И готовить она умеет, и шьет, и вяжет, и из себя видная. А дети, что дети? И чужих воспитает, и своих родит. Она девка хваткая, работящая.

Мистер Лауфорд был официальным научным руководителем Меган, то есть должен был исполнять роль ее учителя, советчика и воспитателя в течение года, после чего она станет самостоятельным врачом. Некоторые молодые доктора боготворили своих наставников, но, проработав с мистером Лауфордом месяц, Меган убедилась в том, что это циничный и наглый тип, который ненавидел ее и все, что с ней связано.

— Наша Сашенька лучше.

— Я тебе про что говорю? Списалась с англичанином. Вчера заявление об увольнении на стол мне положила.

— Уволилась из библиотеки? — ахнула Анна Павловна. — Да у нас в городе работу днем с огнем не найдешь! Тем более молодой девушке.

— Вот о чем с ней говорить? — тетка Марья посмотрела на Сашеньку, словно ища у нее поддержки. — Я же тебе говорю: в Англию она уезжает! Замуж выходит! — тетка повысила голос. — А она мне: в городе для молодежи работы нет! Так одни, что ли, наши Грачи на всем белом свете?! Вон, глобус стоит, — и Марья Горбатова раздраженно ткнула пальцем в указанный предмет, да еще и крутанула его для наглядности. Аккуратно подстриженный ноготь уперся в остров Мадагаскар. — Чего нашей Сашке здесь делать?

— Нельзя ли побыстрее, доктор Джуэлл? Последнюю пациентку вы принимали тридцать минут.

— На Мадагаскаре-то уж точно ей делать нечего, — насмешливо сказала Анна Павловна. Она, кстати, работала в школе учителем географии. — Да и в Лондоне тоже. Там холодно и туманы. Пусть вон Сонька Смирнова там мокнет.

— Неужели?

— Я не говорю: в Лондон. Не сразу. И не обязательно в Лондон. Но хоронить себя в глуши я моей любимой племяннице не позволю!

— Пусть сначала институт окончит.

— Именно тридцать. — Он постучал пальцем по своим наручным часам. — Между тем, вы должны укладываться в семь.

— Я окончу, — обещала Сашенька. — Я хорошо учусь.

— Вот и учись!

Меган мрачно посмотрела на наставника. Воспитанная без матери, она привыкла с боем отстаивать свою позицию.

Все эти разговоры заканчивались одинаково:

— У этой пациентки выкидыш. И вообще, здесь не Макдоналдс.

— Да чего там за примером далеко ходить, — подводила итог тетка Марья. — Вон, Лидка наша. Живет себе припеваючи. В той же Москве. А кому Лидка всем обязана? То-то.

— Разумеется, — рассмеялся доктор Лауфорд. — Старик Макдоналдс может позволить себе роскошь тратить на своих клиентов больше времени, чем мы. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Тут следует сказать, что сестер-то было три. Совсем как у Чехова. Три сестры, которые по молодости все рвались в столицу.

Меган последовала за Лауфордом в битком набитую народом приемную.

Лица пациентов выражали разную степень страдания и измученности. Какая-то крупная женщина с татуировками на голых руках кричала на сидящую в регистратуре сестру. Со всех сторон слышался надрывный кашель, детский плач, астматическое дыхание. Некоторые лица Меган узнавала. Вот женщина с циститом, у этого мужчины гипертония, у девочки астма — как и у многих детей, которые дышат городским воздухом. Господи, подумала Меган, сколько же людей ждут своей очереди на прием к врачу!

— В Москву! В Москву!

— Вам предстоит нелегкое утро, — сказал доктор Лауфорд, как будто отвечая на ее немой вопрос. — Ведь из них добрая половина ожидает именно вас.

Но уехала только одна. Историю эту Сашенька никогда не слышала целиком, только намеки. Знала только, что там что-то очень грязное, нечестное. Когда тетка Марья говорила «Лидка», презрительно поджимала губы. И никогда не называла «Лидку» сестрой. Сашенька знала, что это из-за Лидки они ютятся в малогабаритной панели, а когда-то у семьи Горбатовых был большой красивый дом на берегу озера, с просторной верандой, обвитой девичьим виноградом, с банькой и дивным старым вишневым садом. Ах, этот Чехов! Опять он!

