Когда они спустились на пляж, Варя с Кудряшом уже были в воде. Она резвилась, как ребенок, а он, устав брызгаться на мелководье, поплыл вдруг вперед, в темноту, стремительным размашистым кролем. Будто ножом разрезая реку своим мощным телом атлета и целясь в корму речного парохода, чьи огни светились вдалеке. Это было похоже на всплеск ярости, которую Кудряш пытался погасить, бросаясь в реку.

Катерина с Борисом сели на берегу.

– Ваня, где ты? – крикнула в темноту Варя. – Ты пьяный, еще утонешь!

Катерина с Борисом отодвинулись подальше от фонаря и от Вариного голоса. Эти первые поцелуи были такие сладкие, что Катерина перестала замечать, что кроме них с Борисом на пляже еще кто-то есть. Вышел из воды Кудряш. Медленно, словно надеясь, что те двое, сидящие в обнимку в темноте, его заметят. И какое-то время стоял на берегу, похожий на мраморное изваяние. Посейдон, морской бог в свете налившейся соком, переспевшей луны, которая со дня на день должна была лопнуть и медленно растаять до сухой лимонной корки…

– Ваня, идем, – нежно позвала Варя.

И Кудряш будто очнулся. Надел халат и ушел вместе с ней в отель, ни разу не обернувшись.

– Здесь и правда никого, кроме нас, нет? – тихо спросила Катерина. – Я тоже хочу искупаться.

Борис молча стал раздеваться и первым пошел к воде. Когда он обернулся, к нему шла русалка. У нее были прозрачные зеленые глаза, медные волосы и удивительно белое тело. Ног Борис не видел, они были в воде, но он бы ничуть, ни удивился, если бы там оказался рыбий хвост. Эта женщина была так нереальна, так сказочно прекрасна, что он растерялся. Да еще луна серебрила ее бледное лицо, выпивая из него все соки.

«Она будто неживая, – невольно подумал Борис. – Утопленница…»

Катерина, смеясь, брызнула на него водой, и он очнулся. Обняв ее, Борис почувствовал, что ее кожа вовсе не холодная. Теплая, живая и пахнет почему-то ландышами.

– Какая же ты красивая… – с восторгом сказал он, целуя ее грудь с едва заметным розовым соском. – Просто совершенство…

Она не пожалела ни на секунду. Все было так завораживающе красиво: и пустынный песчаный пляж с одиноким фонарем, и темная, почти черная река, которая замерла от восторга, глядя на них с Борисом, таких молодых и прекрасных. Ни ветерка, только еле заметный шелест, с которым речные волны отталкивали друг друга, чтобы полюбоваться зрелищем.

Волны… Одна, другая, третья… Ее тело словно просыпалось. Она начала понимать тех счастливых людей, которые провожали ее удивленными взглядами. Такая красивая женщина идет по берегу одна. И отчего-то печальна.

– Я люблю тебя, – сказала она Борису, когда перед глазами опять увидела звездное небо вместо его лица.

Он молча погладил ее по плечу и потянулся к купальному халату.

– Ты замерзнешь.

– Теперь мне уже ничего не страшно, – она счастливо улыбнулась.

– Пойдем к ним?

– Да… Надо ехать домой… – сказала она с сожалением.

– Поздно уже. На сколько дней уехал твой муж?

– На две недели.

– Здорово! Значит, завтра увидимся?

– А нам обязательно надо быть с ними? – кивнула она наверх, на отель.

– Нет, конечно. Мы можем приезжать сюда одни. Я договорюсь. Есть и еще местечки, такие же уютные и уединенные. Мы бы и днем могли встречаться, когда твоя свекровь уходит по делам. Все как-нибудь устроится. Ну, идем! – он встал и протянул ей руку.

Домой возвращались молча. Уставшая Варя зевала. Слава богу, она хотела лишь одного: спать. И никаких разговоров. В своей комнате Катерина тоже повалилась на кровать без сил. В доме было тихо. И тут она вспомнила, что так и не включила мобильник. А вдруг Тихон звонил?

Катерина резко села на кровати. Подумала: «Я все еще замужем» – и включила телефон.

Ей никто не звонил.



…В понедельник Кудряш пришел в свой офис поздно. Его фирма занимала весь последний этаж новенького торгового центра, небольшого, но зато на центральной калиновской улице, да еще возле площади.

После бурной ночи Кудряш был хмур, но не от усталости, и не от того, что не выспался, а скорее от разочарования в людях. Хотя, скажи ему об этом, он бы посмеялся. Кудряш считал себя прожженным циником, давно уже разменявшим все человеческие чувства на звонкую монету. В конце концов он списал свое раздражение на банальное переутомление. Вторую ночь подряд он провел с женщиной, и даже его могучий организм протестовал против такого разбазаривания здоровья. Как-никак, Кудряшу шел четвертый десяток.

Секретарша, рослая красивая блондинка с глазами снулой рыбы, робко предложила ему аспирин.

– Иди к черту, – буркнул Кудряш.

Он держал девчонку исключительно за экстерьер, ну еще за ее непроходимую тупость. Все, что от нее требовалось: бесперебойная подача напитков и своевременный обед, заказанный в ресторане. А думать будут другие.

Поэтому когда девчонка влетела в его кабинет в неположенное время, да еще с выпученными глазами, Кудряш понял: случилось что-то чрезвычайное.

– Там, там, там…

– Кто? Губернатор? Генеральный прокурор? Или, может, сам Сатана?

– К вам Мария Игнатьевна Кабанова! – выпалила секретарша.

– А ведь угадал! – ухмыльнулся Кудряш. – Что ж, зови.

– Я сама войду.

Кабанова прошла мимо секретарши, будто это было пустое место, и остановилась в дверях, оглядывая просторный кабинет. На ее лице застыло брезгливое выражение, хотя кривиться тут было не из-за чего. Кудряш всегда выдерживал стиль, что у себя дома, что в офисе.

