– Думаю, у меня есть то, что тебе нужно… Я тут недавно купил кое-что… – Он нашел взглядом нужную полку, подошел к ней и длинными пальцами вытянул нетолстый том. – Вот, посмотри.

– Это последняя. – Он подсунул мне под нос планшет с накладной, и я поставила на ней закорючку.

– Спасибо. – Конни взяла у него книгу и прочла вслух: – «История французских плодовых деревьев, том второй».

– Боже мой! – забеспокоилась Линда. – Что в них такое?

– Это вас вдохновит. Впрочем, сомневаюсь, чтобы многое из того, что тут описано, нашлось в оккупированном Париже.

– Все согласно заказу. – Но я никогда не видела, чтобы раньше лекарства поступали в таком количестве.

Книга была щедро иллюстрирована, в цвете, и подробно рассказывала про каждый фрукт.

Коробки, казалось, набили свинцом. Я еле переставляла ноги, когда мы перетаскивали их в кладовую. Линда разрезала на одной из них ножницами упаковочную ленту, и мы, опустившись на колени, принялись разворачивать содержимое.

– Боже, какая красота! – восхитилась Конни.

– Дженна, здесь втрое больше, чем нам необходимо, – сухо заметила Линда. – Я все больше убеждаюсь, что тебе нужно взять отпуск. Меня беспокоит…

– Издание восемнадцатого века. Отцу удалось приобрести первый том, он хранится в нашем шато, в Гассене. И вдруг недавно, по счастливой случайности, знакомый букинист отыскал второй том здесь, в Париже! В комплекте два эти тома значительно приобретают в цене. Но я покупаю книги совсем не затем. Я просто нахожу, что они прекрасны.

– Я нормально себя чувствую. Вероятно, ошиблись на складе. Уверена, что отправила по электронной почте заказ, повторяющий наименования и количество лекарств предыдущей недели. – Я нахмурилась, пытаясь восстановить в памяти детали, но в мозгу было слишком много черных дыр. Говоря откровенно, я вообще не помнила, как отправляла заказ. – Сейчас принесу накладную.

– Эта и в самом деле изысканна. – Конни осторожно погладила светло-зеленый переплет. – Старше двухсот лет, и почти нетронута!

В приемной звонил телефон, тявкала собака, из кошачьей переноски капала моча, стоял сильный неприятный запах. Я не знала, за что схватиться. Все валилось из рук.

– Я отвезу ее в Гассен, когда в следующий раз туда поеду. Прекрасный справочник получится по нашему саду. Так что пользуйся, как считаешь нужным. Я уверен, ты будешь аккуратна… А теперь, извини, Констанс, мне надо заняться делами.

– Дженна! – Страдальческий голос миссис Бейнбридж вернул меня к действительности. Она перешагнула порог, по ее серым от тревоги щекам текли слезы.



Каспер лежал у нее на руках. От вида джек-рассел-терьера я содрогнулась. Он не шевелился, был слишком неподвижен. Несмотря на растущий страх, я заставила себя взять у клиентки собаку. Но, как только взглянула на открытую пасть, вывалившийся красный язык и острые, как иглы, зубы, пес начал расплываться в моих глазах.

– Что случилось?

Дело клонилось к осени, и Конни стала замечать, что Софи часто задумывается. Раньше, когда Конни читала ей вслух, она была очень внимательна и, что-то недопоняв, просила повторить предложение, но теперь, казалось, если и слушает, то вполуха. Та же рассеянность проявлялась и при рисовании; порой, когда Конни пускала в ход все свое красноречие, описывая пузатую лиловую сливу, уголек Софи праздно зависал над чистым листом бумаги. Мысли ее явно витали в иных сферах. Зато она часто писала что-то в маленьком блокноте, одетом в кожаный переплет. Словно зачарованная, смотрела Конни, как Софи заводит зрачки к небесам, ощупывает страницу, примериваясь, куда поместить острие карандаша. Но, решившись как-то спросить, нельзя ли узнать, что Софи пишет, Конни получила отказ.

Голос Линды вывел меня из ступора, и я с благодарностью отдала ей Каспера. Песик был хоть и маленьким, но тяжким грузом оттягивал мне руки.

Однажды, когда они сидели в библиотеке, а вечер был такой непривычно зябкий для сентября, что впервые за сезон в камине разожгли огонь, Софи вдруг мечтательно произнесла:

– Вот таким я нашла его утром в корзине. Вся кухня запачкана, залита жидким калом. Он умрет?

– Констанс, ты так хорошо описываешь мне разнообразные вещи! Может быть, объяснишь, что чувствуешь, когда влюблена?

Конни так удивилась, что едва не уронила чашку.

– Сделаем все возможное.

– Ммм, – не сразу отреагировала она, сделав глоток и вернув чашку на место, – это трудно объяснить. Я думаю, каждый чувствует что-то свое.

Я пошла за Линдой в смотровую.

– Тогда расскажи мне, что чувствуешь ты.

– Займешься им? Мне надо закончить с кроликом в соседнем кабинете.

– Боже… – Конни помолчала, подбирая слова. – Если говорить о нас с Лоуренсом, то когда мы были вместе, мне казалось, что весь мир купается в солнечном свете. Даже самый серый, наискучнейший день сверкал и искрился, и обычная прогулка превращалась в волшебное приключение, просто потому, что он шел рядом… – Счастливые дни влюбленности и ухаживания вспомнились так остро, что горло перехватило. – И еще мне хотелось, чтобы он ко мне прикоснулся, я ждала этих прикосновений, никогда не боялась их, они одновременно волновали и успокаивали. Рядом с ним я чувствовала себя неуязвимой, особенной и поразительно беспечной, словно, раз он здесь, ничего страшного случиться не может… И еще, знаешь… Когда мы были в разлуке, час тянулся как вечность, а когда вместе, пролетал как мгновенье… Понимаешь, Софи, в его присутствии я оживала, я… Прости, пожалуйста, – Конни вытащила из кармана платок и промокнула глаза.

– Хорошо. – Хоть мои нервы окончательно расшатались, я действовала, как на автопилоте. Ввела Касперу в вену на лапе катетер, подсоединила его к капельнице и, подвесив пакет с раствором, слегка надавила на стенки, чтобы жидкость побежала по трубке. Затем позвала миссис Бейнбридж.

– Ах, Констанс! – Софи стиснула руки, а ее огромные незрячие глаза тоже подернулись слезой. – Можно, я кое-что тебе расскажу?

Когда хозяйка увидела питомца, ее губы задрожали.