Стараясь не выдать чувств, Меган вслед за доктором снова вошла в свой кабинет.

Но теперь дома нет, он продан. И сад продан. А Лидка в Москве. Когда-то давно, семнадцать лет назад, Сашенька точно запомнила цифру и каждый год к ней прибавляла, чтобы не потеряться. Так вот, семнадцать лет назад на семейном совете было решено отправить младшенькую, Лиду, в Москву. Марью, которая была на десять лет старше, как раз в этот год поставили зам зав библиотекой с перспективой стать директором, когда та, кого она замещает, выйдет на пенсию. Поэтому самой умненькой из сестер, незамужней Марье, уезжать никак было нельзя. Ради карьеры старшая Сашина тетка пожертвовала тогда Москвой. Средняя же, Аня, напротив, была замужем, и Адуевым дали, наконец, отдельную квартиру. Сашеньке было тогда три годика, и она очень нуждалась в бабушке, потому что мама работала, а папа служил.

И бабушка переехала к Адуевым вместе со старшей дочерью, которой пообещали дать отдельную квартиру, как только Марья Павловна станет заведующей. Нагрянувшая перестройка, а вслед за ней развал СССР похоронили эти обещания навечно. А чудесный дом с вишневым садом уже продали, чтобы Лида смогла поехать в Москву. Лида была из сестер самой красивой и, разумеется, мечтала стать актрисой.

— Это Хокни, а не Харли-стрит, — продолжил наставлять ее Лауфорд. — Семь минут на пациента, вам понятно? И неважно, какая у него болезнь: чума или прыщ на заднице. Вошел — семь минут — вышел. Пока Господь не дарует нам сорокавосьмичасовые сутки или мы не найдем себе работу в частном секторе, у нас не остается другого выхода. Семь минут — вот все, что мы можем для них сделать.

На этом рассказ обрывался, и голос тетки Марьи становился злым. И Сашенька понимала: эта Лидка что-то там, в Москве, натворила. Или не в Москве. Но в родной город она уже давно носа не кажет. Стыдно.

— Конечно.

Институт Сашенька закончила, но достойной работы в родном городе для молодежи теперь уж точно не было. Большинство стояло на рынке, а в перерывах между «торговыми сессиями» моталось за товаром в Москву, а то и за границу, в Польшу. Мама настаивала, чтобы Марья Павловна взяла Сашеньку в свою библиотеку, ведь в торговле девочка быстро прогорит, не ее это, тетка отнекивалась:

— Да ты глянь на нее. Кого воспитала, Анька? Двадцать один год девке, а на уме одни книжки. Стихи свои недавно в журнал посылала. Посылала, Сашка?

Лауфорд бросил на нее раздраженный взгляд и вышел.

Она заливалась краской, вспомнив вывалившиеся из конверта листочки со своими стихами и официальное письмо, которое показалось Сашеньке, очень уж злым: «Ваше творчество не представляет интереса для нашего журнала».

Потом была попытка пройти конкурс в Литературный институт. И опять: «К сожалению, Вы опоздали, в этом году работы на творческий конкурс уже не принимаются». Сашенька решила, что ее обманывают, что принимаются, только там, в Москве, повсюду свои. И Сашеньке из ее Грачей ни в какой Литинститут уж точно не пробиться.

Чтобы оказаться в этом маленьком кабинетике, Меган пришлось так много трудиться! Но теперь она начала сомневаться, сможет ли выдержать этот последний год с Лауфордом, который следил за ней и отмечал все малейшие промахи. Она слышала, что клиники охотно принимают на работу молодых практикантов по единственной причине — таким путем они получают даром еще одного врача. Но на самом деле никто из этих старых хрычей, каким бы он ни был плохо оплачиваемым и циничным, вовсе не жаждал взваливать себе на шею практиканта, который только усложнял его и без того нелегкую жизнь. Без нее здесь всем явно будет лучше. Меган чувствовала, что Лауфорд только и ждет, когда она совершит какую-нибудь глупость, и тогда он сможет со спокойной душой от нее избавиться.