Мария Игнатьевна по случаю жары была одета в льняной костюм молочного цвета, юбка-карандаш до колена, кремовая блузка и блейзер. И, разумеется, туфли на каблуке. С годами Кабанова располнела, но не стала рыхлой и не обрюзгла. Она по-прежнему была женщиной статной, с осанкой балерины, с гордо поднятой головой, а ее большие серые глаза навыкате были похожи на пули. Они прицельно били из-под черных, густых бровей, буквально прошивая собеседника Марии Игнатьевны очередями насквозь. Взгляда она первой никогда не отводила, вот и сейчас уставилась на Кудряша не мигая, в ожидании, пока с его лица исчезнет самодовольная ухмылка.

Но Кудряш и не собирался сдаваться.

– Мария Игнатьевна! Какими судьбами? – он засиял, словно всю жизнь только и ждал этого неурочного визита. – Вы сами ко мне пришли! А ведь я еще не мэр.

– И никогда им не будешь, – жестко сказала Кабанова и обернулась к застывшей столбом секретарше: – Воды мне принеси.

– Может, кофе, чай? – очнулась девчонка. – Есть зеленый, с жасмином…

– Воды, – отрезала Кабанова. – И поживей.

Она огляделась: куда бы сесть?

– Пожалуйте в кресло, – Кудряш вскочил. – А утомились – так есть уютный диванчик, – вкрадчиво сказал он.

– Не паясничай, Ванька, – поморщилась Кабанова, но села все-таки на диван.

Кудряш взял стул, поставил его напротив дивана, спинкой вперед, и сел, обняв своими ручищами эту спинку. После чего умильно заглянул Марии Игнатьевне в глаза:

– Я весь внимание.

Пришла секретарша с водой, Кабанова сделала глоток и брезгливо поставила стакан на подлокотник. После чего заговорила медленно, проговаривая каждое слово, чтобы до Кудряша дошло:

– Я пришла к тебе как мать. Нам с тобой давно уже пора поговорить. Требование у меня к тебе одно: оставь Варвару в покое. Я знаю: она вчера опять была у тебя. – «Значит, про ночной загул не знает, – обрадовался Кудряш. – Это хорошо». – Варя девчонка еще, думает, что это любовь. А ты по привычке берешь все, что плохо лежит.

– Ну, лежит-то она, положим, хорошо…

– Замолчи! – сверкнула глазами Кабанова. – Давай без этих твоих сальностей. Я сколько лет тебя знаю, Ванька? Ты с чего начинал-то, а? У Дикого на посылках. Паренек ты был смышленый, а главное, бабам умел угодить. А потом вдруг появился у тебя бизнес. Словно с неба свалился. Хотя я не сразу поняла, в чьи это руки уплыли калиновские автозаправки? А потом и шиномонтаж. Теперь ты к городскому рынку подбираешься. Ну да ладно. Мэром тебе не быть, следовательно, и рынок ты не получишь. А если хочешь остаться в городе и сохранить свой бизнес, оставь мою дочь в покое. Это все.

– Как же я вами восхищаюсь, Мария Игнатьевна! Вот, думаю, женщина! Мне бы такую, я бы и думать не стал: тут же в ЗАГС. Я ведь и дочку вашу не гоню лишь потому, что когда она ко мне входит, у нее такое же лицо, как и у вас сейчас было, когда вы в мой кабинет вошли. Словно вы у меня на пороге, а потом на диване в моей гостиной. И вот уже мы перебираемся в спальню…

– Что-о? – Кабанова так растерялась, что Кудряш, воспользовавшись моментом, придвинул стул вплотную к дивану и вкрадчиво сказал:

– Ну, зачем мне эта девчонка, когда есть мать? Зачем иллюзия, когда есть, так сказать, натура? Ведь вы еще не старая женщина. Красивая, богатая. И вот уже много лет вдова. Неужели вам не одиноко по ночам в постели? И она не кажется холодной или пустой? Как же вы жили все эти годы, Мария… – Он сделал паузу. – Игнатьевна? Не скучно было?

– Ты в своем ли уме, Ваня? – очнулась Кабанова. – Ты кому это все говоришь?

– Женщине. Которая у меня в гостях, на диване. Воду пьет, хотя я бы мог и шампанского заказать. Только пожелайте.

– И чтобы я, Мария Игнатьевна Кабанова, купилась на такую дешевку?!

– Где дешевка-то? – хмыкнул Кудряш. – Костюмчик импортный, от Бриони, часы, между прочим, «Ролекс». Не один миллион стоят. Не говоря уже о натуре, – он развел руками, показывая широченную грудную клетку, обтянутую светлой сорочкой. Мол, вот он я весь к твоим услугам.

– В итальянском костюме и в дорогих часах сидит дешевка. Ты, Ванька, уж не знаю, что себе вообразил, но вот уж не думала я, что ты такой дурачок. Да как тебе только в голову пришло, что я, Кабанова, поддамся на эти твои штучки-дрючки! Щенок ты. Мальчишка. Глупая была затея.

– Но попробовать-то можно? – Кудряш ничуть не обиделся.

– А ну – отодвинься! – велела Кабанова. – Ишь, расселся! Ноги расставил! Хозяйство мне свое показывает! Мужа моего нет, а то накостылял бы он тебе! Ночи, видишь ли, мои его заботят! Да как язык-то повернулся! А ну, говорю – отодвинься!

– Это, между прочим, мой кабинет. – Но стул от дивана Кудряш все-таки отодвинул. – Да, каменная баба. Ну да попытка не пытка.

– Значит, так. Варя выйдет замуж за Стасова и уедет вместе с ним в Москву. А ты останешься здесь. Будешь себя тихо вести – я тебя не трону. Твой бизнес. Живи, развлекайся, как ты до этого делал. Но в политику не лезь. И мне поперек дороги не становись. Удавлю.

– Ох ты, как круто! Уж не ту ли квартирку вы молодым готовите, в которой Ленка Стасова сейчас живет? И не затем ли Тиша в Москву рванул?

– Откуда знаешь про квартиру? – вздрогнула Кабанова. – У меня стукач завелся, да? Или Варька за мной шпионит?