– Конечно, можно, – ответила Конни, пытаясь взять себя в руки.

– Что с ним?

– Ты так живо описываешь свои чувства! И теперь я точно знаю, что такое любовь. Констанс, прошу тебя, мне нужно кому-то довериться, не то я ума лишусь! Но сначала поклянись, что ни слова не скажешь брату. Поклянешься?

– Трудно сказать, пока не сделаем несколько анализов. Его состояние тяжелое, но сейчас стабильное. Как только вы подпишете согласие, мы возьмем у него кровь.

– Если ты просишь, конечно же, я ничего ему не скажу, – пообещала Конни, мрачно предчувствуя, чем именно Софи намерена с ней поделиться.

Рука у миссис Бейнбридж тряслась, и я решила, что в случае чего ее подпись вряд ли признают разборчивой. Я проводила ее в приемную.

– Ну так слушай! – Софи глубоко вздохнула. – Уже несколько недель, как я поняла, что влюблена во Фредерика фон Вендорфа. И он тоже в меня влюблен! Вот! Я произнесла это, надо же, я наконец это произнесла!

– Это займет некоторое время. Вам лучше подождать дома.

Она даже рассмеялась от облегчения и порозовела.

– Я хочу остаться.

– Софи… – только и смогла вымолвить Конни.

Час спустя мы все еще ждали результатов анализов. За это время я сделала ей три чашки чая с молоком, и она выпила их, пока я, успокаивая, держала ее за руку и поглаживала большим пальцем усыпанную старческими пятнами кожу.

– Я знаю, Констанс, знаю все, что ты можешь на это сказать. Что это невозможно, что у нашей любви нет будущего. Но разве ты не понимаешь? Я боролась с собой долго-долго, старалась уговорить себя, что мы не можем быть вместе, но сердце меня не слушается. И Фредерик – с ним все точно так же. Мы не властны над нашими чувствами. Мы просто жить друг без друга не можем!

– Теперь уже недолго. – Мне скоро самой предстояло идти на осмотр, и я тревожилась, боясь ее оставлять.

– Но, Софи, – выговорила Конни, глядя на нее с ужасом, – ты ведь понимаешь, что любые отношения между вами невозможны, ни сейчас, ни в будущем? Ты не можешь этого не понимать! Софи, Фредерик – высокопоставленный нацист. Если союзники выиграют войну, ему почти наверняка грозит арест или даже смерть…

– Можно на него взглянуть?

– А если выиграют немцы?

– Сейчас узнаю. – Я похлопала миссис Бейнбридж по руке.

Каспер лежал на боку в своем закутке. Вытянутые ноги одеревенели, незрячие глаза остекленели.

– Вот еще! Они никогда не выиграют! – Такое Конни и обсуждать всерьез не могла. – Но чем бы ни кончилась эта ужасная война, после нее люди, воевавшие с разных сторон, никогда вместе не уживутся. Такая семья ни у кого не встретит поддержки.

– Комплект первой помощи! – крикнула я, хотя по виду песика было ясно, что помощь ему уже не нужна.

За моей спиной раздались шаги. Я обернулась – там стояли Линда, Элли и Рейчел и молча смотрели на меня.

– Мы это понимаем, конечно, но Фредерик уже продумал разные способы, как выйти из ситуации.

– Он… – Я показала на собаку. – Бедная миссис Бейнбридж. Бедный Каспер. – Мне почудилось, что бусинки собачьих глаз смотрят на меня, и я накрыла неподвижное тельце простыней. Разгибаясь, заметила, что Элли вынимает что-то из-за раковины.

– Так ты это всерьез, про совместное будущее? – У Конни челюсть свело от напряжения. – Но как? Где?

– Дженна!

– Бывает так, Констанс, что руководитель страны устанавливает свои правила, но это не значит, что все, кто вынужден ему подчиняться, разделяют его убеждения.

– Что?

Конни в отчаянии схватилась за голову.

– Я нашла вот это. – Она разжала руку, на ее ладони лежали две пустые ампулы из-под инсулина. От ее неприязненного, ледяного взгляда повеяло холодом. – Ты ведь сегодня первая пользовалась этим кабинетом? Ты добавила это Касперу в капельницу? Твоя работа?

– Ты хочешь сказать, Софи, что Фредерик убедил тебя, что не верит в идеалы нацизма? Но он – национал-социалист и прямой участник событий, приведших к страданиям миллионы людей! На нем ответственность за все, что происходит сейчас в Европе! Твой брат говорил мне, что Фредерик в подчинении у самого Гиммлера. Он…

– Разумеется, нет! – Я с трудом проглотила застрявший в горле ком. Почему они так смотрят на меня?

– Нет! Фредерик притворяется – точно так же, как мы! Он образованный, культурный человек, он набожный христианин, он против догм нацизма! Но что он может поделать? – Софи вздохнула. – Признавшись, что он на самом деле думает, он подпишет себе смертный приговор.

– Ни для кого не секрет, что ты его боялась, – продолжала Элли.

Конни молча смотрела на бедную, запутавшуюся Софи. Мало того что физически слепа – еще и чувство ослепило ее настолько, что она верит всему, что говорит ей возлюбленный!

– Но я бы так не поступила. – Я показала на трупик рукой.

– Нет, Софи, я не в состоянии поверить тому, в чем ты пытаешься меня убедить, и ты тоже не должна этому верить. Разве ты не видишь, к чему подводит тебя этот человек? Он тебя просто использует! Смею предположить, что у него есть сомнения относительно Эдуарда, и он рассчитывает, что ты поможешь ему узнать правду!

Я ждала, что Линда и Рейчел меня поддержат, но они молчали.

– Ты ошибаешься, Констанс, – страстно перебила ее Софи. – Ты не знаешь, какой он, ты не слышала наших разговоров! Он хороший человек, я это чувствую и верю ему безоглядно! А когда война кончится, мы убежим, исчезнем.

– Возьмем у него еще кровь на анализ, – нахмурилась Линда.

– Но куда же вы исчезнете, Софи? Где же вы спрячетесь? – Конни хотелось плакать от того, до чего наивна Софи. – За ним будут охотиться, чтобы отдать под суд!

– Я тут ни при чем. – Мысль, что меня подозревают в способности совершить такую глупейшую ошибку, оглушила меня. Хотя как можно было ошибиться? Инсулина и близко не было рядом с капельницей. Кто-то сделал это специально. Пусть я вымоталась и голова у меня идет кругом, но даже в таком состоянии я бы так не напортачила. С тех пор как я вернулась на работу, в клинике произошел не один инцидент: сначала лекарства забыли заказать, затем заказали слишком много, и вот теперь передозировка. Во мне закипела злость, но вспышка ярости все расставила по своим местам.