Однажды она подслушала разговор мамы с теткой.

Но пикантность ситуации заключалась в том, что, по всем признакам, Меган уже совершила глупость. Причем такую глупость, в которую сама едва могла поверить.

— Аня, в Москву ей надо, к Лидке.

Сегодня утром, во время обязательной встречи за чашкой кофе с Лауфордом (Меган обязана была дважды в неделю встречаться с ним для обсуждения своих успехов в профессиональной деятельности — или отсутствия оных), она вдруг вынуждена была извиниться и выскочить в туалет, где ее вырвало. Но только вечером, когда она с больной спиной возвращалась в свою маленькую квартирку, она окончательно убедилась в том, что сильно сглупила.

— Ты с ума сошла! Ждут ее там! А то ты сестру не знаешь!

Да, это невозможно. Да, срок еще слишком маленький. Но…

— Я-то знаю, и получше, чем ты. Не забывай, что это у меня… — дальше тетка понизила голос, и Сашенька уловила лишь отдельные словосочетания. «Драма всей моей жизни», «черная неблагодарность», «гадюка такая» и «долги надо платить». Тетка редко переходила на пафос, и Сашенька поняла, что Лидка — настоящее чудовище.

— Нет, нет и нет! — закричала мама. — И не проси, Марья! Никогда!

В животе она почувствовала толчок.

— Я сама с ней поговорю, — заявила тетка.

Сашенькина мама была женщиной доброй и слабовольной. Хорошей женой и матерью, незаменимым работником, славной хозяйкой. Но настоять на своем она никогда не умела. Тетка взяла верх и позвонила «суке Лидке». Та, видать, тоже была не подарок. От домашнего телефона летели искры, на том конце провода тоже накалилось. Орали обе, так что Сашенька с мамой закрылись на кухне. Но Марью Горбатову слышали все равно.

— А ты думала, я все забыла?! — кричала та на младшую сестру. — Скажи спасибо, что суда не было! Позорить тебя не хотелось! Ты меня, Лидка, знаешь: не примешь Сашку, я тебе жизнь отравлю. Это мое дело как. Все сделаешь, как я скажу, а не то… — в голосе старшей Горбатовой прозвучала угроза. Сашеньке стало страшно. В семейном шкафу оказался скелет в наручниках и с ножом в сердце. «Сука Лидка» оказалась замешана в криминале.

— Ничего не бойся, — сказала тетка Марья, положив трубку и увидев потерянное лицо своей племянницы. — Учись за себя бороться, не будь размазней, как твоя мать.

— А сама-то! — не удержалась Анна Павловна. — Не у меня жениха увели.

2

— А ну заткнись! — цыкнула на нее сестра. И резко сказала племяннице: — Собирайся в Москву. Билет я тебе куплю.

Проводы были долгими, Анна Павловна все никак не могла расстаться с единственной дочерью. Носилась по магазинам, покупая те вещи, без которых Сашенька, с ее точки зрения, не сможет обойтись в столице. И изводила дочь советами, которые тетка Марья презрительно называла глупыми:

— Ах, дорогая, ты еще слишком молода, чтобы иметь ребенка, — сказала мать Меган. — А я еще слишком молода, чтобы стать бабушкой.

— В первое такси не садись, с мужчинами в лифте не езди. В кафе не ходи, и уж тем более в ресторан. Там одни жулики. Деньги носи при себе, в бюстгальтере.

— Все?

