Темные очки.
Дешевые, с минимумом регулировок, без дополнительных сервис-функций.
— Спасибо.
— Прогулка — час.
Тюремные дворы, как и задворки дешевых гостиниц, одинаковы во всех уголках Галактики. Захолустье окраин и роскошь метрополий — везде картина не меняется. Глухие стены в три человеческих роста. Вышки со стационар-парализаторами по углам. Парит в небе «голубь»-надзиратель. Ага, вот и местный колорит. Над стенами, вместо мерцания силовых заграждений, скользила прозрачная вуаль, скручивая воздух стеклистыми воронками. Словно морской змей-мимикрант обрел способность к полету — и теперь, завороженный, двигался без остановок по периметру.
От такого зрелища подступала тошнота.
Во дворе располагались турники, тренажеры, беговая дорожка, десяток скамеек и круглая площадка с П-образной стойкой для игры в «гамбо». Площадка сейчас пустовала, зато большинство тренажеров и скамеек было занято людьми.
Заключенными.
Кое-кто «качался», иные дымили сигарами-самокрутками или жевали бетель. Двое карликов гуляли между турниками, разговаривая на птичьем языке. Жилистый вудун в шортах и соломенной шляпе отстукивал на бонгах сложный ритм, время от времени крича от удовольствия.
Все во дворе были чернокожими.
За исключением единственной белой вороны.
– Просто знаю, так что не пялься.
«Как бы не вляпаться. — Тарталья чувствовал себя неуютно под градом любопытных взглядов, косых и откровенных, — Если всплывет, что я мотал срок в режиме сотрудничества…»
Бэмби подчинилась. Этот молодой сыщик хорош, но брат прав: не стоит привлекать к себе внимание. Легавый, он легавый и есть. Девушка повернулась, взяла брата за руку и посмотрела ему в глаза.
Стараясь выглядеть безразличным, он вступил на беговую дорожку и побежал трусцой, разминая ноги. Первым напрашиваться на знакомство ни к чему. Захотят — подойдут. Это в камере новичок обязан приветствовать коренных сидельцев, назвать кличку, «вломленную» статью…
Когда напряжение спало, она сняла с висевшей на шее цепочки кулон и положила на стол черный эбеновый треугольник одним углом вниз, что у народа пёль символизировало женское начало и плодородие. Альфа́ опустил на амулет сестры свой, одним углом вверх, что олицетворяло мужественность, два яичка и фаллос. Кулоны образовали звезду с шестью лучами.
Двор — другое дело.
Их черную звезду. Их единственную цель.
Он пробежал два круга, когда ритм барабанов изменился. В нем возникла некая тонкая структура. Пять-шесть огромных сердец забились одновременно, но при этом каждое запаздывало на малую долю такта, эхом вторя предыдущему. Все вместе, эти сердца вытворяли такое, что твой собственный «мотор» начинал выпрыгивать из груди, словно к нему подключился мощный толкач-брамайн. Устоять на месте не представлялось возможным.
– Не уверена, что сумею, – призналась Бэмби.
Никто, кстати, и не пытался устоять.
Альфа́ сжал пальцы старшей сестры огромными ручищами, еще хранившими жар кофейных стаканов.
Возле барабанщика образовался круг — подвижное толпище, куда спешили влиться остальные. Сойдя с дорожки, Тарталья с завистью наблюдал, как двигаются знаменитые своей невероятной пластикой вудуны. Создавалось впечатление, что внутри танцоров целый микрокосм вторит ритму бонгов, кровь бьется упругими толчками, заставляя тело выкидывать безумные коленца.
– У нас нет выбора. Мы – пушинки на ветру.
Если бы ему сказали, что тела заключенных вообще лишены костей, он бы поверил. Так могли бы плясать змеи, приняв человеческий облик. Или пантеры. Или модификанты высших степеней сложности. Удивительное сочетание: плавность и стремительность, резкость и мягкость, расслабленность и сила, гармония и ритм — внешний и внутренний…
Бэмби никак не могла успокоиться, ее била дрожь. Альфа́ встал и обнял ее. Тяжеловес приласкал хилого перворазрядника. А между тем он знал, насколько сестра сильнее. Всегда была такой.
И лица! Лица свободных людей! Не важно, что вокруг — стены и вышки с охраной, что в тюремном дворе гуляют не поэты и художники, а воры и убийцы, что скоро прогулка закончится, арестантов загонят в камеры…
Их взгляды встретились.
Сейчас эти люди были свободны.
– Конечно, маленький брат. Конечно, мы не можем отступиться, потому что этой ночью освободили чудовище. Но… Просто я за тебя волнуюсь.
Здесь, в тюрьме.
Кончиком указательного пальца Альфа́ поправил свой черный треугольник, чтобы он составлял идеальную звезду с подвеской Бэмби, глотнул кофе и произнес, успокаивая:
Невропасты им были нужны не больше, чем биопротез — здоровому человеку.
– Мы обговорили каждую деталь, приманили удачу на нашу сторону, как космонавты, летящие на ракете в другую галактику. Нужно в точности следовать плану. – И притянул сестру за плечи к своей широченной груди. – Я горжусь тобой, детка.