– Мы выпутаемся – и самое главное, будем вместе! – Софи надула губки, совсем как капризный ребенок, которому отказывают в желанной игрушке. Конни, теряясь, рассмеяться ей или закричать, решила подобраться с другой стороны.

– Это ты! – Я ткнула Элли пальцем в грудь, и та отпрянула. – Хочешь выставить меня ненормальной, чтобы меня прогнали и ты бы заняла мое место? Стерва! – Новый толчок, Элли ударилась головой о стену, и я заметила, как от боли и испуга округлились ее глаза. Я хотела толкнуть ее еще, но Рейчел схватила меня за руку, и ее пальцы впились мне в запястье.

– Софи, – мягко сказала она, – я понимаю, чувство, которое ты испытываешь к Фредерику, всецело захватило тебя. Но ты ведь сама сказала, что в первый раз влюблена. Возможно, пройдет какое-то время, и ты сможешь рассуждать более здраво. Что, если это всего лишь страсть, которая скоро пройдет?..

– Прекрати, Дженна! Элли ничего подобного бы не сделала.

– Будь добра, Констанс, оставь этот покровительственный тон. Я, конечно, слепа, но я взрослая женщина и знаю, что мое чувство – подлинное. Скоро Фредерик на несколько недель уедет в Германию, но он вернется за мной, вот увидишь. А теперь, окажи мне любезность, позови Сару, пусть отведет меня наверх, – отрезала Софи. – Я устала и хочу отдохнуть.

Я стряхнула ее руку и повернулась к ней:

И ошеломленная Конни, поднявшись, чтобы пойти за Сарой, вдруг поняла, что в облике милой и беспомощной девушки таится женщина, которой никогда в жизни никто ни в чем не отказывал.

– Тогда ты! Ты сидела в воскресенье за компьютером, когда я пришла. Напутала с заказами, а на меня валишь. – Я понимала, что потеряла над собой контроль, но не могла успокоиться и остановиться. – Всем известно, что ты на мели. Отец пьяница, брату надо помогать. Если меня турнут, получишь повышение и прибавку к зарплате. Или раскатала губу на Сэма? Он рассказал мне о ваших разговорах за моей спиной. – Меня понесло, с языка срывались такие едкие слова, словно внутри у меня бурлила кислота.

Глава 14

– Спасибо, подруга. А ведь это я прикрывала все твои ляпы.

Несколько дней после того Конни ломала голову, не поделиться ли с Эдуардом тем, что рассказала Софи. Если поделиться, она предаст доверие единственного друга, который у нее сейчас есть. Если же, напротив, промолчать, то тогда она усугубит угрозу, и без того над всеми ними нависшую.

Я собиралась ответить, но тут заговорила Линда – спокойно и тихо:

Софи меж тем, пооткровенничав, от нее отдалилась, и Конни завела обычай после обеда бродить по Парижу. Переходила по мосту Согласия Сену и шла дальше, до самых садов Тюильри, проветриться после мрачной домашней атмосферы. И вот как-то раз, возвращаясь с прогулки, увидела мельком знакомое лицо. Конни замерла, столкнувшись со взглядом ярких зеленых глаз, но велосипед проследовал дальше по мосту, мимо.

– Будет самым разумным, Дженна, если ты сейчас же пойдешь домой.

Винишия…

– Но вы же, Линда, не подумали, что это моих рук дело? Вы меня знаете много лет.

Из опасения, что за ней наблюдают, Конни подавила в себе желание обернуться. У девушки, проехавшей мимо, черные волосы были аккуратно подстрижены, и одета она была так, чтобы не выделяться в толпе, – в отличие от прежней Винишии, которая только и делала, что приковывала к себе взгляды.

– Я не знаю, что думать. У меня в клинике полно посетителей, мне надо объясняться с хозяйкой погибшей собаки, а мои сестры кричат друг на друга. Поговорим, когда вы все успокоитесь и мы получим результаты анализа крови Каспера. А пока, Дженна, за твой наскок на Элли я требую, чтобы ты ушла.

На следующий день Конни в то же время снова прошлась по мосту и до садов Тюильри, где посидела на скамейке, любуясь желто-красной россыпью осенних листьев. Может быть, Винишия здесь неподалеку живет. До боли хотелось увидеть кого-то из своих, обняться при встрече. С неделю она повторяла прогулку, но Винишия ей больше не попадалась.

– О смерти Каспера миссис Бейнбридж лучше рассказать мне. – Я понимала, как будет расстроена пожилая женщина.



– Нет. Ты уйдешь немедленно через заднюю дверь, – приказала Линда.

В ту пору Фредерик бывал у них чаще, нежели Фальк. Являлся без предупреждения, чему Софи никогда не удивлялась, а, не скрывая радости, приветствовала его, когда он входил в гостиную. Конни оставалось только надеяться, что Эдуард сам обратит внимание на то, что происходит под самым его носом, но тот часто уезжал по делам, а когда оставался дома, то выглядел рассеянным и усталым.

– Отлично! – Я распахнула створку с такой силой, что она ударилась о стену, схватила сумку и бросилась к пожарному выходу.

Так что Конни держала свои страхи при себе и, как могла, старалась не оставлять влюбленных одних в гостиной.

Однако Софи своим невидящим взглядом вполне выразительно давала понять, что ее присутствие нежелательно, и Конни, выдержав с четверть часа, обычно уходила.

Сначала мои шаги были стремительными, но волны адреналина утихали, и походка замедлялась. Я уволена? На этот раз страх накатил быстрее и крепче взял за горло. Потеряла Рейчел? Ничто не разъедает сильнее, чем подозрение. Оно выворачивало меня наизнанку. Рейчел бы так не поступила. Но недоверие подтачивало изнутри. Ведь она ничего не отрицала. Меня вдруг поразила мысль, от которой я споткнулась на месте: а если виновата все-таки я? В последнее время из моей памяти так много выпадало! Я прижала ладони ко лбу и, запустив пальцы в волосы, старалась припомнить, что произошло в последний час. Но с момента, когда в клинике появился Каспер, все представлялось смутным, будто случилось давным-давно. Я не сомневалась, что вливала Касперу только солевой раствор, но на сто процентов не поручилась бы. Я больше никому не верила. Даже самой себе.

К счастью, она нашла союзника в Саре, которая заботилась о Софи с самого рождения и души в ней не чаяла. Частенько, когда Конни маялась под дверью гостиной, Сара пыталась ее утешить.