– Я человек наблюдательный, – вкрадчиво сказал Кудряш. – Эх, Мария, Мария… Гм, Игнатьевна. Как бы все было просто, если бы мы с тобой сейчас договорились. Кулигин-то уже формулы пишет. Он математик, доморощенный гений, считать умеет. Позавчера на рынке Зинку Косую на пол-ляма гринов расколол. А ведь был еще и пистолет.

– Ты это о чем? – хрипло спросила Кабанова.

– На твоем месте я не был бы столь уверен, – Кудряш резко встал. Голос его стал жестким, – в том, что все закончится благополучно.

– Ты мне не тыкай! – разозлилась Мария Игнатьевна и тоже встала. Она была невысока ростом, и Кудряш возвышался над ней чуть ли не на две головы. Но Кабанова все равно смотрела прямо, а не вверх. – Про пистолет я ничего не знаю, меня следователь столько раз допрашивал, сколько ты в детстве обделался, когда с тарзанки в речку прыгал.

– Очаровательное сравнение, – оскалился Кудряш. – Прямо художественное. Только я не обделывался, когда прыгал. И сейчас не обделаюсь.

– Значит, не договорились?

– Не договорились.

– Ну, смотри!

И Кабанова, чеканя шаг, вышла из кабинета. Кудряш с ухмылкой смотрел ей вслед. Потом подошел к письменному столу и взял мобильный телефон. Первому Кудряш позвонил Борису…



Этим вечером в доме у Кабановых все сидели за ужином, как на иголках, все три женщины. Каждая думала о своем и в то же время они думали об одном и том же. О предстоящем свидании. Варя рвалась к Кудряшу, Катерина грезила о Борисе, Мария Игнатьевна Кабанова жаждала излить душу Дикому. Четвертая женщина, которая прислуживала за столом, Глаша, тоже была рассеянна. Ведь ей предстояло одно из этих свиданий устроить, а другое не сорвать, чтобы устроилось первое. А поскольку Глаша не умела думать о нескольких вещах сразу, так же как не могла одновременно заниматься несколькими делами, то она не замечала, в каком состоянии находится Катерина.

Варя-то врала не моргнув глазом и прекрасно умела лицемерить, а вот ее сноха была в этом деле новичком. Катерина ерзала, краснела, отвечала свекрови невпопад, а та и не ждала ответов на свои вопросы. Варя, которая была гораздо внимательнее, единственная заметила: что-то происходит.

Эта ночь стала переломным моментом в калиновской жизни, вот уже много лет размеренной, по-провинциальному тихой, похожей на стоячее болото. Над городом давно уже собирались тучи, но все надеялись, что грозу пронесет. Но в эту ночь все-таки ударило.

– Мать сама на себя не похожа, – шепнула Варя невестке, когда Мария Игнатьевна положила в чай четвертую ложку сахарного песка. Похоже, машинально. А потом потянулась за конфетами. И Варя громко сказала: – Как хорошо, что мы с Катей спим теперь на веранде. Там не так душно, как в доме. И по саду можно перед сном погулять.

– Да-да, хорошо, – кивнула Кабанова.

– И на набережную можно сходить, в кафе посидеть, – подмигнула Катерине Варя.

– Что ж, дело хорошее, – машинально ответила Мария Игнатьевна.

Девушки переглянулись.

– Значит, мама, ты не возражаешь? – громко сказала Варя. – Ночью мы идем гулять!

– Вы бы спать легли пораньше, молодежь, – очнулась Кабанова. – А не то в кино бы сходили.

– Мама, ты шутишь? – прищурилась Варя. – Может быть, ты хотела сказать, в ночной клуб? Кино было в твоей далекой молодости. А время-то идет.

– Хватит тебе к словам цепляться! Иди ты, куда хочешь! Я тебе не сторож! – Мария Игнатьевна говорила раздраженно и все время смотрела на часы.

– Спасибочки за ужин и за приятный разговор, – Варя кивнула невестке, и обе встали.

Глаша, как мышь, шмыгнула наверх, впереди них.

– Этой ночью разумнее было бы остаться дома, – с усмешкой сказала Варя. – Похоже, мать кого-то ждет.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Катерина. – К нам на веранду, значит, не заглянет. И не увидит, что нас там нет.

– Да, второй день подряд нам везет. Это больше, чем я хотела. Но завтра она захочет узнать: как мои с Борисом дела?

– Соври что-нибудь. Ты ведь умеешь.

– Главное, чтобы мы с тобой говорили одно и то же, – Варя обняла невестку за тонкую талию. – Мы с Ваней сегодня и в самом деле поедем в клуб. А тебе там показываться нельзя, – зашептала она. – Поезжайте с Борисом опять на Волгу, в отель. Вас проведут с черного хода.

– Но у Бори приметная машина! Ее сразу узнают!

– Да мало ли, с кем он приехал? И вообще: это не твое дело. Скоро матери будет не до нас с тобой.

– Почему?

– Говорят, Кулигин значительно продвинулся в своем расследовании. Это вопрос буквально нескольких дней. И он скажет, где мой отец.

– Но при чем тут моя свекровь?

– Правду Ваня сказал, – вздохнула Варя. – Умом ты не блещешь. Не обижайся, с такой красотой, как у тебя, это лишнее. Лучше подумай, что на свидание наденешь. Порадуй Бориса, он ведь для тебя так старается.

И лицо Катерины вспыхнуло от счастья.



…– Ну что? – требовательно спросила Мария Игнатьевна у Глаши в десять вечера.

– На их половине тихо, – загадочно сказала горничная. Ох, как же Глаша обожала эти тайные дела!

От нее в такие моменты зависела судьба всего Калинова. Да узнай только они. Глаша чувствовала себя прямо мадам Буонасье, которая устраивала тайное свидание своей королеве с лордом Бекингемом. Не хватало только отважного мушкетера, пылкого поклонника. Да и личико у Глаши подкачало. Но она думала лишь о том, как угодить своей хозяйке.

