Царевич казакам чрезвычайно обрадовался и вознесся духом. Он опять весел и весьма уверен в себе.

На этом, ясновельможный пан Меховецкий, я заканчиваю письмо, которое передаю с ушедшим отрядом. О всем, что будет происходить со мной и с войском, я буду Вам писать при каждом удобном случае.

Что касается меня лично, мое рвение и доблестное участие в походе замечено царевичем. Я сильно повышен в звании и получил очень ответственную должность.



Вечно Ваш – А. С.»

* * *

Лучшая часть войска уходила от царевича. Главным предлогом был приказ шляхетству от короля Сигизмунда вернуться. Приказ был вызван угрожающими письмами из Москвы. Годунов грозился начать ответные военные действия на польской территории.

Но сильнее приказа гнало из Московии отсутствие денег у царевича, злой влажный морозный ветер со снегом, болезни, раны, гибель товарищей и многие походные лишения.

Торжественного марша по стране не получилось.

С ними готовился к отъезду и Юрий Мнишек. Он и царевич Дмитрий тихо разговаривали около походного возка сендомирского старосты.

– Что так? – спрашивал Дмитрий. – Нет же никаких оснований бежать.

– А я и не бегу, великий князь.

– Государь…

– Пока все-таки лучше «великий князь».

– И все-таки лучше «государь», – уже почти с угрозой сказал Дмитрий.

– Хорошо, государь, – согласился Мнишек. – Вы же знаете, король созвал сейм. Я просто обязан вернуться в Польшу, иначе я окажусь вне закона.

Он повернулся к карете.

– Прочтите это письмо. Я его раньше вам не показывал. И вы поймете, как я рискую, помогая вам.

Он вынул из бокового шкафчика каретной дверцы и протянул Дмитрию длинный походный свиток, исписанный мелким профессиональным почерком.

Дмитрий стал изучать письмо.



«Самбор. Самборскому старосте пану Юрию Мнишеку с глубоким уважением от коронного гетмана и канцлера Яна Замойского.



Ясновельможный!

В ближайшее время состоится сейм, и Ваше присутствие на нем обязательно.

В ответ же на Ваше письмо и многие письма московского господарчика могу сказать следующее.

Когда его королевское величество спрашивал мое мнение, я советовал отложить это дело до сейма. Так разумею я и теперь, и Вам я об этом неоднократно заявлял.

Кости иногда падают недурно, но бросать их, когда дело идет о важных предприятиях, не советуют – слишком опасно.

В случае с московским князьком дело как раз идет о важных предприятиях: об ущербе славы его Величества Короля и наших народов, о вреде государству.

В ответ Москва может сделать нападение на коронные владения, жечь их и опустошать, а тут нет никого, готового дать отпор.

Сейчас уже есть немало нареканий на Вас, на людей, Вами принимаемых на службу без моего ведома как военного начальника, чего никогда раньше не бывало.

– Мы получили запись от Клинтера. Он переслал в БКР аудиофайл прямо перед тем, как привести в действие огнемет. Похоже, он понимал, что вся эта игра может плохо закончиться. И еще похоже, что он хотел послать нам факты, которые подтверждали бы твою версию этого дела.

В случае дальнейшего обременения населения, а тем более вреда от неприятеля, винить будут только Вас, и Вам следует как следует подумать. Притом в Москве обладают большими военными средствами и возможностями, чем это Вам представляется и чем мы постоянно от Вас это слышим.

Сохрани Вас Бог дальше участвовать и потерпеть поражение. Тогда может последовать мщение всей стране за то, что мы первые нарушили договор…»

Гурни почувствовал горячую благодарность к Клинтеру. Реплики Ларри Стерна без сомнений доказывали, что его манифесту верить нельзя.

Дмитрий не дочитал письмо, вернул его Мнишеку и быстрым шагом пошел прочь от кареты.

– Сколько теперь людей расстроится.

– Царевич, стойте, – остановил его Юрий Мнишек. Дмитрий остановился.

Хардвик усмехнулся.

– Что передать Марине?

– Ну их в жопу.

Царевич резко замер и задумался:

Повисло долгое молчание. Гурни вдруг осознал, что он больше не расследует дело Доброго Пастыря. Преступление раскрыто. Опасность миновала.

– Передайте, что я верю в нее больше, чем в ее отца!