Последним к танцорам, бросив силовой тренажер, присоединился татуированный качок. Лючано огляделся и понял, что остался один. На него никто не смотрел. Тем не менее он ощущал давление чужих ожиданий.
– Нас проклянут, – прошептала она.
Приглашение? Приказ? Проверка?
– Мы уже прокляты.
Намек?
Бэмби глотнула кофе. Горячая жидкость стекала по горлу на манер селя, пожирающего сорняки на поле под паром. Интересно, душ из кипятка также ободрал бы кожу? Господи, что за идиотская мысль! Она заставила себя улыбнуться.
Миг колебаний, и Лючано Борготта вошел в круг.
– Два маленьких обреченных перышка? Две песчинки, разнесенные в разные стороны красным харматаном?
[26] Пыльца, парящая в воздухе, прежде чем упасть к подножию стебля?
«Без комплексов, малыш, — подсказал издалека маэстро Карл. — Глупо задумываться, как ты выглядишь рядом с вудунами, для которых ритм — родная стихия, как вода для дельфина. Задумываться вообще глупо. Раз задумался, два, глядишь, и пропал. Иди, не сочиняй кучу проблем…»
– Не всегда, – хмыкнул Альфа́. – Не всегда, Бэмби. Случается, пыльца проделывает путь в сотни километров, чтобы найти свой цветок, ее не останавливают ни стены, ни моря, ни границы.
Барабаны толкали в грудь. Кидались под ноги. Прыгали на плечах, норовя взобраться на голову. На долю секунды Лючано ощутил себя куклой. Марионеткой, которую ведет умелый и доброжелательный невропаст, цокая языком в ритме бонгов. Не противься, дурачок! Пусть маэстро делает свое дело. Исподволь, незаметно, так, чтобы у куклы возникла уверенность: она движется сама. Во время обучения ты ведь не раз позволял старшим коллегам вести себя, верно?
Бэмби не раз слышала подобные речи. Через несколько секунд он заговорит о приспособленности растений к опылению ветром, по-ученому – анемогамии. Она терпеть не могла, когда младший брат изображал интеллектуала, дополняя образ бунтаря против любой школьной власти пространными теориями, или вдруг начинал цитировать Википедию, скрывая отсутствие подлинных знаний. Этот недостаток присущ всем красавчикам здоровякам. Они мнят себя хитрецами. Альфа́ считает себя умнее других, а на самом деле он всего лишь сильнее! Девушка улыбнулась, брат это заметил, но не рассмеялся в ответ.
Позволь еще разок.
– Ладно, красавица, я тебя утомил, но потерпи еще две секунды. Я кое-кого жду. Он лучше все объяснит. Нужно только…
Танец растворял в себе, в единстве пляшущей толпы. Во внезапной общности, где каждый, оставаясь личностью, являлся частью чего-то большего, сверхорганизма, пульсирующего от банальной, вечной радости существования. На Лючано снизошло чувство покоя. Контракты, перелеты, клиенты, заботы о труппе, гонорары, дрязги, рутина, надутый помпилианец, предстоящий суд, срок заключения — все это осталось вне танца. И не волновало свободного человека.
Альфа́ бросил взгляд на полицейского с планшетом, как будто считал его угрозой. Бэмби ничего не поняла. Она чувствовала себя усталой, и от кофе стало только хуже, затошнило.
Подернулось дымкой.
Отошло в область нереального или как минимум несущественного.
– А если наш план не сработает? – Голос девушки прозвучал странно скрипуче. – Что, если нас посадят? Или мы погибнем? Мама останется одна, на этот раз – совсем одна!
Бэмби протянула руку к звезде, как будто хотела разъединить кулоны, но Альфа́ ей помешал.
– Все это мы делаем для нее, малышка. Для нее. Не забывай.
Впервые за много лет Тарталье было хорошо. Просто хорошо. Он прыгал и размахивал руками, ни о чем более не заботясь. Чужак? Белая ворона? Одетый на нудистском пляже, голый на официальном приеме? — он был своим среди своих! Ритм царил на периферии сознания, барабанщик жонглировал синкопами, форшлагами и триолями; с какого-то момента Лючано танцевал, сидя на скамейке, в окружении улыбок, ослепительно белых на космической черноте лиц. Он танцевал, не двигаясь, а один из давешних карликов делал ему татуировку. Не пижонские «мобили», как у потного качка, который, кстати, тоже стоял рядом, — о нет, настоящую татуировку бывалых сидельцев, мастера которой наперечет по всей Галактике, не хуже сертифицированных эмпатов или изготовителей марионеток, как тетушка Фелиция…
– А Тидиан?
Он так и сказал мастеру, и остальным, кажется, сказал, на своем родном языке, как говорили в Рокка-Мьянме, но его чудесно поняли, загудели с одобрением, а карлик-мастер кивнул, выставляя наборный рисунок из игл в полированной деревянной матрице со множеством отверстий. Никаких лазерных «жгучек», безигольных инжекторов, типовых «колачей» — ручная работа!
– Я ему объясню.
Да, согласился Лючано, я понимаю.
Долгое молчание прервала официантка, выкрикнувшая голосом уличного торговца, сулящего баснословный выигрыш:
– Жюло и Петар. Два кофе? Забирайте!