– Варька на свидание сейчас побежит, а Катерина книжку ляжет читать. Она из своей комнаты поздно вечером не выходит. Но ты на всякий случай покарауль. Если вдруг услышишь шаги – сразу беги ко мне, – велела Мария Игнатьевна.

– Неужто Степан Прокофьевич в шкаф полезет? – хихикнула Глаша.

– Да где взять такой шкаф, чтобы наш мэр там поместился? – невольно улыбнулась Кабанова. – Да и не Катьку надо опасаться.

– А кого? Мэршу?

– Разговорилась! Иди – встреть.

Степан Дикой вошел в спальню, стараясь не шуметь. Выглядело это комично.

– Что это с тобой? – прищурилась Мария Игнатьевна. – Тихона нет. Уехал.

– Да едва с Борисом у твоего дома не столкнулся, – с досадой сказал Дикой. – Хотел через заднюю калитку проскочить, там темно, хоть глаз выколи. И хорошо, что темно. Наткнулся на его машину, она приметная. Но Борис меня, похоже, не узнал.

– Видать, Варю поджидает.

– Что-то не верится мне во все это.

Дикой сел на огромную кровать и неторопливо стал раздеваться. Снял рубашку, потом, пыхтя, стянул брюки.

– Соскучился, – сказал он, снимая носки и заталкивая их под кровать.

– А по виду не скажешь. Что ж не кидаешься ко мне, как раньше? – тихо рассмеялась Кабанова.

– Так не мальчик уже. Да и куда ты денешься? – И Дикой, сопя, повалил ее на кровать.

…Мария Игнатьевна, лениво перебирая пальцами в золотых кольцах, заплетала черную косу, похожую на змею, перекинув ее через плечо, и задумчиво смотрела в окно. Дикой, устав и разомлев, изредка зевал и так же лениво щипал кисть темного, без косточек винограда, лежащего в тарелке на тумбочке. Там же стояла бутылка французского коньяка.

– Ты мне сказать чего-то хотела, Маша.

– Хотела. У Кудряша я сегодня была, – голос Кабановой звучал напевно, в нем сейчас не было прежней жесткости.

– Неужто дома? – Дикой приподнялся на локте.

– Нет. В офисе. Напугать его хотела.

– А он что?

– Наглости Ваньке не занимать. Сам стал меня пугать. Кулигиным. Да про пистолет вспомнил.

– Ай, ну его, – Дикой махнул рукой и опять откинулся на подушку. – Обойдется.

– Он мне, Степа, договориться предлагал. В любовники набивался.

– Чего-о?! – Дикой резко сел.

– А ты, никак, ревнуешь?

– Да я его в порошок сотру! – Степан Прокофьевич сжал огромный кулак. – А то все забыли, что я в десантуре служил. А потом охрану нынешнего губернатора обеспечивал, когда тот еще только-только политикой начал заниматься. Покушение, между прочим, предотвратил. Да я девятку из пистолета с двадцати пяти метров и сейчас выбиваю! И в рукопашной кого хочешь ушатаю! Хоть бы и Кудряша! Десант есть десант.

– Когда это было? – прищурилась Кабанова. – Да, Степа, был ты орел.

– Что значит, был? – рассердился Дикой. – А сейчас я кто?

– Сейчас ты мэр, – Мария Игнатьевна тихо рассмеялась и бросила косу. Потом легла, обняла Дикого за мощную шею и зашептала: – Я, Степа, однолюбка. Что мне Кудряш? Да хоть кто. Тридцать лет люблю одного мужика, хоть и не сложилось у меня с ним. А все равно люблю. Ни на кого другого даже не посмотрела с тех пор, как без мужа живу. Да и при муже мечтала все о том же. Думала только, как бы с ним вместе быть. А вот он…

– Маша, ну сколько можно? Я каждый раз тебе это говорю: прости. Ошибся, с кем ни бывает?

– Ошибся?! Нет, Степа. Ты пожадничал, а не ошибся. И я сглупила. Эх, надо было тебе тогда соврать! Сказать, что Варя – твоя дочь. Скажи я так – и Калинов был бы сейчас другим. Может, и нас с тобой здесь не было, но зато мы были бы счастливы. А деньги всегда можно добыть. Гадалке поверила! Картам! Вот что значит молодая была. Да еще эти суеверия… Все в Калинове говорили: Мельничиха не врет. Карты ее не врут. Как она скажет, так и будет. А она мне: вижу двух детей от двух разных отцов. И ни за одним тебе не быть. Ну, как она узнала, что я беременна, скажи? Когда я только накануне сама об этом узнала.

– Она ведь баба. Есть ведь какие-то признаки. Или угадала. Бывает.

– Да она не только это угадала. Ни за одним не быть… Вот и живу, ни вдова, ни мужнина жена. Одно слово: Кабаниха. Ванька меня сегодня каменной бабой назвал, слышишь? А я не каменная. Несчастная я, Степа. Оттого и окаменела. Чтобы никто о моем горе не догадался. А тут еще Кулигин! Я в воскресенье на рынке прямо остолбенела. Вот уж не думала, что это когда-нибудь всплывет. Надо что-то делать, Степа. Иначе пропадем.

– Не паникуй раньше времени, – Дикой ласково погладил ее по волосам. – Я, как-никак, мэр. Прижмем мы Ваньку.

– А с Кулигиным что делать? – подняла голову Мария Игнатьевна.

– Уберем. Подчистим.

– Может, ему путевку в санаторий дать? Так ведь не поедет. Тут по-другому надо.

– Я знаю.

– А знаешь ты, почему моя обида на тебя с годами не проходит?

– Да я тебе все дал, что ты хотела! Кто твой бизнес-то крышует? Благодаря кому ты все подряды-то получаешь?

– Да ты от меня откупался! А я брала, да. Со злости брала. Ты на мне два раза не женился, хоть и обещал. Ты мне какие слова говорил, помнишь? Всю жизнь – любовница, – горько сказала Мария Игнатьевна. – Попробуй, поживи с этим.

Они помолчали.

– Дочек у меня и без Вари хватает, – сказал наконец Дикой. – А вот сын один. И я тебе за него благодарен. Как он, кстати?