Глава 45

– Верьте мне, мадам, я не допущу, чтобы мадемуазель Софи обидели, – и тогда Конни с благодарностью оставляла свой пост. Сара была Софи совсем как мать.

Казалось, что в жизни дома ничего особенно не переменилось, но в то же время явно что-то происходило. Как-то раз Эдуард явился под самое утро. Конни, спустившись к завтраку, нашла его утомленным.

В половине двенадцатого я встала на углу, где меня не было видно из клиники, и туда ко мне подъехал отец. Я думала, мать будет ждать нас в больнице, но она помахала мне с заднего сиденья. Меня тронуло, что родители, забыв о своих разногласиях, решили вместе меня поддержать. Я забралась на заднее сиденье и закуталась в старый красный плед, который отец держал в машине «на всякий случай», отчего мне сразу стало уютно и я почувствовала себя маленькой. Все было как в детстве: папа с хрустом грыз лимонный шербет, а мама твердила, что он поехал не той дорогой.

– Мне нужно по делам на юг, – объявил он за кофе. – Констанс, если кто-то поинтересуется, где я, скажи, что в Гассене. Вернусь во вторник. Если же явятся незваные гости, поручаю тебе мою сестру. – И вышел.

В больницу мы вошли плечом к плечу, и от сознания, что на этих двух людей я могу положиться, у меня потеплело на душе. В приемной было жарко и тихо, только где-то в коридоре постукивали колеса каталки. Мы втерли в ладони бактерицидный гель, и я поморщилась оттого, что стало жечь порезы от бумаги. Устроившись на твердом оранжевом стуле, я повернулась к родителям.

Конни оказалась перед перспективой еще одного пустого, ничем не заполненного дня. Софи к завтраку не спустилась. Конни побрела в библиотеку, сняла с полки томик Джейн Остин и погрузилась в чтение, живо переживая все перипетии, выпавшие на долю литературных героев. Что еще оставалось, как не читать!

– Так вы?..

Перед обедом она пошла к себе в комнату, чтобы привести себя в порядок, и, проходя через вестибюль, заметила на коврике перед входной дверью конверт. Наклонилась, подняла его и с удивлением поняла, что письмо адресовано ей.

Они переглянулись, и мне на миг показалось, что я их не так поняла. Но отец взял мать за руку и сказал:

Ускорив шаг, она взлетела по лестнице, заперла за собой дверь и вскрыла послание.

– Да. После случая с Гарри мы все хорошо обсудили и решили дать себе второй шанс.



– Замечательно! – искренне обрадовалась я.

Дорогая Констанс!

– Записались к специалисту вроде твоей Ванессы, чтобы посоветоваться.

До меня дошло, что ты в Париже. Я, представь себе, тоже – так совпало. Твоя тетушка – ты же знаешь, она давняя знакомая нашей семьи – попросила меня узнать, как ты поживаешь. Остановилась я в «Ритце» и сегодня в три часа пополудни буду рада выпить с тобой чаю. Встретимся, вспомним наши школьные годы, сколько ночей мы, соседки по комнате, провели вместе!

– Ты собираешься рассказывать о своих чувствах незнакомому человеку? – Отец стеснялся обращаться к незнакомцам, даже если требовалось просто узнать дорогу.

В.

– Почему бы и нет?



Я расплакалась. Горячо, шумно.

Винишия.

– Дженна, дорогая, я думала, ты обрадуешься. – Мать достала из сумки платок.

Конни в растерянности прижала листок к груди. Ах, как хочется повидаться! Но ведь она обещала Эдуарду ни под каким видом не идти ни с кем на контакт…

– Я и радуюсь. – Я шмыгнула носом. – Приятно услышать что-то хорошее. А то в последнее время все так тяжело, так ужасно. Мне кажется… я потеряла работу.

Обедала она в одиночестве. Софи, сославшись на головную боль, поела у себя в комнате.

– Почему? – Голос матери посуровел.

Так и не придя ни к какому решению, Конни оделась, словно для того, чтобы идти на прогулку, и села на кровать. Глядя на стрелки часов, дождалась, когда они покажут полтретьего, надела шляпку и направилась к входной двери.

– Наделала очень много ошибок. Напутала с заказом лекарств. Клиенты жаловались, что я с ними грубо разговаривала. Дала животному не то, что нужно. Хотя сама ничего такого не помню. От того, чем меня пичкают после операции, голова у меня идет кругом. Я не могу сосредоточиться. А сегодня утром… – я вытерла глаза, – умер Каспер. Элли нашла рядом с капельницей две пустые ампулы из-под инсулина и заявила, что я его нарочно убила.

Четверть часа спустя, войдя в гостиницу «Ритц», она уверенно прошла в чайный салон, где прежде не раз бывала. Там стоял гул благовоспитанных голосов. Зал полнился оживленными, хорошо одетыми дамами, и по счастливой случайности, в зоне видимости не наблюдалось ни единого немецкого мундира. Прошло десять минут. Конни изучала меню. Каждая секунда казалась длиннее, чем предыдущая. Что, если это ловушка? Что, если за ней следят? Не лучше ли встать и уйти? Вдруг встревоженный вид Эдуарда означал, что дела плохи, что он уже арестован, и теперь очередь за ней…

– О, Дженна! – Отец сжал мне руку. – Сочувствую.

– Дорогая моя! Ну надо же, ты стала еще красивее!

– А я обвинила в этом Элли. Решила, что она копает под меня, хочет занять мое место. А когда та стала все отрицать… обвинила Рейчел. Будто бы она вознамерилась добиться моего увольнения, чтобы получить повышение и прибавку к зарплате. Наговорила кучу ужасных вещей о ее родных. Кто знает, может, я сама перепутала инсулин с соляным раствором? Я так чертовски устала, что сама не знаю, что делаю.

Обернувшись, Конни увидела Винишию. В роскошных мехах, ярко накрашенная, та ничем не напоминала скромную девушку, три недели назад мелькнувшую мимо по мосту Согласия. Винишия, стиснув Конни в объятиях, прижалась щекой к ее щеке и отчетливо прошептала:

– Ни на мгновение не поверю, что это сделала ты. – Отец протянул мне чистый платок.

– Зови меня Изабель. Я живу рядом с тобой в Сен-Рафаэле.

Отстранилась, села рядом.

– Папа, ты не понимаешь: я все постоянно забываю. На днях забыла зайти к тебе за книгами для Линды, не позвонила маме, как обещала. Все путаю. Бедный Каспер! – Я шмыгнула носом. Родители переглянулись. – Даже вы считаете, что я ни на что не гожусь. – Слезы снова покатились из моих глаз.