Ну и хорошо, кивнул карлик, а меня зовут Папа Лусэро. Сморщилось обветренное личико, рука, похожая на руку ребенка, пригладила седые курчавые волосы. Глаза крошечного мастера прятались за очками с очень темными стеклами. Татуировок на самом Папе Лусэро не было, зато шрамов… Лючано едва удержался, чтобы не присвистнуть. Шрамы на груди и животе вудуна образовывали сложную композицию, куда умело вписывались ритуальные надрезы и несомненные боевые отметины. Из одежды на карлике имелись черные шелковые брюки и кожаные сандалии.
Альфа́ сжал ладонь сестры, призывая ее к молчанию. Сыщик убрал планшет, прихватил стаканы и направился к выходу. Когда он проходил мимо них, Бэмби отвернулась, потом привстала, провожая взглядом отличную задницу. Порог кофейни переступил чернокожий мужчина – старше Альфа́, но такой же здоровенный, с бритым черепом, только на висках серебрился пушок.
Один из немногих во дворе, Лусэро носил обувь.
– Это Саворньян, Бэмби, – сказал Альфа́ и добавил: – Он нелегал.
Последняя игла встала на место, завершив картину. Узловатые пальцы Папы Лусэро нашарили на резном подносе кисточку. Складывалось впечатление, что карлик работает на ощупь: он не смотрел на то, что берет, что делают его пальцы.
Да он слепой!
Саворньян приехал из Бенина, крошечного франкофонного государства рядом с африканским гигантом – Нигерией. Бенин – одна из беднейших стран планеты, там нет нефти, нет нормальных дорог, на юге – порт, откуда можно сбежать морем, а на севере – лес, где легко спрятаться (если выживешь в пустыне), а потом добраться до Франции. Саворньян прибыл два месяца назад вместе с кузенами из Котону – программистом Болой, архитектором Джимоном, исполнителем зука
[27] Уисли и агрономом Захерином.
Ага, ухмыльнулся карлик, я слепой. Кисточка нырнула в баночку с черной краской, любовно прошлась по иглам.
Объятия Альфа́ и беженца затянулись, и это показалось Бэмби фальшивым. Саворньян взглянул на черные треугольники. Альфа́ придется лавировать между добром и злом. Идти по проволоке. Продать душу.
Молодой парень с серебряным кольцом в носу заторопился принять использованную кисть из рук Лусэро. Карлик взял другую кисточку: настал черед красного цвета.
– Саворньян оставил на родине жену и двоих детей, – уточнил Альфа́, как будто речь шла об особой заслуге. – Бабилу, Сафи и Кейвана.
Потерпи, молча сказал он.
Бэмби уставилась на «мужественного» бенинца:
Потерплю, согласился Тарталья.
– Значит, ты бросил свою женщину и ребятишек, чтобы уйти в подполье? Считаешь, это делает тебя героем?
Альфа́ это разозлило, он хотел осадить сестру, но Саворньян остановил его, как добрый дядюшка-марабу:
…Когда удар гонга возвестил окончание прогулки, барабаны еще стучали в голове Лючано, постепенно угасая. Зато жгучая боль в плече, над которым потрудился Папа Лусэро, гаснуть не торопилась. Наверное, дело в сером порошке — отсыпав щепоть из ладанки, висевшей у него на шее, карлик втер порошок в свежее «колево».
– О чем мечтаешь, сладкая?
Лючано возвращался обратно в камеру голый по пояс, с мятой рубашкой в руке. Взгляды охранников на входе скользнули по его татуировке; вудуны словно по команде поперхнулись, закашлялись, булькая горлом. Глаза их явственно полезли на лоб.
Бэмби растерялась:
Идя по коридору, Тарталья не удержался: оглянулся, нарушив тюремные правила.
– Ну…
Охрана смотрела ему вслед, забыв запереть дверь.
– Я мечтаю о словах. Читаю. Пишу. Только этим и занимаюсь целыми днями. Но я не мечтаю стать журналистом, издателем, репортером, романистом. Нет! Я хочу быть первым. Гонкуровская премия или ничего! – Он расхохотался. – Гитарист Уэсли мечтает о славе Элвиса Пресли или Боба Марли. Такая вот омонимия наоборот – именуются по-разному, а по сути – тезки! Захерин – самый рассудительный из моих родственников, он нацелен на агрономические исследования, чтобы покончить с голодом во всем мире или хотя бы в Африке, в первую очередь – в Бенине. Но ты не ответила. О чем мечтаешь, принцесса? У тебя наверняка есть заветное желание.
Только сейчас он сообразил, что идет один. Знакомый тюремщик, любитель острых соусов, встретил его позже, около первого страж-поля. Лючано не знал, что это должно означать.
«Одно? – спросила себя Бэмби. – Танец? Музыка? Мода? Искусство? Встреча с прекрасным принцем? Миллионное состояние и дворец для мамы? Кругосветное путешествие?»
V
– Я много о чем мечтаю…
БВАНА ТОРГОВАЛСЯ, КАК ЛЕВ!
Саворньян нацепил маленькие очки с квадратными стеклами и стал еще больше похож на профессора.