– Звонил вчера. Доехал. Как бы не запил без пригляду. Я ему перед отъездом чуть не проболталась. Гены, говорю, потому и пьешь. А ведь Иван-то не пил, муж мой.

– Кто сейчас об этом помнит?

– Кому надо, тот помнит, – вздохнула Кабанова. – Господи, полночь уже! Тебе, Степан, пора. – Она встала и начала одеваться. – Я тебя провожу. А Глаша у ворот посторожит.

– Как пацан: крадучись, пешком, – покачал головой Дикой и тоже встал.

– А отправят губернатора в отставку, ты на мне женишься?

– Дочек жалко, малолетки еще, – с сожалением сказал Дикой. – Тихон-то уже взрослый. Куда же я от них? Вот подниму…

– Когда ты их поднимешь, я состарюсь, – жестко сказала Мария Игнатьевна. Она опять превратилась в Кабаниху. – Ладно, я знала, что ты так скажешь. Нас с тобой пуля повенчала.

– Какая пуля? – вздрогнул Дикой. – Ты что такое говоришь?!

– А то ты не знаешь? Сделай что-нибудь с Кулигиным. А не то я сама сделаю.

Они тихонько вышли в холл. Огромный дом спал. Горели только ночники да подсветка в нишах, верхний свет Глаша загодя потушила.

– Все тихо, хозяйка, – шепнула она. – Никто по дому не ходил. В той половине, где веранда, похоже, никого.

– Гуляет молодежь, – вздохнул Дикой. – А нам это на руку.

Они с Марией Игнатьевной вышли в сад, потом за калитку. Набежавшее было облако застыдилось портить такую красоту и крадучись исчезло. Небо опять стало звездным, ярко светила луна, и Дикой забеспокоился, что его увидят.

– Боишься, жена узнает, какие мы с тобой совещания проводим? – усмехнулась Кабанова. – Хорошо, хоть твоя Сонька не местная. Не знает, что мы с тобой еще в школе хороводились. Так и ходили втроем: ты, я да Иван. И про сына моего никто в Калинове правды не знает. Муж мой умел молчать. Только это, похоже, и умел. Каждое слово будто клещами из него тянула.

Она говорила тихо. Улица была пуста. Редкие огни еще светились в окнах, да брехали собаки. Но как-то лениво: жара.

Где-то недалеко проехала машина. Мария Игнатьевна поежилась:

– Дальше не пойду. Ночка-то, а? Прямо как по заказу.

– Что правда, то правда, – откликнулся Дикой.

Потом, воровато оглянувшись, поцеловал ее и шагнул в темноту.

День третий

Да, ночь была как по заказу. Такие бывают лишь в середине лета, не затененные возвратными заморозками и не затуманенные дыханием осени, которая еще не постучалась в дверь. Остановилась вдалеке и сама залюбовалась, очарованная. Таких ночей выпадает в году немного, тихих, светлых. Закаты без резкого похолодания, восходы без обильной росы, а между ними ровное тепло, как в едва разогретой духовке. Из-за дикой дневной жары комарье куда-то сгинуло, и только белесые ночные бабочки залетали на открытые веранды и в беседки, но стремились не к людям, которые нежились в прохладных сумерках, а на огни и поэтому не докучали.

В такие ночи хочется мечтать, старикам предаваться приятным воспоминаниям, а молодым – любить. Так все и было.

Катерина с Борисом мчались в красном кабриолете за город, к реке, если по калиновским разбитым дорогам вообще можно было мчаться. Но Борис выжимал из своей спортивной машины все. Ему не терпелось поскорее оказаться на пляже, там же, где и вчера, и где Борис пережил такие волшебные мгновения, которые не забываются и с годами. Он и в самом деле влюбился. Катерина была такая красивая и такая восторженная, словно бы он нечаянно разбудил вулкан. И тот сначала заискрил, забурлил, сотрясаемый подземными толчками, а потом из его жерла потоками полилась огненная лава.

Но сам Борис был способен лишь на такую любовь, которая не требовала от него жертвы. Его уже лишили привычного комфорта: яркой столичной жизни, хороших дорог, сверкающих огнями аэропортов, а они, как тумблер, мгновенно переключали мысли с бесконечных проблем родного отечества на беззаботный туризм. Бориса, этого балованного ребенка, лишили обожаемой Европы, уютных шале в Швейцарских Альпах, зажигательных пляжей Ибицы, идеальных травяных английских кортов, азартного Монте-Карло и вальяжной Ниццы… Хватит уже с него, Бориса Стасова, плейбоя и столичной знаменитости, прозябания в глубокой провинции! И зачем он только сюда приехал?

Борис рассчитывал отсидеться у дяди в Калинове, пока все не утрясется. Пока на дворе лето, и можно рассматривать этот провинциальный вояж как забавное приключение. Бабка Анфиса красавца внука обожала, он напоминал ей первую любовь, и старуха охотно ссужала Бориса деньгами втайне от сына. И науськивала:

– Нечего тебе здесь делать, в Калинове. Осенью вернешься в Москву.

– А деньги, бабушка? Где и на что жить?

– Небось, у деда связи-то остались. У того, московского. Неужели не найдут тебе непыльную работенку? Хоть в том же банке, только в московском.

– Так я работать-то не привык, – смеялся Борис.

– Значит, надо жениться с выгодой. Ты, как-никак, Стасов!

– Увы! Мы с сестрой теперь изгои. Все знают про наши огромные долги. Ты бы поговорила с дядей, бабушка, – вкрадчиво говорил Борис. – У него есть деньги, я знаю. Дядя прижимист, я полагаю, он капиталец-то скопил за столько лет мэрства. Помог бы мне по-родственному.

– Так и ты ему сначала угоди, – вздыхала бабка Анфиса. – А то живете, как кошка с собакой. Он лает, ты царапаешься. Да подластись ты к нему. Сделай, как он хочет.