– Как тебе мои волосы? – полюбопытствовала она, подбивая прическу. – Я недавно постриглась. Решила, что пора повзрослеть!

– Ради бога, скажи ей, Кен, – попросила мать.

– Тебе очень идет… Изабель.

– Что я должен сказать?

– Закажем что-нибудь? Я голодна после прогулки по магазинам, – пропела Винишия. – И давай по бокалу шампанского, а? Мы же столько не виделись!

Отец встал и принялся расхаживать по коридору.

– Да, конечно. – И пока Конни делала заказ, Винишия, опустив голову, рылась у себя в сумочке в поисках сигарет и нашла их, только когда официант отошел.

– Если не скажешь ты, это сделаю я, – заявила мама.

– Будешь? – предложила она пачку «Галуаз».

– Дженна! – Отец встал передо мной на колени и взял за руки, словно собирался сообщить нечто ужасное. – Когда ты заболела… – он запнулся и отвернулся, подбирая слова, – …всем было очень тяжело. Я чувствовал себя совершенно беспомощным оттого, что не мог тебе помочь, и мне требовалось с кем-нибудь посоветоваться. Линда всегда была мне добрым другом, но однажды вечером я совершил огромную, огромную ошибку. – Отец прикусил губу. – Скажем так: мы с Линдой зашли в нашей дружбе слишком далеко.

– Спасибо.

– И каково тебе в Париже? – Винишия дала прикурить Конни и закурила сама.

Сначала я не поняла, что он хотел сказать, и посмотрела на маму, но та, чтобы не встречаться со мной взглядом, отвернулась. И в этот момент я все поняла.

– Превосходно, спасибо. А что скажешь ты?

– Ты с ней переспал! – Я выдернула у него руки. – А как же мама? Как же Джон? Он ведь твой друг! – Это объясняло, почему отец так внезапно перестал играть с Джоном в гольф.

– Разница с медлительным югом, безусловно, заметна!

– Я отнюдь не горжусь тем, что совершил. Тем, что обидел человека. У меня словно помутился рассудок. Но поверь… все не так просто, как кажется на первый взгляд. Линда этого больше хотела. Многие годы чувствовала себя с Джоном несчастной. Я сказал, что мы с ней сглупили, что между нами ничего нет. Ей мои слова не понравились, однако пришлось смириться. Но она решила, что в таком случае надо оборвать все концы. И мы больше не можем быть друзьями. Она не желала, чтобы и ты была рядом.

Принесли шампанское, и Винишия разом выпила полбокала, что никак не подобает дамам. Мало того, рука ее, поднося сигарету ко рту, мелко тряслась. А когда она скинула меха и шляпу, оказалось, что она худа как щепка, лицо осунулось, а под глазами темные круги, скрыть которые пудре не под силу. То есть за то время, что они с Конни не виделись, Винишия постарела лет на десять, не меньше.

– Поэтому вы с мамой не хотели, чтобы я возвращалась в клинику? А не потому, что я могла чем-нибудь заразиться от животных?

Следующие полчаса они вели самый дурацкий разговор про тетушку Конни из Сен-Рафаэля и воображаемых школьных подруг. Принесли заказ. Винишия набросилась на крошечные пирожные и бутербродики так, будто неделю не ела. Конни с виноватым видом тихо пила чай, наблюдая, как Винишия из-под густой челки нервно стреляет глазами по сторонам.

– Это нас тоже беспокоило, – вставила мать. – Но…

– Что ж, это было неплохо! – закончив, радостно заявила та. – А теперь мне надо к портнихе на рю Камбон. Пойдешь со мной? Мы еще поболтаем!

– Вот и Линда постоянно твердила, что отнесется с пониманием, если я откажусь у нее работать.

– Конечно, – кивнула Конни, зная, что отказ не предполагается.

– Разумеется, она не могла просто так тебя уволить. Как бы она объяснила это Джону? Да и не хотела, чтобы ее посчитали бессердечной. Уволить сотрудника после такой тяжелой операции! Думаю, она проделывала все свои штуки из злости. Надеялась, что ты уйдешь сама или дашь повод от тебя избавиться.

– Встретимся в вестибюле; попудрю носик, пока тебе принесут счет.

И она вышла, предоставив Конни расплачиваться. Потом, спустив львиную долю франков, выданных ей Сектором «Ф», на шампанское и пирожные, Конни стояла в вестибюле, дожидаясь, когда Винишия выйдет из дамской комнаты. Наконец та появилась, взяла ее под руку, и они пошагали прочь от «Ритца» в сторону рю Камбон.

– И после всего этого вы позволили мне работать под ее началом? – Я сверкнула на мать глазами, и она смущенно заерзала на стуле. – Почему не рассказали? – Я не могла поверить в то, что услышала. Почему родители не отговорили меня? Но потом вспомнила, что они отговаривали – мягко намекали, что есть много других мест, где я могла бы работать.

– Слава богу! – выдохнула Винишия. – Теперь можно и поговорить. Там нельзя было, у стен правда есть уши! Никогда не знаешь, кто подслушает и подсмотрит. Зато я отлично поела, впервые за много дней. Итак, где же ты была, Конни? Джеймс сказал, вы вместе прилетели сюда на «Лиззи». А потом ты бесследно исчезла!

Мать судорожно вздохнула:

– О, неужели ты виделась с Джеймсом? – заслышав знакомое имя, взволновалась Конни.

– Сложилась очень непростая ситуация. Твой отец и Линда, пусть ненадолго, но сошлись. Сглупили. Ты к тому времени так многого лишилась: ребенка, Сэма, здоровья. Осталось одно – работа. Я не хотела брать на себя ответственность и отнимать у тебя последнее.

– Да, но несколько дней назад мне сказали, что его с нами, бедняги, больше нет. Недолго он продержался, светлая ему память, хотя в наших условиях это самое обычное дело, – с хриплым смешком добавила Винишия.

– Вы мне лгали.

– Он что, погиб? – в ужасе переспросила Конни.

– Да. Ладно, скажи лучше, где ты скрывалась? И каким образом оказалась в этом огромном доме на рю де Варенн?

Подошла медсестра, и я встала. Как бы ни пугали меня предстоящие процедуры, я с облегчением пошла за ней по петляющим коридорам. И ни разу не обернулась, чтобы посмотреть на родителей.

– Винишия, я… – Конни вздохнула, еще не придя в себя от вести, что Джеймс погиб. – Это длинная история, и, если честно, я не вправе тебе ее рассказать. Отчасти потому, что сама не все знаю.