Эксклюзивное интервью частного извозчика Нобуно Г’Ханги 3-му планетарному каналу новостей.
– У всех есть мечты, Бэмби. Важно не осуществить, но поверить в них. Убедить себя, что существует возможность, маленький шанс. Когда рождаешься в Бенине и остаешься в Бенине – в Котону или Порто-Ново, – собственными руками хоронишь надежду. Топишь ее в океане. Почему бы среди десяти миллионов бенинцев не найтись будущим Зиданам, Моцартам, Эйнштейнам? Разве бенинцы не могут рождаться талантливыми? Так назови мне бенинца – лауреата Нобелевской премии. Не можешь? Конечно, не можешь, Бэмби, потому что нас хотят лишить мечты!
«Я — старый хитрец, — сказал Г’Ханга нашему корреспонденту. — Много лет я развожу гостей Китты от космопорта во все уголки Хунгакампы, даже в те, куда гостям лучше не соваться. Но когда я впервые увидел бвану, который сейчас сидит в тюрьме… О-о, я сразу понял: это необыкновенный человек. Я обратился за советом к мпунгу своей бабушки, живущей в большой морской раковине, и мудрая бабушка предупредила меня…»
– Даже здесь, – промямлила девушка. – Даже во Франции… Сам знаешь, подобные мечты, они…
ДУЭЛЬ: ДИРЕКТОР ТЕАТРА ПРОТИВ ЛЕГАТА ВКС ПОМПИЛИИ
– Знаю. Истинные мечтатели очень редки. Золотоискатели. Неутомимые. Психи, верящие в свою счастливую звезду. В моем родном городе Абомее таких нашлось пятеро. – Он снова рассмеялся и залпом выпил кофе, который принес Альфа́. – Запад считает, что, если не забаррикадируется, здесь высадится весь Африканский континент. Идиотский страх! Большинство популяций хотят остаться там, где они живут, на родине, с семьями и друзьями, если… если могут там выжить. Они готовы довольствоваться малым. Единицы мечтают о приключениях. Из ста или двухсот тысяч мигрантов, которые каждый год пытаются пересечь Средиземное море, на каждые десять тысяч приходится один африканец. И это они называют нашествием?!
(информ-агентство «Шанго», криминальная хроника)
Альфа́ подергал Саворньяна за рукав, давая понять, что они с Бэмби торопятся. Он надел темные очки, кожаную куртку и стал похож на мелкого бандита. Бенинец не отреагировал.
— На наши вопросы любезно согласился ответить доктор психокриминалистики, виктимолог Мишель Раволе. Итак, Мишель, первый вопрос: что такое виктимология?
– Безумцы никогда не переведутся, – сказал он, глядя в глаза Бэмби. – Те, кто готов рискнуть всем, лишь бы увидеть, что происходит на той стороне. На другом склоне горы. Понимаешь, о чем я? Одиссей, Золотое руно, Христофор Колумб… Кое-кто рождается с особым складом мозгов. Несколько лет назад ученые набирали кандидатов для полета на Марс. Нашлись тысячи добровольцев – и это при том, что возвращения назад им никто не обещал.
— Виктимология — учение о жертве преступления. Оно предусматривает комплексное изучение потерпевшего во всех его проявлениях. Исследованию подвергается сам потерпевший, его связь с преступником, способность человека в силу ряда духовных и физических качеств становиться объектом для преступных посягательств…
Альфа́ не выдержал, встал и настороженно обвел взглядом зал, словно от его бдительности зависела безопасность группы, как будто он, и только он упреждает и принимает мгновенное решение. Бэмби улыбнулась. Младший брат снова переигрывал.
— Спасибо, Мишель, достаточно. Что вы как специалист можете сказать о случившейся сенсации?
– И последнее, друг мой. Последнее. – Саворньян уставился на Бэмби. – В противоположность тому, что думает любой человек, сталкиваясь на улице с нелегалом в лохмотьях, родину покидают не самые обездоленные и не те, кому нечего терять. Нет, уезжают люди, способные что-то изменить, чемпионы, избранники семей, рыцари, которым отдают последнее, чтобы они вернулись с победой.
— До сих пор пси-насилие над представителем расы, к которой принадлежит гвардейский офицер Тумидус, считалось возможным лишь во внутрирасовых конфликтах. Психика помпилианцев представляет из себя сложный симбиотический комплекс, включающий ряд односторонних, малоизученных каналов, связывающих хозяина с его рабами. Даже для опытного и агрессивного телепата…
Альфа́ схватил бенинца за руку.
— Скажите, что бы вы сделали в первую очередь, получив возможность изучить феномен Лючано Борготты в вашей лаборатории на Тарусе-И?
– Все ясно, – отрывисто произнес он. – Чемпионы. Такие, как ты. И благодаря чемпионам я одержу победу. – Он собирался продолжить, но Саворньян остановил его:
— В первую очередь я пожал бы руку этому замечательному человеку…
– Ты расскажешь о своем плане позже, друг мой. Он непогрешим, я уверен, но здесь не место.
Бенинец достал из кармана зеленый браслет в дырочку и положил его на стол.