– Да если бы это только от меня зависело…

Борис не привык строить планы. Он жил одним днем и ни чему и ни к кому надолго не привязывался. Этакий мотылек, всегда летящий на огонь зажженной свечи. Но Борису вполне хватало возле нее согреться, не бросаясь в само пламя. Ему сейчас было хорошо. Он ехал на отличной машине, у него завелись деньги, и рядом сидела самая красивая в мире женщина. Поэтому настроение у Бориса было прекрасное. И он был само очарование. Катерина смотрела на него и таяла. Милый, нежный мальчик, такой нездешний, словно с другой планеты.

Да так оно и есть. Тот мир, из которого прибыл сюда Борис, населяют не люди, а какие-то инопланетяне. Они тратят деньги не считая, живут роскошно, нигде не работая, сами о себе распускают сплетни, чтобы оставаться ньюсмейкерами в инете, и лгут, как дышат, не опасаясь, что их поймают на слове. Ну и что? Кто поймает-то? Мещане? Обыватели? И сами же за это заплатят, устроив в блогах и на форумах грызню.

Это у них в Калинове боятся ославиться, поэтому надолго Борис здесь не задержится. Скоро ему станет так скучно, что он, не считаясь ни с чем, вернется в Москву. Хорошо было бы уехать с ним.

– Не могу поверить, что ты вышла за Кабанова, – сказал ей вчера Борис, после того как они, уставшие и счастливые, поднялись в отель и ждали за столиком на веранде Варю с Кудряшом. – Уж конечно, не из-за денег. А почему?

Она не могла ему соврать, но и правды говорить не хотела. Зачем его расстраивать? Они ведь с Кудряшом друзья. Признаться Борису, что она просто-напросто спряталась за высоким кабановским забором, потому что ее сердце леденело от ужаса, едва только приближался Кудряш? А он умел быть настойчивым. Это ее пугало, Катерина боялась, что от страха уступит, и тогда ее жизнь превратится в кошмар.

Но и в доме у Кабановых жизнь оказалась не сахар. Возможно, что Катерина и прогадала. С Тихоном ее свела мать. По старинке привела на смотрины после того, как, подойдя воскресным утром к Мельничихе на рынке, Мария Игнатьевна сказала ей:

– Моему сыну очень нравится ваша дочь. Поговорите с ней. И если она согласна, мы вас ждем сегодня на ужин.

Тихон Кабанов заглядывался на Катю Мельникову, когда она еще училась в школе. А кто, скажите, из калиновских парней не заглядывался на первую красавицу? Катерина отметила, что единственный сын Кабанихи не злой, застенчивый, по-своему привлекательный, а главное, у него есть свой дом. А вокруг этого дома – высокий глухой забор, который Кудряшу, даже с его настойчивостью и неразборчивостью в средствах, ни за что не преодолеть.

Катерина поначалу даже любила мужа. Какой-то недоразвитой любовью, похожей на недоношенного младенца. Который так и не выправился, не окреп, а следовательно, не выжил. Потому что Тихон ему никак не помог. В жене он прежде всего ценил ее красоту, ее же и любил. Но долгих разговоров избегал, они с Катериной говорили на разных языках. Она всегда была фантазеркой, да еще и эта детская история с грозой…

Тихон опасался, что его жена, как и мать ее, Мельничиха, не совсем в себе. Не дай бог, начнет заговариваться, а то и в припадках биться. Не только ночью, горя во сне все от той же грозы, но и днем. Странная она, Катерина Кабанова. Ему все завидовали: Тихон был женат на самой заметной в Калинове женщине. Тут ничего не надо было объяснять. А Катерина его жалела за то, что муж подчиняется матери и не имеет собственного мнения. Из-за этого и пьет, ведь такое положение дел иначе как рабством не назовешь. Каждый бунтует, как может. Варя влюбилась в Кудряша, Тихон пил.

Но что уж тут поделаешь? У Марии Игнатьевны Кабановой родился безвольный глуповатый сын и дочь, как две капли воды похожая на нее саму. И внешне, и по характеру. Тот же цвет глаз, волос, своеобразная линия рта с узкой верхней губой и глубокой ямочкой над ней и упорство в достижении цели, даже если на пути стоят неодолимые препятствия. Варя, как и мать, всегда шла до конца, характер у нее был мужской, властный.

А вот Тихон… Ему нужна была опора, чтобы не спиться окончательно.

Все это Катерина не стала объяснять Борису, а тот и не настаивал. Они оба были опьянены любовью, какие уж тут разговоры? Эти встречи ночью на уединенном пляже были полны романтики. Из нежных губ Бориса Катерина пила свое короткое женское счастье, словно росу с цветка, голова ее сладко кружилась, а сердце как будто остановилось. Тело сделалось легким, она теперь не ходила, а парила, движения Катерины были плавными, смех звенел, как серебряный колокольчик.

Они лежали рядом, на песке, на махровом белом халате, который захватили из отеля. Времени у них было еще так много, что Катерина не думала о том, что когда-нибудь в Калинов вернется муж. Ей теперь казалось, что все это так далеко: ее свадьба, три года постылой жизни, когда вечерами она сидела в своей комнате одна и прислушивалась к шагам в коридоре. Словно в тюрьме. Теперь она вырвалась на волю и впервые в жизни по-настоящему полюбила. Ради этой любви Катерина готова была пожертвовать всем.

– А ты сколько языков знаешь? – спросила она у Бориса, перебирая его густые светлые волосы и любуясь высоким, чистым лбом и тонкими темными бровями, словно прорисованными на нем беличьей кистью.

– Три или четыре. Не все в совершенстве. Общаются в основном на английском. На нем я говорю свободно.

– А по-французски?

– Почти свободно.

– Скажи что-нибудь.

– Je vous aime…

– Это все знают, – рассмеялась Катерина. – Почитай мне стихи. На французском.

Глядя в звездное небо, Борис заговорил с ней языком любви. Катерина словно рождалась заново. В ней все ожило, не только тело. Ее память, мечты, надежды когда-нибудь вырваться отсюда…

Борис перевернулся на бок, лицом к ней и спросил:

– Что с тобой? Ты молчишь.

– Я просто счастлива.

– Я тоже.