Скоро множество силовиков и судебных психологов будут оголтело переводить стрелки друг на друга, настаивая, что всему виной так называемые ЧО – чужие ошибки. Когда шум уляжется, то, может, и Гурни получит какое-то признание. Но признание – палка о двух концах. За него частенько приходится дорого платить.

И еще быстрее пошел прочь от кареты.

– Кстати, – сказал Хардвик. – Пол Меллани застрелился.



Уходившие отряды остановились около возка с ксендзами Лавицким и Чижевским. Куда поедут святые отцы? Будут ли они разворачиваться?



Гурни моргнул.



– Что?

– На нас смотрят, – тихо сказал отец Андрей Лавицкий товарищу. – Что будем делать?

– Застрелился из “дезерт-игла”. Судя по всему, несколько дней назад. Женщина из магазина по соседству с его офисом сообщила вчера о дурном запахе из вентиляции.

– И нет сомнений, что это суицид?

– Надо показать, что мы остаемся.

– Никаких.

– Господи.

– Возница, – приказал отец Андрей кучеру, – разворачивайся в сторону Москвы.

Мадлен была поражена.

Этот поворот двух ксендзов в сторону Москвы вернул Дмитрию часть уходивших польских ландскнехтов.

– Это тот несчастный человек, о котором ты говорил на прошлой неделе?

* * *

– Да. – Ответил Гурни и спросил Хардвика: – Тебе удалось выяснить, как давно у него был пистолет?

Ввиду того, что лучшая часть войска ушла, Дмитрий был вынужден снять осаду с Новгород-Северского и перебраться в милый сердцу Путивль.

– Меньше года.

Вот уже несколько дней Дмитрий безвылазно сидел в Путивле, приводя в порядок потрепанные войска. Снова устраивал рыцарство по хоругвям, устраивал роты, назначал ротмистров.

– Господи, – снова сказал Гурни, обращаясь скорее к себе самому, чем к Хардвику. – Но почему же именно из “дезерт-игла”?

Царевич занимал дом второго путивльского воеводы Василия Рубец-Мосальского. Между ними установились какие-то на удивление дружеские и спокойные отношения.

Хардвик пожал плечами.

Рубец-Мосалький сразу располагал к себе людей как княжеского звания, так и самых простых ратников. Он относился к Дмитрию спокойно, безо всякого подобострастия. Мало того что он сразу сдал Дмитрию город без боя и присягнул ему со всем своим гарнизоном, он добросовестно, как механизм, выполнял любое самое трудное поручение царевича, не претендуя ни на какие награды и блага. А после трудно выполненного дела сразу уходил в тень.

– Из “дезерт-игла” убили его отца. Может быть, он хотел умереть так же.

Вот и сейчас он пришел к царевичу и доложил:

– Он ненавидел своего отца.

– Есть радостная новость: люди Герасима Евангелика привезли из сечи Гришку Отрепьева.

– Может, он хотел искупить этот грех.

– Расстригу немедленно ко мне! – приказал Дмитрий.

Гурни уставился на Хардвика. Иногда тот говорил просто ужасные вещи.

Отрепьева привели.

– К слову об отцах, – сказал Гурни, – не удалось выйти на след Эмилио Коразона?

Бывший монах сразу бросился в ноги государю:

– И не просто выйти на след.

– Не вели убивать!

– Ну?

Дмитрий молча и долго смотрел на монаха, потом бросил всего одно слово:

– Когда у тебя появится время, подумай, как с этим всем быть.

– Рассказывай.

– С чем?

Это так было сказано, что ни у кого не возникло сомнений, что Гришка сейчас расскажет все. А если будет хоть капля юродствования, болтовни или хитрости в его словах, Гришке не прожить и минуты.

– Эмилио Коразон – запойный алкоголик и героиновый наркоман. Он живет в приюте Армии Спасения в Вентуре, штат Калифорния. Попрошайничает – на выпивку и героин. Уже раз шесть менял имя. Не хочет, чтоб его нашли. Чтобы выжить, ему нужна пересадка печени, но он не может не пить несколько дней, чтобы встать на очередь. Из-за аммиака в крови у него развивается деменция. В приюте думают, что он умрет через три месяца. Может быть, и скорее.

Призрак Грозного присутствовал в зале, призрак царя-садиста и священника. И в силу его садизма и священничества все обязаны были говорить ему правду, все обязаны были исповедоваться. Польские вышколенность и рыцарственность куда-то в этот миг исчезли.

Гурни почувствовал, что должен что-то сказать.