ТЕРРОР — ОРУЖИЕ СВОБОДЫ!
– Час назад легавые взяли Болу и Джимона. Их наверняка вышлют. Джимона уж точно. Его легко опознать по шраму на лице. Шесть месяцев титанических усилий, полгода бок о бок со смертью – и все надо начинать сначала.
«Лидер террористической организации „Кадиемпембе“, падре-маэстро Асуа Лулаби берет на себя ответственность за противоправные действия Лючано Борготты. Согласно заявлению Лулаби, он принудил Лоа директора театра, гастролирующего в Хунгакампе, к выполнению диверсионного задания в знак протеста против размещения на Китте Помпилианских военных баз…»
– Вот поэтому, Саворньян, – перебил его Альфа́, – чтобы избежать подобного, мы должны договориться.
«ВЕРТЕП» ПРОИЗВОДИТ ФУРОР
Тот встал, и брат Бэмби обнял его за плечи. «Снова изображает самоуверенного консильери…
[28] – с досадой подумала Бэмби. – Отчаянного смельчака, одного из тех, кому поручают грязную работу, нищего паладина, несущегося в атаку в первых рядах, бесстрашного героя местного разлива, легко превращающегося в смертника!»
«Успех театра контактной имперсонации „Вертеп“ не случаен, говорит арт-консультант Думба-на-Квило. Резкий взлет популярности театра лежит не в области высокого искусства — он спровоцирован шумихой вокруг „дела Борготты“, руководителя коллектива.
Альфа́ вернул кулон на шею, Бэмби дрожащими пальцами застегнула цепочку со своим треугольником.
Все, кто имел зуб на высокомерных граждан Помпилии, считают своим долгом прибегнуть к услугам „Вертепа“. Вчерашнее шоу на вилле Фердинанда Д’Алиньи, вице-губернатора Малой Сагары, едва не превратилось в демарш против имперской экспансии рабовладельцев…»
– Удачи, сестричка.
– И тебе, Альфа́. До вечера. Мама ни о чем не должна догадаться.
МЭТР БОРГОТТА НЕВИНОВЕН! — УТВЕРЖДАЕТ БАНКИР ЛУКА ШАРМАЛЬ…
– Маме очень важно, чтобы мы выглядели образцовой семьей. Я об этом помню. – Он улыбнулся, желая успокоить сестру.
– Будь осторожен, малыш.
ГРАФ МАЛЬЦОВ ПРОДОЛЖАЕТ ХРАНИТЬ МОЛЧАНИЕ…
– И ты, Бэмби.
8
ЗАЯВЛЕНИЕ ШТАБА ВКС ПОМПИЛИИ НА КИТТЕ:
10:47
«Это частное дело легата Тумидуса…»
– Ваш кофе, шеф.
– Спасибо.
Петар Велика протянул руку, даже не обернувшись, и взял стакан из рук лейтенанта Жюло Флора. Несколько полицейских осматривали первый этаж отеля «Ред Корнер».
– Я взял вам Kati Blend, – уточнил Жюло. – Кофе сезона. Ароматы лимона, пряностей и красных фруктов.
Майор не донес стакан до рта.
– Ты серьезно?
Контрапункт
– Прямо из Восточной Африки. Уникальный, неповторимый вкус!
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
Петар нахмурился. Посмотрел на подчиненного, и тот понял, что его шеф… потрясен.
(двадцать лет тому назад)
– Предпочитаете мой? – спросил он. – Кофе Верона. Встреча Латинской Америки с Индонезией и ноткой итальянского Roast.
Петар опустил глаза на черную жидкость.
У каждого свой свет и своя тьма. Но как только они начинают именоваться с заглавной буквы (или за них это делают фанатики) — Свет и Тьма, Добро и Зло становятся неотличимы друг от друга ни по методам, ни по облику. Я хотел бы никогда не встречаться с ними, когда они в этом жутком обличье.
– Кофе влюбленных, – не отставал Жюло. – Идеально сочетается с шоколадом и…
Мы связаны нитями. Для одного это паутина, для другого — шерсть маминого свитера, для третьего — нити марионетки, а для четвертого — струны арфы. Потому что смысл — не в ответах, а в вопросах. Во всяком случае, мне так кажется.
Он заткнулся, заметив, что пальцы майора побелели, как будто он собирался швырнуть стакан в гигантский экран, висевший над автоматом с напитками. Все в отеле было автоматизировано: двери, видеокамеры, продажа пива, презервативов и массажного масла. Все. Велика осторожно пристроил стакан перед собой и обратился к полицейскому, стоявшему ближе всех к его столу:
Почему я не родился философом?
– Риан, можешь запустить кино?
Почему я стал Тартальей?
Пальцы молодого сыщика запорхали по клавишам ноутбука, соединенного с большим экраном.
Риторические вопросы — удел неудачников.
– Не понимаю, как парни это сделали, – сказал майор лейтенанту, – но они сумели вывести изображение с камер слежения на этот телевизор. Устраивайся поудобней, дружок, сеанс сейчас начнется.
— Соглашайся, — сказал Гишер.