«Ты скрасила мое провинциальное заточение», – чуть не вырвалось у него. Хватило ума понять, что для нее все это значит гораздо больше, чем для него. И не хотелось портить такой волшебный вечер. Никогда не стоит опережать события, тем более в любви. Выиграет тот, кто вовремя промолчит. Пустые обещания даются чуть ли не ежедневно, слова настолько обесценились, что им давно уже никто не верит. А тот, кто способен на поступок, большей частью молчит. Борис не хотел разочаровывать свою прекрасную любовницу. Лучшей ему здесь не найти. Разговор становился опасным, они затронули скользкую тему. Поэтому Борис с деланым сожалением сказал:

– Нам пора. Кто-то спускается на пляж. Мы здесь сегодня не одни.

Катерина встрепенулась. К реке и в самом деле спускалась шумная компания. Три девицы сильно подшофе и крепкие, как грибы боровики, низкорослые мужички, типичные калиновцы. Эти были пьяны и постоянно спотыкались.

– Э… б… да мы не одни… – у одного из «боровичков» оказалось отличное зрение.

Катерина с опаской отодвинулась в темноту.

– Стасов, похоже, загулял, – хрипло рассмеялась тощая брюнетка с маленькой головой, похожая на змею. – Это ведь его машина стоит у входа.

– Дело молодое, да и парень не промах, – сказал ее кавалер, снимая махровый халат.

И с разбега бултыхнулся в воду. Две другие девицы с любопытством вглядывались в темноту и даже, похоже, протрезвели. Катерина съежилась в комок.

– Спокойно, – Борис накрыл своей рукой ее враз похолодевшую руку. И встал. У него была отличная фигура, отточенная на теннисных кортах и горных альпийских склонах. Любопытная луна зависла над пляжем, словно бы для того, чтобы как следует его рассмотреть.

Девицы переглянулись и хмыкнули.

– Кому-то везет, не то что нам, – сказала все та же брюнетка и взвизгнула. Ее кавалер рубанул рукой по воде, призывая девушек составить ему компанию.

Когда вся шумная компания залезла в воду, Борис протянул Катерине руку и помог встать. Потом закутал дрожащую девушку в махровый халат.

– Не бойся, тебя не узнают, – шепнул он. И пошел так, чтобы закрыть ее от купающихся.

– Неужто Ирка Зверькова? – прищурилась одна из девиц. – Похожа… Глянь, какая дылда!

– Мало ей сережек с изумрудами! – завистливо сказала другая.

– Колечко, видать, хочет в пару.

– Вот гадюка! Всех лучших мужиков себе загребла!

– Глаза ей надо выцарапать!

– За волосы оттаскать!

Катерина поняла, что завтра по Калинову пойдет гулять сплетня. Несчастная Ирка Зверькова, вся беда которой в том, что она, как сказала одна из купальщиц, – дылда!

В отель Катерина не зашла. Переоделась в машине, по дороге домой.

– А если свекровь узнает, что Варя с Кудряшом по ночам гуляет, а не с тобой? – вздрогнула она, словно очнувшись, когда машина подпрыгнула на одном из ухабов.

– Надо что-то придумать, – задумчиво сказал Борис. – Ночка-то, а? Как по заказу.

– Что тут можно придумать, – горько сказала Катерина. – Высади меня здесь. Не подъезжай к дому.

– У вас темно. Должно быть, все спят.

– Варя наверняка еще не вернулась.

Машина почти неслышно остановилась. Катерина потянулась к Борису:

– До завтра…

– Не волнуйся, все будет хорошо…



…Катерина, дрожа, толкнула калитку. Ключ, оказывается, остался у Вари. Слава богу, калитка оказалась не заперта. Либо Варя еще не вернулась, либо нарочно оставила заветную дверь на свободу открытой. Было тихо, как в могиле. Катерина крадучись пошла к дому.

Ах, какая была ночь! Не затененная возвратными заморозками и не затуманенная дыханием осени… Она была прекрасна ровно до того момента, пока ее плотная бархатная тишина, словно с треском лопнувшая ткань, не разорвалась. В сонном Калинове около двух часов ночи прогремел выстрел…



…Какая была ночь! Лев Гаврилович Кулигин, волнуясь, вышел на веранду. Разросшаяся сирень, которая давно уже отцвела, закрывала его дом от центральной калиновской улицы, в светлое время суток очень уж шумной. Но Кулигин к этому привык. Неподалеку возвышалась громадина кабановского особняка, почти на площади, где находился автовокзал. И железная дорога была рядом, там все время что-то ухало, стучало, свистело, грохотало. Но погруженный в свои изыскания Кулигин не обращал внимания на эти звуки, которые любого другого довели бы до сумасшествия.

Зато сейчас было хорошо, тепло и тихо. Лев Гаврилович с наслаждением вдохнул сухой, пропитанный ароматами скошенной травы, остывшего асфальта и петуний, в изобилии украшающих калиновские клумбы воздух. Света на веранде Кулигин зажигать не стал: ему хватало того, что пробивался из комнаты, дверь в которую была приоткрыта. Да луна светила так ярко, что видно было каждую ветку, каждый цветок на единственной клумбе. Она была почти заброшена, и Кулигин посмотрел на нее со стыдом.

«Надо бы полить…» – запоздало подумал он.

Льву Гавриловичу всегда не хватало времени, хотя, по мнению калиновцев, старый чудак ничем таким особым не был занят. У него даже дачи не было. Кулигин за последние дни много работал и вплотную подошел к разгадке тайны, не хватало деталей. Получалось, что в конце девяностых банда, которая орудовала в Калинове, запугала весь город. Ограбленные калиновские богачи боялись обращаться в милицию или знали наверняка, что она-то и крышует банду. По выкладкам Кулигина выходило, что возглавлял ее рецидивист Максим Копалин. Но была одна деталь, которая беспокоила Льва Гавриловича.