Вместо ответа Гришка сунул руку за пазуху и стал что-то доставать. Мгновенно на него сверху упал Альберт Скотницкий и придавил к полу.

Но на ум ничего не приходило.

– Нет! Нет! – закричал Гришка. – Это бумага! Это письмо.

Он чувствовал опустошенность.

– Что за письмо? – сказал Дмитрий. – Давай.

Боль, печаль и опустошенность.

Отрепьев подал ему две тонкие, связанные между собой дощечки. Царевич разъединил дощечки, вынул сложенный между ними вчетверо лист бумаги с узорчатыми краями, развернул его и стал читать.

– Мистер Гурни?

Чем дольше он читал, тем большее удивление проявлялось на его лице. Это было письмо опальной царицы Марфы к сыну. К нему, к Дмитрию.

– Он поднял глаза.



В дверях стояла лейтенант Баллард.

Дорогой мой сын!

– Простите, если помешала… Я просто… Я хотела вас поблагодарить… и узнать, как вы себя чувствуете.

Не знаю, найдет ли это письмо тебя. Пишу просто так, в надежде на счастливый случай. Я знаю, я чувствую, и Господь Бог подсказывает мне, что ты жив. Хотя многие говорят мне, что тебя давно уже нет.

– Входите.

– Нет-нет. Я просто… – она посмотрела на Мадлен. – Вы миссис Гурни?

Я пишу в темноте, и много писать не могу. Храни тебя всемилостивейший Бог.

– Да. А вы…?



– Джорджия Баллард. Ваш муж – выдающийся человек. Но вы, конечно же, и сами это знаете. – Она посмотрела на Гурни. – Может быть, когда все немного успокоится… я хотела бы пригласить вас и вашу жену на ланч. Я знаю один итальянский ресторанчик в Саспарилье.

– Встань, – велел царевич. – Откуда это у тебя, дьяк?

Гурни засмеялся:

Отрепьев опасливо оглянулся по сторонам. Дмитрий понял его и жестом предложил всем выйти из комнаты.

– Жду с нетерпением.

– Александр Никитич Романов передал.

Баллард улыбнулась, помахала на прощание и исчезла так же внезапно, как и появилась.

– На кой?

Гурни снова стал думать об Эмилио Коразоне и о том, как воспримет известия о нем его дочь. Он закрыл глаза и опустил голову на подушку.

– Чтобы я твоим именем, государь, на Русь шел против Годунова.

– И что же ты не пошел?

Когда он снова открыл глаза, то не понял, сколько же времени прошло. Хардвик ушел. Мадлен придвинула стул к его кровати и смотрела на него. Эта сцена явственно напомнила ему другую: конец дела Перри, когда его чуть не убили и когда он получил ранения, от которых полностью не оправился до сих пор. Он вспомнил, как наконец он вышел из комы – и Мадлен сидела у его постели, смотрела на него, ждала.

– Вы же сами идете. Я давно о вас знаю.

Он встретил ее взгляд, и на мгновение ему захотелось повторить заезженную шутку: “Пора прекращать эту традицию”. Но тут же ему показалось, что это неправильно и не смешно и что он не имеет права так шутить.

«Странно, – подумал Дмитрий, – неужели Романовы не были посвящены в мою историю? Зачем они этого человека готовили?»

Мадлен шаловливо улыбнулась:

Он громко постучал саблей по столу, и вся свита вернулась.

– Ты хотел что-то сказать?

– Что делать, государь?

Он покачал головой. Вернее, едва-едва подвигал головой по подушке.

– Вот что: вывести его на площадь, на видное место и прочесть при нем грамоту, что Годуновым к королю литовскому прислана. Пусть подтвердит на площади все, что про него говорится. А до этого пусть с ним Богдан Сутупов как следует побеседует, чтобы никаких срывов не было… Но без последствий.

– Нет, хотел, – сказала она. – Какую-то глупость. По глазам вижу.

– Позвать Сутупова? – спросил Мартин Бучинский. – Он здесь.

Он засмеялся и тут же поморщился: губам стало больно.

– Давайте.

Она взяла его за руку.

– Ты расстроился из-за Пола Меллани?

Вошел пыточных дел мастер. Дмитрий все объяснил ему про Отрепьева.

– Да.

* * *

– Потому что думаешь, что должен был что-то сделать?

– Наверное.

Через два часа на свежезапорошенной снегом площади перед собранными представителями войска и важным торговым и государевым местным народом с высокого подмостка выступали Гришка Отрепьев вместе с Богданом Сутуповым.