Они уселись в полосатые, розовые с золотом, кресла, стоявшие у низкого круглого стола из лакированного дерева. На экране появились кадры, снятые уличной камерой. Петар остановил «фильм» в 00:23, когда перед объективом появился Франсуа Валиони. Он обнимал за талию девушку чуть ниже его ростом.
Маленький и седой, он клевал носом, словно вот-вот задремлет.
– Стоп, Риан!
Песок был тонкого помола. Небо было ослепительной голубизны. Солнце было ласковей пальцев массажиста. Чирикали какие-то птички. Летали какие-то насекомые. На взгорье, под хинным деревом, какие-то люди играли в «дали-дали». Они жевали жвачку из листьев бетеля, ореха арековой пальмы и гашеной извести, время от времени плюясь. По форме выплюнутой жвачки и расстоянию от плевка до плевка делались выводы о старшинстве игроков.
Изображение застыло.
Выводы сопровождались криками и потасовками.
– Единственный момент, когда девица смотрит прямо в камеру, – объяснил Петар.
Гишер проследил за взглядом собеседника и хихикнул.
— Курорт, — сказал он.
Жюло прищурился, вглядываясь, майор с брезгливой гримасой отхлебнул кофе. Они, конечно, обязаны идентифицировать спутницу жертвы, но вот получится ли? На голове у нее был длинный шарф редкого плетения, складки скрывали бо́льшую часть лица, делая его практически неузнаваемым. Темные глаза с вызовом смотрели на будущих зрителей, пухлые губы были ярко накрашены, подбородок восхищал изяществом линий. Лейтенант Флор подумал: «Эта девушка похожа на ангела, она не может быть убийцей!» – но сразу устыдился своей глупости.
Курорт, как успел выяснить Лючано, назывался тюрьмой Мей-Гиле.
– Странно, патрон, вы не находите? Зачем смотреть прямо в камеру, если планируешь кокнуть мужика?
За неделю предварительного заключения он много чего успел выяснить. Песок раскалялся днем и жег пятки не хуже адской сковороды. Ночью песок остывал до приемлемой температуры, но спать на нем не рекомендовалось — к утру начиналась «песчанка», болезненная сыпь по всему телу. Голубое небо в мгновение ока становилось буро-лиловым, рычало и опрокидывало тебе на голову бочку ливня. Насекомые, на здешнем наречии — «гы», больно жалили зевак и норовили отложить личинки тебе под кожу. Птички кушали насекомых, за что их стоило бы поблагодарить. Увы, к вечеру чириканье пернатых сволочей превращалось в оглушительную какофонию. Шум нарастал к полуночи и не стихал до рассвета. Через неравномерные промежутки времени он прерывался тишиной, полной мучительного ожидания.
Майор так и не справился с кофе. Он следил взглядом за Рианом, мельтешившим между креслами, как официант с картой коктейлей.
Птички, кажется, не имели привычки спать.
– Все длится четверть секунды, Жюло. Девка показывает только то, что хочет, и умело использует шарф как чадру.
Вместе с ними не спал Лючано.
– Это не чадра, патрон.
Голова раскалывалась от боли.
– Ну никаб… или хиджаб. Называй как хочешь, но…
— А я говорю, соглашайся. — Гишер смежил веки, морщинистые, как у черепахи. Он даже не заметил, что собеседник ему ничего не возразил, или сделал вид, что не заметил. — Лучший вариант тебе предложат разве что в раю. Сам Махал Макакаако снизойдет и предложит. И толстую жену в придачу.
– Смотрите внимательней, шеф.
— Оставь меня в покое. Вместе со своим Макакой.
Майор раздраженно дернул плечом и посмотрел на подчиненного. Шустрый, эффективный, изобретательный, но уж слишком наглый.
— Не искажай имени творца. Это грех. И не вздумай бежать. Ты слишком молод для плохой смерти. Махал Макакаако не приветствует в небесном дворце тех, кто умер, как идиот.
– На ткани есть узор, – пояснил Жюло. – Вроде бы совы. Бежево-охристые птички.
— Шел бы ты отсюда. С творцом и дворцом.
– Я заметил. И что?
— Дружок, «шестерня» — за счастье. Будешь пай-мальчиком, выйдешь раньше.
– Ну… Не слишком ли это вызывающе – совы на религиозном покрывале?
— Я ни в чем не виноват.
– Так не положено, ты об этом? – Петар Велика обратился к лейтенанту Эль Фасси: – Риан, Коран допускает рисунок на чадре? Цветочки? Зверюшки?
– Понятия не имею! Я изучал священную Книгу в детском саду. Вы хорват, майор, но я же не прошу вас назвать имена всех апостолов!
Петар вздохнул:
Молодой невропаст повторял это, наверное, сотни раз. Он давал показания следователю, отвечал на расспросы собратьев по несчастью, встречался с адвокатом, человеком скучным и медлительным, смотрел ночами в звездное небо, все время утверждая, крича, доказывая непонятно кому:
– Ладно, не придирайся и ответь на вопрос.
«Я не виноват!»
– Если вы настаиваете… Это недопустимо, но… – он вгляделся в экран, – в принципе, узор вполне скромный, все-таки не Микки-Маусы.