Меган вычислила в уме, что ее матери сейчас должно быть шестьдесят два года, хотя последние шесть лет та говорила всем, что ей немногим за пятьдесят. В своей терапевтической практике Меган встречала бабушек из бедных лондонских пригородов, которые были в том же возрасте, что и Кэт, и даже в том же самом возрасте, что и Джессика, — все эти «малышки» чуть-чуть за тридцать, у которых процесс деторождения начался в тот самый момент, когда им это позволила Мать-природа, хотя городской средний класс считал такой возраст еще совсем детским. Но факт оставался фактом — вид у Оливии Джуэлл абсолютно не ассоциировался с представлениями о бабушке. А почему бы и нет? Ведь ее мать по существу и матерью-то никогда не была.

— Да. Лидке не доверяй. Она нас с Марьей обобрала. И тебя оберет.

— Это как?

Мужчины все еще поворачивали головы ей вслед. И вовсе не из-за прежней славы (которая исчерпала себя уже лет двадцать назад), а благодаря тому, как она выглядела. Густые черные кудри, белоснежная кожа, огромные голубые глаза. Внешностью она чем-то напоминала Элизабет Тейлор, если бы та выиграла сражение с лишним весом, или Джоан Коллинз — перед тем как та отправилась в Голливуд. Роскошная английская роза (отцветающая, конечно), но все же еще не утратившая былого блеска.

— Потом расскажу. Ты девочка умная, рассчитывай только на себя. Образование у тебя прекрасное, характер покладистый, замечательный. Старших уважай, в авантюры не ввязывайся, вообще, от плохих людей держись подальше.

— А тетя Лида хорошая?

— Ребенок отравит всю твою жизнь, — продолжала Оливия, с удовольствием разглядывая свою младшую дочь. — Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то отравлял тебе жизнь?

— Ты ей как-никак племянница, родная кровь. И она нам с Марьей должна. Но деньги ей все равно не показывай.

— Да заткнись ты уже, — не выдерживала тетка. — Двадцать первый век на дворе, миллениум недавно отпраздновали, а ты: деньги в лифчике носи. Кино «Приходите завтра» когда сняли? Оно еще черно-белое, а ты все никак к цветному не перейдешь.

Когда ее родители встретились в Королевской академии драматического искусства, Оливия считалась безусловным лакомым кусочком. Да и Джек был без преувеличения красивым молодым актером, высоким, стройным и подтянутым — после двух лет службы в военно-воздушных войсках и успешной карьеры в модельном бизнесе (сигареты, клубный пиджак, самодовольная ухмылка на губах, полная раскованность в движениях). Хрупкая же, фарфоровая красота Оливии в условиях послевоенного аскетизма казалась чем-то атавистическим, особенно когда в моду внезапно вошли пышногрудые блондинки.

— Ничего с тех пор не изменилось.

— А мобильники? — ехидно спросила тетка. — Интернет?

Преподаватели и одноклассники, глядя на Оливию, замирали от восторга, позже то же самое делали критики, которым нравилась ее капризная, топающая ножкой Корделия в «Короле Лире». Если Джеку все, не сговариваясь, предсказывали в будущем тяжкий труд и вечные вторые роли, то уж Оливия, по их мнению, была просто приговорена к славе. По иронии судьбы в жизни все получилось далеко не по предсказанному сценарию.

— Я не знаю, что такое этот твой Интернет, — поежилась Анна Павловна.

— Вот поэтому тебя с работы и выпрут.

— Мне еще аж десять лет до пенсии!

После нескольких лет мелькания на заднем плане в английских фильмах, ностальгически воспроизводящих Вторую мировую войну, — то в роли курящего трубку капитана в мешковатом свитере, который шел ко дну вместе со своими матросами, то в роли ревматического военнопленного, застреленного в спину монахиней при попытке к бегству, то в роли хромого руководителя самолетного звена, самоотверженно защищающего кентские небеса, — Джеку Джуэллу посчастливилось заполучить роль всей своей жизни.

— Это ты так думаешь. Эх, Анька, какая же ты овца.

— Ты как меня при дочери называешь?!

А именно: почти двадцать лет он играл роль овдовевшего отца в телевизионной драме Би-би-си «Все рыбы в море», причем играл так долго и усердно, что Меган, самая младшая из его дочерей, едва помнила, чтобы он появлялся в домашних стенах. Он до такой степени вжился в роль отца, обожающего своих экранных детей, что почти забыл о детях настоящих. К тому времени, когда его дочери достигли подросткового возраста, он стал узнаваемым лицом нации, в то время как Оливии так и не довелось сыграть ни одной из предсказанных ей блистательных ролей.