– Звучит неубедительно, но, видно, мне придется это принять. А ты, случаем, не перешла на ту сторону, а? Мой товарищ, который шел за тобой от садов Тюильри до самого дома, он сказал, что вскоре после тебя в дом вошел немецкий офицер.

Меня переодели в больничный халат. И поскольку одна из завязок на спине потерялась, я, шаркающей походкой переходя с места на место, придерживала полы рукой, иначе выставила бы на всеобщее обозрение свой зад, и теперь радовалась тому, что сегодня надела самые большие свои трусы.

– Винишия, прошу тебя! – взмолилась Конни. – Я не могу тебе на это ответить, поверь мне!

Доктор Капур был особенно приветлив – он всегда здоровался со мной так, словно я его любимая пациентка. И хотя я знала, что за этим последует, меня трогало его отношение, и я тоже обрадовалась, увидев его, словно он был моим старым другом. Доктор Капур играл важную роль в моей жизни.

– Так ты с нами еще или уже нет? На этот простой вопрос ты можешь ответить?

Я забралась на узкую тележку и вжалась в нее. Сестра поставила ногу на педаль гидравлического привода и начала качать. Я поднималась все выше и выше, и с каждым новым толчком вверх мои мышцы все сильнее напрягались – я старалась не свалиться на пол и молча боролась с нарастающим страхом. А доктор Капур заполнял тишину рассказами о своих недавно пошедших в школу дочерях-близняшках.

– Конечно, я с вами! Послушай, в день моего приезда в Париж произошло нечто, приведшее меня… к моим нынешним обстоятельствам. Ты как никто, Винишия, должна понять, что я ничего больше сказать не могу. И если человек, который в тот вечер меня спас, узнает, что я тут с тобой – он сочтет, что я его предала.

Когда я в первый раз пришла на биопсию, то решила, что надо мной шутят, говоря, что у меня возьмут на анализ кусочек сердца. Я рассмеялась словам доктора Капура, что процедуру проделают под местным, а не под общим наркозом. Но оказалось, что он не шутил, а говорил совершенно серьезно. Я лежала на жесткой каталке и, глядя на сияющие с идеально белого потолка яркие светильники, пыталась расслабиться. Поверила доктору, что вряд ли что-нибудь почувствую. Катетер ввели через вену на шее, но когда щипцы приблизились к сердцу и отщипнули кусочек живой плоти, я ощутила не обещанное легкое тянущее чувство, а жесткий рывок. Я лишилась частицы сердца. Слезы брызнули из моих глаз, и мне показалось, что я проваливаюсь в кроличью нору.

– Вряд ли, – пробормотала Винишия. – Тоже мне предательство – встреча с подругой детства! Послушай, Кон, – Винишия потащила ее через дорогу, воспользовавшись случаем посмотреть направо-налево, – дело в том, что мне нужна помощь. Ты, конечно же, знаешь, что группа «Натуралист» разгромлена. Радистов, кроме меня, не осталось, и мне нужно перемещаться с места на место, посылать сообщения в Лондон так, чтобы боши не успели перехватить сигнал. Я чуть не попалась два дня назад – они нагрянули на квартиру, откуда я унесла ноги за двадцать минут до того. Рация сейчас на другой явке, но там небезопасно. Мне нужно такое место, откуда можно радировать в Лондон и другим агентам, которые работают здесь. Готовится нечто грандиозное. Назначено на завтрашнюю ночь, и это вопрос жизни и смерти, чтобы я связалась с другими. Кон, ты наверняка знаешь, откуда я могу это сделать!

– Прости, но – нет, я не знаю! Не могу тебе объяснить, но я сама как в мышеловке! Мне приказали не разговаривать ни с кем, кто может проследить мою связь с человеком, о котором я тебе говорила.

В этот раз мне делали еще и ангиограмму. Я крепко зажмурилась и, пока мне брили пах, представляла, что переношусь в какое-нибудь иное место. Затем в нежную кожу вонзилось острие иглы, и я дернулась. Внешние звуки – бормотание радио и ирландский выговор медсестры – стали растворяться. Я глубоко дышала, стараясь не волноваться. И хотя наполовину понимала, что происходит вокруг, взмыла ввысь и поплыла по волнам памяти, которая тут же повергла меня в ужас.

– Господи, Кон! – воскликнула Винишия, резко остановившись прямо посреди тротуара. – Ну что ты такое несешь? Ты английский агент! Мне глубоко наплевать, кто этот человек, интересы которого ты так рьяно блюдешь, или чем он запудрил тебе мозги. Но я – и те, кто участвует в подготовке завтрашней операции, – мы знаем, что если она удастся, тысячи французов не схватят и не отправят в Германию, на рабский труд. Нам позарез нужна твоя помощь! Ты должна знать, откуда я могу послать радиограмму! – с отчаянием в голосе сказала она. – Если я вечером этого не сделаю, все пропало…

Глава 46

Не сразу, с неохотой, она снова взяла Конни под руку, и они молча пошли дальше.

Бившие из душа струи воды заглушали мой голос, когда, прижавшись к холодным голубым плиткам в ванной и зажав ухо, я пыталась расслышать слова в трубке. И сама говорила сначала тихо, но потом все громче и громче.

Конни, прижимая к себе худенький локоток Винишии, металась в сомнениях. Она запуталась в паутине, в тонких шелковых нитях правды и лжи, нитях, ведущих куда угодно и никуда. Да, она в нравственном тупике. Да, она потеряла представление о том, кому верить и кому доверять. Однако сейчас, рядом с Винишией – измученной, изголодавшейся, отчаявшейся – Конни, которую и без того мучила вина, снова попала под действие обязательств, с которыми была сюда послана.

Задергалась дверная ручка, и я, подскочив, прижала телефон к груди и замерла.

– Знаешь, можно попробовать дом на рю де Варенн… Но это опасно, – сказала Конни. – Ты сама знаешь, там часто бывают немцы.

Бум-бум-бум. Дверная створка колотилась в раме, и мой пульс стал зашкаливать.

– Да наплевать. Эти свиньи часто не видят, что творится у них прямо под носом.

– С кем ты там болтаешь? – Твой голос был мрачным и злым.

– Нет, Винишия, это, конечно же, риск! Но ничего другого я предложить не могу… – говорила Конни, просчитывая в уме, что Эдуарда сегодня ночью не будет и что в саду есть дверь, которая ведет в подвал. Она пользовалась ею летом, когда налеты заставали ее в саду. Но вдруг налет случится как раз сегодня? Вдруг кто-то увидит, как Винишия входит в дом? И вдруг кто-то из близнецов фон Вендорфов явится к ним с визитом – и как раз тогда, когда Винишия в подвале начнет свою передачу?