Когда прилетел маэстро Карл, за взятку добившись встречи с подследственным вне графика, Лючано и ему сказал с первой минуты:
– Твои теологические познания поражают воображение, Риан! Так мы никуда не продвинемся. Сделай раскадровку, увеличь и распечатай ее глаза, нос, подбородок. Если повезет, сможем идентифицировать нашу жестокосердную красавицу.
— Я не виноват.
— Знаю, — ответил маэстро Карл. — Не кричи.
Жюло беспокоила одна деталь. Вызов, с которым незнакомка смотрела в камеру. Она будто просчитала все, до мельчайших деталей, самый крошечный момент, когда камера могла снять ее украдкой. Если девушка не хотела быть узнанной, она могла наклонить голову, спрятаться за шарфом. Вместо этого она словно сознательно оставила им указания, след, но в расфокусе. «Так поступают серийные убийцы в детективах, – думал Жюло, – насмехаются над полицейскими, когда шлют им письма, помогают, если те сбиваются со следа. Или морочат голову».
Лысина маэстро блестела от пота, а между бровями залегла тугая, незнакомая складка.
– Даже если мы установим ее личность, – сказал он, – девица совсем необязательно убийца.
— Малыш, я верю тебе. Ты ни в чем не виноват. Но сукин сын Хомец дал показания под присягой. И подписал протокол. Он якобы видел тебя, когда ты, крадучись, выходил из шатра Катулла и что-то нес в руках. Двое людей из команды Хомеца тоже дали показания. Я не в курсе подробностей, но полагаю, ничего хорошего они не сказали. И на портмоне есть твои отпечатки пальцев.
Велика оторвался от созерцания кофейного стаканчика.
Лючано возмутился:
– Она входит в отель вместе с Франсуа. Они поднимаются в один номер. Несколько часов спустя Валиони находят мертвым – прикованным к спинке кровати и обескровленным. Не понимаю, что еще тебе нужно?
— Ложь! От начала до конца!
– Может, она была приманкой. Ни одна камера не зафиксировала ее на выходе из гостиницы. Не исключено, что Валиони был жив, когда они расстались, а убийца появился потом.
— Рабыня тоже дала эрзац-показания. Ты ее принудил и изнасиловал. Специально, чтобы досадить Катуллу, которого невзлюбил с первых минут знакомства.
Майор выслушал гипотезу подчиненного и вдруг расхохотался:
— Рабы помпилианцев не могут свидетельствовать! Они говорят с хозяйского голоса!
– Да ты влюблен, Ромео! Не забыл, что чутье – моя епархия? Ты «ученый», а выдаешь никчемную теорийку, потому что у этой девушки большие темные глаза, рот сердечком и хрупкая, как у птички, фигура.
— Разумеется. Но это Кемчуга. Здесь не склонны долго выяснять, что да как. Судьбу местных преступников решает совет племени или вождь. Судит, выносит приговор и приводит его в исполнение, с перцем, травами и саговой кашей. Разнообразием приговоры не отличаются.
Лейтенант покраснел. Мерзавец Петар – самый умный, но и самый невыносимый из всех сыщиков бригады! Он закашлялся и допил кофе под насмешливым взглядом майора.
Кофе Верона. Кофе влюбленных…
— Неправда, — мрачно сострил Лючано, чувствуя, как в кишках ползает кто-то холодный и скользкий. — Иногда вместо саговой каши используются клубни ямса и съедобные личинки. В «предвариловке» меня научили выколупывать их из стволов деревьев. Деликатес, скажу прямо.
Необходим отвлекающий маневр, чтобы он мог задать давно крутящийся в голове вопрос.
Маэстро озабоченно наклонился вперед.
– Не фантазируйте, патрон, лучше расскажите об ассоциации, где трудился Франсуа Валиони. О «Вогельзуг». Вы, похоже, хорошо осведомлены.
Эффект получился мгновенный. Лицо Велики изменилось и стало как смайлик с перевернутой улыбкой. Он выпил половину Kati Blend, даже не поморщившись, и снизошел до объяснений:
— Надеюсь, ты в своем уме? Ты что, собираешься отдаться правосудию каннибалов? Вождь Ралинавут, если верить адвокату, первым подал заявку. Когда тебя казнят, он хотел бы съесть твою печень. Или не печень, я уже не помню.
— Я — полноправный гражданин! Меня должен судить суд присяжных!
– «Вогельзуг» – одна из крупнейших в Европе ассоциаций, занимающихся защитой мигрантов. На них работают сотни людей в Старом Свете и в Африке. В переводе с немецкого «Вогельзуг» – «миграция», или «перелетные птицы». Каждый год над Средиземным морем пролетают больше пяти миллиардов птиц, и никто не спрашивает у пернатых паспорт или вид на жительство. Улавливаешь символику? Штаб-квартира «Вогельзуг» находится в Марселе, кроме того, у них полно филиалов. Ассоциация, само собой, работает в контакте с таможенниками, полицейскими и политиками. У нее официальные соглашения с «Фронтексом», агентством Европейского союза по безопасности внешних границ. Удовлетворен, Ромео?
— Замечательно. Присяжных для судебных разбирательств по таким делам, как твое, они вербуют из пассажиров. В космопорте, во время задержек рейсов.