Имелось в Калинове местечко для тайных свиданий. С купальнями, сауной и отличной кухней. Теперь его прибрал к рукам Кудряш, но тогда, девятнадцать лет назад, когда сам Кудряш отбывал срочную, отеля там еще не было, только искусственный пруд с карпами да маленький ресторанчик. Отель построили уже при Кудряше, который облюбовал это место для своих свиданий и через подставное лицо купил ресторан. А потом отстроил и резиденцию, которую в Калинове с одинаковым энтузиазмом и обсуждали, и осуждали. Кто с восторгом, кто с ненавистью. Женатые калиновцы, при деньгах или на хороших должностях, то и дело устраивали там загулы с доступными девицами. Их жены кипели от злобы и посылали Кудряшу проклятия. И даже грозились устроить погром. Но поскольку в резиденцию наведывались и прокурор, и высокие гости, приезжающие из областного центра и даже из Москвы с проверками, то Кудряш лишь посмеивался.

Так вот у бывшего владельца ресторана был сын, любопытный мальчишка. Сейчас, конечно, уже не мальчишка, а человек степенный, помощник нотариуса. Ему было что терять, и он предпочитал помалкивать о событиях девятнадцатилетней давности. Мол, не помню, мал был. Но обида за отцовский бизнес, который люди Кудряша так нагло «отжали», заставила Игоря Петушкова заговорить.

Проходя вчера вечером по набережной, Петушков присел на лавочку, где по привычке любовались закатом Лев Гаврилович и Шапкин. Деликатно кашлянув, Петушков спросил у старого учителя:

– Ну, как там наш Кук?

– Двигаемся помаленьку, – охотно откликнулся Кулигин.

– У меня для вашей формулы поправочки есть, – Петушков оглянулся: не слышит ли кто? – Я тогда пацаном был, и отец мне строго-настрого наказал: держи, Игореха, язык за зубами. Не то и нас порешат. – Он нагнулся к самому уху Кулигина. – Накануне ограбления банка Кабанов с Копалиным у отца в ресторане сидели. Явно о чем-то договаривались.

– Кабанов и Копалин? – встрепенулся Лев Гаврилович. – Так-так… – глаза его азартно заблестели. – Выходит, они были заодно. И это ограбление и не ограбление вовсе. А спектакль. Так я и думал.

– Тихо, – воровато оглянулся Петушков. – Я вам ничего не говорил. И в милиции тогда мой отец ничего не сказал.

– А чего ты боишься, Игорь? – удивился Кулигин. – Ведь столько лет прошло! И папа твой давно уже умер. А ресторан продали.

– Так ведь деньги-то не нашли, – усмехнулся Петушков. – И Кабанова не нашли. А ну как он жив? Отсиделся где-то. Срок давности выжидал.

– Есть уголовные дела, которые не имеют срока давности, – поправил очки Кулигин. – Но в кого тогда стрелял Копалин? Раз они с Кабановым были заодно. Кто этот третий? Или их там было несколько, этих третьих лиц? – старый учитель задумался.

Он думал об этом весь день и весь вечер и, выйдя на веранду, все еще не мог успокоиться. Этот загадочный человек, который вмешался тогда в историю с ограблением банка, безусловно, был выдающейся личностью. Надо же! Не побоялся! Максим Копалин ведь был уголовником, две ходки, одна по малолетству, за мелкое хулиганство, зато другой-то срок за разбой! А Иван Кабанов – могучий мужик, спортсмен, отслужил в ВДВ. В Калинове его побаивались, и деньги Кабанову банк доверял безоговорочно. Он и один бы справился, поэтому никого не удивило, что Кабанов отпустил водителя в нарушение инструкции. И стрелял он отменно. Одно слово: настоящий мужик!

Лев Гаврилович в волнении облокотился на перила. Дом его был маленький и старый, но зато почти в самом центре. Давно уже находились покупатели не на этот убогий домишко, конечно, но на участок. Уж очень лакомый был кусок. Так и просился под торговый центр, а то и под многоэтажку. Сколько денег зря пропадало! Но Кулигину отсюда было близко до работы. Он старел и не хотел ничего в своей жизни менять. А поскольку повсюду, и в городской администрации тоже, работали его ученики, Льва Гавриловича не трогали.

Вот так и получилось, что посреди отремонтированных фасадов лучших калиновских магазинов, рядом с железнодорожным и автовокзалом и невдалеке от новостроек зияла проплешина. Хозяйством Кулигин почти не занимался, целиком погрузившись в гипотезу Кука, помогали ему бывшие и нынешние ученики. Крыша, слава богу, не текла, газ, подведенный к дому, давал Кулигину тепло и пищу, к старой мебели он давно уже привык. А вот перила на веранде не мешало бы починить.

Лев Гаврилович понял это, когда раздался треск. Он дернулся и, чтобы не упасть, схватился за балку. В тот же момент левое плечо словно обожгло. От дикой боли Кулигин на какое-то время потерял ориентацию. Пошатываясь, как слепой, он машинально шагнул в дом.

За калиткой раздался отчаянный женский крик, и тут же под окном у Кулигина затрещали кусты. Лев Гаврилович, чувствуя, что боль не только не проходит, но и становится сильнее, шатаясь, пошел на кухню, где была аптечка. Выйдя на свет, он почувствовал, как по левому плечу течет что-то липкое, теплое, и машинально подставил под это липкое ладонь.

Ему вдруг стало плохо. Он оперся о стол и провел по нему рукой, пытаясь дотянуться до чашки с остывшим чаем. На скатерти осталась бурая полоса.

– Что это? – удивился Кулигин. И тут только до него дошло: да, был треск, когда сломались гнилые перила. И почти одновременно сверкнула молния и раздался гром. А дождя нет. Это не гроза… – Кровь? – сообразил вдруг старый учитель. – В меня стреляли?

– Лев Гаврилович! – закричали под окном. – Вы живы?! Где вы?!

И в дом вихрем ворвалась Варя Кабанова. Увидев окровавленную грудь старого учителя, она ахнула:

– Господи, кровь! Срочно в больницу!

– Погоди, Варя, – Кулигин попытался улыбнуться. Но губы не слушались. – Вроде болит, только не понимаю, где?