– Ни… ни с кем. – Я прервала вызов и повернула регулятор душа.

– Если честно, Кон, мне уже все равно, – со вздохом сказала та. – Явочные квартиры в Париже почти все провалены. А потом, кому придет в голову, что радисту хватит духу вести передачу из дома, куда заходят немецкие офицеры? – Винишия заглянула Конни в глаза. – Нет, ты все-таки скажи, ты абсолютно уверена, что ты с нами? – И она засмеялась. – Впрочем, если нет, я так и так погорела, так что какая разница?

– Я слышал, болтала.

Конни поняла, что Винишия требует доказательств, и ничего не остается, как принять неизбежное. Что бы там ни было, независимо от последствий, от нее требуется делом доказать свою верность родной стране и подруге.

– Думаешь, ко мне сюда кто-то пробрался? – огрызнулась я. – Мой мобильный ты забрал, так что позвонить я тоже никому не могу. – Сердце у меня так сильно стучало, что я боялась, как бы ты не услышал. Надеялась, что не вспомнишь про аппарат с предоплаченным тарифом, который купила пару лет назад, когда отдала свой айфон в ремонт. Если ты отнимешь и его, не знаю, что буду делать.

– Договорились, я тебе помогу.

Ручка снова задергалась, на этот раз сильнее. Чтобы сохранить равновесие, я оперлась ладонью о стену.

Конни вернулась домой и под тем предлогом, что во время последней бомбежки забыла в подвале книгу, взяла у Сары ключ и отперла подвальную дверь, от которой взбегали ступеньки в сад, а потом вернулась в гостиную посидеть с Софи. Та тонкими пальчиками скользила по брайлевскому изданию Байрона, и счастливая улыбка блуждала по ее лицу. Конни не сиделось на месте. В полседьмого она, сославшись на головную боль, сказала, что ужинать будет у себя в комнате.

– Открой!

В восемь она спустилась, чтобы сказать Саре, что поскольку гостей вечером не будет, та может отдыхать. Софи уже была в своей комнате, а Конни, нервничая, мерила шагами свою, то и дело поглядывая на часы. Винишия, думала она, наверняка уже сидит внизу, в подвале, а бедная, невинная Софи знать не знает, что женщина, которую брат принял под свой кров, предает его доверие, подвергая опасности всю семью!

– Я вытираюсь.

Так прошел еще час.

– Я требую!

В десять вечера Конни на цыпочках прокралась вниз и на пути в подвал – проверить, ушла ли Винишия, и добралась уже до кухни – услышала тихий стук в парадную дверь. Сердце ушло в пятки. Приоткрыв дверь из кухни в вестибюль, она увидела, что парадную дверь отворяет Софи, сумевшая самостоятельно спуститься по лестнице. Переступив порог, ее обнимал Фредерик.

– Одну секунду… пожалуйста…

Конни, закусив губу, отпрянула в тень, гадая, что происходит. Надо полагать, эти двое договорились о встрече. Десять вечера – сомнительный час для какого угодно визита, не говоря уже о том, чтобы джентльмену в отсутствие третьих лиц посетить даму. Вот ситуация! И еще подумаешь, чего опасаться больше – того, что пострадает репутация и девичья честь Софи, или того, что британская радистка сидит в подвале, а немецкий офицер – на первом этаже, прямо над ее головой.

Я стояла сухая и одетая. Быстро сорвала с себя одежду и обмоталась полотенцем. Покашляла, чтобы он не услышал скрип зеркальной дверцы шкафчика, вынула из коробки несколько тампонов и спрятала телефон на ее дне. Тампоны навалила сверху и потрясла, чтобы не осталось ни единой щели, в которую была бы видна черная пластмасса аппарата. Вернув коробку в шкафчик, поставила на крышку электроэпилятор и закрыла дверцу.

А пусть их, решила Конни. Фредерику, когда он смотрит в глаза Софи, ни до чего нет дела.

Затем наклонилась, провела руками по дну ванны и брызнула водой на плечи.

Убедившись, что они скрылись в гостиной, она взлетела по лестнице к себе в комнату. Села у окна, страстно желая, чтобы ночь поскорее кончилась и разгорелся рассвет. Но вскоре она опомнилась. Как можно быть такой эгоисткой? Винишия и другие ее собратья бессчетное число раз на дню подвергают себя смертельному риску. Что по сравнению с этим одна несчастная ночь?

– Немедленно выходи! – Твой голос готов был сорваться. Ты на пределе.

Наконец с первого этажа послышались шаги, а потом – скрип ступеней, и наверху, рядом, щелчок дверного замка.

Я сделала глубокий вдох и отперла дверь.

Конни перевела дух. Фредерик, видимо, ушел, а Софи легла спать. Странно, правда, что она не слышала, как закрылась входная дверь, но гость, наверное, постарался, покидая дом, не производить шуму.

Глава 47

Она широко зевнула. Напряжение отпустило, нахлынула усталость. Упав на подушку, Конни провалилась в глубокий сон и не слышала, как тихо закрылась входная дверь, когда над Парижем разгорелся рассвет.

Позже, когда я в однодневном стационаре макала имбирное печенье в некрепкий чай и сахар проник в организм, дрожь стала стихать. Я потянулась за сумочкой и достала из нее мобильник. Я все еще злилась на родителей, но сочла нужным сообщить матери, что процедуры прошли нормально. Она волновалась. Оказалось, что я пропустила звонок от Линды. Увидев ее имя, я почувствовала, как во мне растет напряжение. Линда оставила голосовое сообщение. Я открыла аппарат и уже собиралась его стереть, но любопытство взяло верх, и я нажала кнопку прослушивания:

Глава 15

Дженна, это я, Линда. Ко мне заходил твой отец и сказал, что ты знаешь про… ну, в общем, знаешь… Поверь, я не хотела… Ладно, хватит об этом. С Каспером – это не ты. И не я. Пес был старым и умер до того, как я его нашла. Пошлю тебе копию заключения, если захочешь, прочитаешь. Ампулы – чистейшая глупость. А все остальное… Знаешь, ты нам с Джоном всегда очень нравилась. Он нездоров. Ты в курсе? Проходит обследование, его нельзя волновать. Позвони мне, пожалуйста. Надеюсь, мы во всем разберемся. Если бы у меня была возможность…


Блэкмур-Холл, Йоркшир, 1999



На этом сообщение Линды закончилось, и механический голос предложил несколько вариантов дальнейших действий. Я выбрала «прослушать снова» и повторяла это снова и снова, пока имбирь в моем желудке кружил в водовороте вместе с печалью. Линда и Джон так долго были частью моего мира, и мне стало грустно, что мой мир стал немного меньше.