– Без сомнения, патрон! Попробую пошевелить мозгами и понять, что ответственный финансист «Вогельзуг» делал в «Ред Корнер». Между прочим, «Ромео» не балбесничал, пока ждал в «Старбаксе» свой кофе Верона.
Карл Эмерих скорчил мерзкую рожу и запел на манер информателлы:
Он включил планшет и положил его на низкий столик. На экране появилась ракушка, найденная в кармане Франсуа Валиони.
– Я включил программу распознавания, думал, придется долго ждать, но…
— Старт круиз-яхты «Лукреция» откладывается на двое суток в связи с зачисткой трассы. Пассажиров «Лукреции» просим немедленно зайти в здание прокуратуры, второй этаж, зал для заседаний. Отказ будет расценен как неуважение к властям. Приносим извинения за доставленные неудобства.
– Не томи! – прикрикнул на него Петар.
— Не может быть!
– …не пришлось. Ответ появился через несколько секунд. Я нашел близняшек нашей фитюльки! Держитесь крепче, шеф, эта трехсантиметровая фарфоровая фиговина встречается гиперредко, в нескольких уголках планеты.
— Может. Законодательство Кемчуги это позволяет. Ты даже не представляешь, малыш, как много себе позволяет здешнее законодательство, гори оно огнем!..
– Что насчет Средиземноморья?
— Присяжные — инопланетники, застрявшие на Кемчуге?
– Мимо! Кузины ракушки живут припеваючи на Мальдивских пляжах и на побережье Индии. Только там! Я все проверил – форму, раскрытие, расцветку.
– Что там забыл Франсуа? Это не сфера деятельности «Вогельзуг»! А с анализом крови ты продвинулся?
— Да. Туристы, дельцы, транзитники. Бродяги, наконец. Торопясь улететь побыстрее, они засудят родную мать, не вникая в обстоятельства. Дело обстоит скверно, малыш.
– Притормозите, патрон. У меня было всего несколько минут, пока юная прелестница готовила любовный напиток.
Петар покачал головой, не удержавшись от улыбки.
— Мерзавец Гарсиа лжет! Я не заходил в шатер Катулла! Любой пси-сканер на суде обнаружит его ложь…
– Но у меня все-таки есть теория, которую следует подкрепить доказательствами. Единственное, что ставит меня в тупик, – красный разорванный браслет, поэтому…
— Да, — кивнул маэстро Карл. — Обнаружит и обличит. Но сканеров мало. Редкая, знаешь ли, профессия. Услуги телепата на суде очень дорого стоят. Его надо вызывать из другого сектора Галактики, оплачивать перелет в оба конца, питание, комфорт… Это все помимо гонорара. А своего сканера на Кемчуге нет. Они работают по старинке: свидетельские показания под присягой. Или под пытками. Их устраивает.
Его прервали громкие возгласы у входа в отель, куда подкатил полицейский фургон. Из него вышли двое полицейских.
Он помолчал, вытер лысину платком и добавил:
– Петар, у нас в машине нежданные гости.
— Катулл здесь известный человек. А торговля рабами — главная статья экспорта. Если судье придется выбирать между крупным закупщиком «живого мяса» и никому не известным невропастом театра «Filando»… Как ты думаешь, кого выберет судья?
Жюло бросил последний взгляд на экран, словно девушка в шарфе зачаровала его, и пошел за Петаром к выходу. Один из приехавших офицеров кивнул на африканцев в фургоне. Пожилой выглядел смирившимся. Тот, что помоложе, со шрамом через все лицо от виска до подбородка, яростно бился головой о стекло дверцы.
— Я ни в чем не виноват… — безнадежно сказал Лючано, отворачиваясь.
– Нелегалы, слонялись возле порта. Без документов. Смотрели на море, как будто хотели броситься и пересечь его вплавь в обратную сторону.
— Знаю. И судья не виноват. Такова жизнь, малыш. Она дергает за нити, а мы танцуем. Если победить нельзя, надо договариваться.
Петар пригладил взлохмаченные волосы и бессильно уронил руки, давая понять, что у него есть более важные дела.
И маэстро ушел договариваться.
– Ладно, – нехотя процедил он, – ведите их в участок. Попробуем выяснить, откуда они приехали… чтобы отослать их назад.
А Лючано Борготта остался в Мей-Гиле, на островке предварительного заключения. Вся тюрьма представляла из себя кучу мелких островков, отделенных друг от друга узкими проливами. Сперва молодой невропаст удивлялся этой видимой свободе. Кинься в воду и плыви — от острова к острову, от одного клочка суши к другому, пока не окажешься на Ивликене, где космопорт, свобода…
Пожилой африканец по-прежнему ни на что не реагировал, а человек со шрамом начал колотить по бронированным стеклам. Жюло удивил не его гнев. Не равнодушие коллег-полицейских. За год он почти отучился различать, где проходит граница между беспомощностью и насилием.
Потом он узнал, что делают с купальщиками стайки рыбешек «боро-оборо». Понял, что видимая свобода и видимость свободы — две разные категории.
Кулак влепился в дверцу. Эбеновый, светлый по краю… На запястье буйного арестанта был синий браслет.
И раздумал бежать.
9