— Овца и есть. А ну пойдем, Сашка, пошепчемся.

И наедине с племянницей тетка говорила совсем другое:

— А отец был бы рад, — сказала Меган, намеренно провоцируя мать упоминанием о ее бывшем муже. — Вот отец был бы счастлив стать дедушкой.

— Образование у тебя по нынешним временам говно, характер дрянь. На тебя кто сядет, тот и поедет. Ты, Сашка, как ковровая дорожка: всем под ноги стелешься. Всем улыбаешься, слово поперек боишься сказать. А все мать твоя с ее воспитанием. Учись говорить «нет». Для тебя это самое сложное. В Москве тебе не выжить, через годик-другой вернешься. Но если год продержишься — и то хорошо. Вернешься совсем другим человеком. Держись за Лидку, она тебя научит жизни.

Оливия стрельнула в дочь подозрительным взглядом.

— Она же плохая! Вас с мамой обобрала.

— Она умеет жить, в отличие от нас, — резко сказала тетка Марья. — Обобрала, потому что мы с сестрой позволили ей это сделать. И я тоже овца. Умная, начитанная, образованная, но все равно овца. Это еще хуже, чем овца глупая. Та не понимает, когда ее режут. А я все вижу, все понимаю, только сделать ничего не могу. Все равно иду под нож. На-ка тебе вот денег, — и тетка полезла в «шкапчик». Сашенька с удивлением увидела аккуратную стопочку долларов.

— Ты ему еще не говорила? — с беспокойством спросила она.

— Тетя! Откуда?!

— Разумеется, нет. Но даю руку на отсечение — он был бы счастлив.

— Тебе копила.

— Но доллары… Мама говорит, мы в России живем и деньги у нас должны быть русские.

Тогда Оливия Джуэлл рассмеялась.

— О Господи! Сашка, беги отсюда!

— Саша! Я тебе вишневое варенье на дно чемодана положила! И банку газетами обернула! А еще возьми огурцы соленые и маслята.

— Это потому, что он всего лишь глупый мягкотелый негодяй. И потому что его совершенно не волнует, как это может отразиться на твоей жизни. Я уж не говорю про твое хорошенькое молодое тело.

— Допрешь чемодан-то? — ехидно спросила тетка. — У Лидки будет тебе сюрприз. Она наши гостинцы «обожает».

— Тетя, а откуда у тебя ее телефон? Мама говорит, ты ей лет десять не звонила.

Меган с матерью сидели в кафе в Риджент-парке, окаймленном домами Нэша — самыми прекрасными зданиями в Лондоне. Глядя на них, Меган думала, что они словно сделаны из мороженого. Они с матерью устроили одно из своих регулярных свиданий: пили чай, смотрели, как по озеру плавают черные лебеди, вдыхали аромат подстриженной травы и запахи животных из расположенного неподалеку зоопарка.

— Семь. Ты Библию читала?

— Да, но я не все там поняла.

Меган была единственной из трех сестер, кто встречался с матерью регулярно. С Джессикой мать поддерживала связь спорадически: та с трудом переносила таких эгоистичных людей, как Оливия, а Кэт вообще не разговаривала с матерью годами.

— Это потому что молодая еще. «Мне отмщение и аз воздам». О чем это?

— Ну, о мести, должно быть. Ты злишься на сестру и мечтаешь ей отомстить, — догадалась Сашенька.

Чтобы с ней общаться, надо прилагать усилия, часто думала Меган. То, чего ее сестры не хотят понять. Если приложить усилие, то отношения можно поддерживать.

— Еще чего! Не мстите за себя, дайте место гневу Божьему. Только он вправе судить и карать. Если Лидка передо мной и впрямь виновата, то все у тебя сложится. И воздастся ей сполна. А если нет, значит, все было по справедливости.