Себастьян расплатился с таксистом, достал из багажника чемодан Эмили. Густо валил снег. Эмили повернулась, чтобы бросить первый взгляд на Блэкмур-Холл, и увидела мрачное здание красного кирпича в готическом стиле. Каменная горгулья угрожающе нависала над аркой входной двери, ухмылялась пустым ртом, зубы съедены непогодой, голова увенчана шапкой снега.

Снега было столько, словно дом не в Северном Йоркшире, а где-то в Сибири. Вокруг пусто, бело, безлюдно. Эмили пробрала дрожь – и от холода, и унылого вида.

Я грезила в полудреме, когда в палату вошел доктор Капур и раздвинул шторки на кровати.

– Надо же, едва успели, – подойдя, сказал Себастьян. – Хоть бы таксист на обратном пути не застрял! – Эмили взглянула на такси, которое пробивало себе дорогу в снегу. – К завтрашнему дню тут будет ни пройти ни проехать.

– Как себя чувствуете, Дженна? – спросил он, повысив голос, будто тонкий материал обладал способностью задерживать звук.

– Хочешь сказать, мы будем отрезаны от мира? – спросила Эмили, бредя ко входу в дом. Снегу было по щиколотку.

– Отлично, – типично по-британски ответила я, словно он только что не оттяпал у меня кусочек сердца для исследования.

– Да, такое в наших краях не редкость. К счастью, у нас есть «Лендровер», а у соседа – трактор, который всегда в нашем распоряжении.

– Ничего не хотите мне сказать? – Перед тем как задать вопрос, доктор Капур сверился с листом на планшете.

– Когда во Французских Альпах идет снег, там умудряются управляться так, что дороги всегда проходимы.

Я покачала головой, он сделал пометку, щелкнул кнопкой, убирая стержень ручки, а ручку положил в карман.

Себастьян, взявшись за большую, покрытую эмалью дверную ручку, повернул ее.

– Добро пожаловать в Англию, моя французская принцесса, в Англию, где любая перемена погоды грозит остановить жизнь, – рассмеялся он. – Добро пожаловать, Эмили, в мое скромное жилище.

– Я снижу вам дозу лекарств, но прошу прийти на осмотр через пару недель.

Себастьян распахнул дверь, и они вошли в холл, явивший собой разительный контраст с белым простором, расстилающимся вне этих стен. Все было отделано темным деревом: стенные панели, тяжеловесная, ненарядная лестница, и даже огромный камин, к которому первым притягивался взгляд, украшала массивная резьба. Увы, в камине не пылал веселый огонь, и температура в доме почти не отличалась от уличной.

– Через пару недель? – Я инстинктивно прижала ладонь к груди, испугавшись самого худшего. – Что-нибудь не так?

– Пойдем, – позвал Себастьян, бросив чемодан у подножия уродливой лестницы. – В гостиной должны были разжечь камин, я предупредил миссис Эрскин, что мы прибудем.

Он повлек ее за собой по лабиринту коридоров, где стены были оклеены темно-зелеными обоями и увешаны старыми полотнами, на которых мчались по полям всадники, травили собаками дичь. Распахнув дверь, Себастьян ввел ее в большую гостиную – там обои были красно-коричневые, в стиле Уильяма Морриса, и картин тоже висело с избытком.

– Черт! – выругался он, глядя на камин, где серела одна старая зола. – Странно. Это на нее не похоже. Только не говори мне, что она снова уволилась. – Он вздохнул. – Ничего страшного, милая, я его в момент разожгу.

– Физически все выглядит хорошо. Даже более чем хорошо. – Он ободряюще улыбнулся. – Однако побочные эффекты несколько… велики. Я хочу убедиться, что сокращение доз все приведет в норму.

Эмили присела на каминную решетку, а Себастьян ловко и быстро разжег огонь. Когда пламя наконец заплясало, у нее уже зуб на зуб не попадал, и она жадно протянула руки к огню.

– Побочные эффекты? – переспросила я. Их у меня столько, что захотелось узнать, говорит ли он о каком-нибудь конкретном.

– Так, – сказал он, – ты сиди здесь и согревайся, а я пойду вскипячу нам чаю и выясню, что тут, черт побери, произошло, пока меня не было.

– Ваша паранойя.

– Себастьян… – вскинулась было Эмили, которой хотелось знать, где тут ближайший туалет, но тяжелая дверь захлопнулась. С надеждой, что он скоро вернется, Эмили сидела перед камином, отогреваясь и глядя, как снег за окном становится гуще, свивается в пургу, толстым слоем приникает к стеклу.

– Откуда вам известно? – Я не помнила, чтобы я признавалась ему в чем-то подобном.

– Ванесса сказала…

Англию она знала плохо – несколько раз бывала здесь с матерью, они останавливались у друзей в Лондоне, – но представление об уютных английских деревеньках, застроенных коттеджами под соломенной крышей, как рисуют на конфетных коробках, самым разительным образом не совпадало с этим суровым, промерзлым особняком-саркофагом посреди белых равнин.

Прошло двадцать минут. Себастьяна все не было, и Эмили потеряла терпение. Она вышла из гостиной и двинулась по коридору, открывая за дверью дверь, заглядывая в темные комнаты в поисках туалета, который наконец нашла, удивившись сиденью – массивному, словно трон. Выйдя, она услышала вдали голоса. Один был ей незнаком, а второй определенно принадлежал Себастьяну. О чем речь, понять было невозможно, но Себастьян явно сердился.

– Ванесса? – Теперь я повысила голос, заговорив громче, чем следовало: – Она мой врач и не имеет права распространяться ни о чем подобном…

Жаль, что, прежде чем войти в самолет, она не догадалась поподробнее расспросить мужа о местной жизни. Но они были так бешено заняты в те две недели, что прошли со дня свадьбы, – да и занимало их тогда не столько будущее, сколько удивительное, связавшее их прошлое…

– Ванесса работает в тесной связке с нами. Это мы направили вас к ней. И если у нее возникает беспокойство по поводу кого-то из наших пациентов, у нее есть полное право…

– Вот это история! – протяжно выдохнул Себастьян. – И похоже, это только начало. Когда же мы узнаем, что там случилось дальше?