Она кивнула, нежно поглаживая его руку.

Сутупов кричал:

– Как грустно, что поиски отца Ким закончились вот так.

– Правитель московский Борис Годунов не желает признавать Богом спасенного и нам данного царевича Дмитрия. Он и его бояре утверждают, что в Москву с войском идет не всевластный государь Русский, а беглый монах Гришка Отрепьев. По поручению государя нашего Дмитрия Ивановича мы разыскали этого беглого всамделишного монаха. Вот он, перед вами. Слушайте письмо правителя московского Бориски Годунова к королю Сигизмунду литовскому и все смотрите на этого человека.

– Да.

Он читал с листа:

– Она указала на его другую, перевязанную, руку.

– «В Вашем государстве объявился вор и расстрига Отрепьев Гришка. А прежде он был дьяконом в Чудове монастыре и у тамошнего архимандрита ходил в келейниках. Из Чудова монастыря взят был он к патриарху нашему Иову для письма. А когда он был в миру, то отца своего не слушался, крал, играл в кости, пил и впал в ересь». Верно? – спрашивал он у Гришки. – Все так и было?

– А что с раной от стрелы?

– Верно, – громко соглашался Гришка. – Все так и было. Только в ересь не впадал.

Богдан Сутупов зло взглянул на него и продолжил:

– Я про нее и забыл.

– «От отца своего Гришка убежал, служил у Романовых с Черкасскими, проворовался, связался с лихими людьми. И наконец, вор этот постригся в монахи, не отставши от воровства своего, и от чернокнижества, и вызывания духов». Все здесь правильно?

– Хорошо.

– Все правильно, – скоро подтвердил Отрепьев.

– «Когда это воровство в нем было найдено, то патриарх со священным собором осудили его на вечное заточение в Кириллов-Белозерский монастырь. Но он с товарищами своими, попом Варлаамом и клирошанином Мисаилом Повадиным, ушел к Вам в Литву». Все ли правильно писано? – спрашивал Сутупов у Гришки.

– Хорошо?

– Все правильно писано.

– Я не о руке. Я о стреле. О великой загадке стрелы.

– «И мы дивимся, каким обычаем такого вора в Ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Поэтому требуем самозваного Гришку Отрепьева казнить, а приспешников его и будоражельщиков примерно наказать». Все слышали? Все Гришку видели? – спрашивал Сутупов у толпы.

– А ты не думаешь, что это загадка? – спросил он.

Толпа согласительно гудела.

– Загадка, но неразрешимая.

– Так вот идите и всем расскажите о слышанном! – велел Сутупов. – А наказывать его ли не наказывать – это не Годунову решать. Это царь наш Дмитрий Иванович решать будет.

– Так что, просто не думать о ней?

Никто с ним не спорил.

– Не думать. – Видя, что не убедила Гурни, Мадлен добавила: – Разве не из этого состоит вся жизнь?

* * *

– Из непонятных стрел, падающих на нас с неба?

Воевода Басманов был принят Борисом как самый важный в стране человек – его прием шел на уровне приема иностранного посла не очень главной державы.

– Я хочу сказать, в жизни всегда есть вещи, которые просто нет времени полностью осмыслить.

Полусотня наряженных, сверкающих золотом бояр выехала задолго вперед навстречу его повозке. Это было ритуальное сопровождение важного гостя, нечто вроде почетной охраны, которая русским никогда не полагалась.

Такого рода суждения раздражали Гурни. Не то чтобы Мадлен была неправа. Конечно, права. Но он чувствовал, что подобный ход мысли – это бунт против разума. Бунт против того, как работает его собственный мозг. Однако он знал, что об этом уж точно с Мадлен нет смысла спорить.

Его собственная охранная сотня как-то поблекла, замученная долгой зимней дорогой, стушевалась и по его приказу скрылась в первой же городской улице.

В дверях появилась молоденькая медсестра с телевизором на роликовой подставке. Гурни покачал головой и жестом попросил ее уйти. “Ужасный трагический всполох” РАМ мог подождать.

Басманов вышел из повозки. Правая рука у него была на перевязи.

– Ты понял Ларри Стерна? – спросила Мадлен.

Трое главных бояр – два князя Голицына, Василий и Иван, и воевода Михайла Салтыков, одетые в золото и парчу, – спешились и протянули ему руки, приветствуя его от имени царя, и он неловко с ними поздоровался.

– Может быть, отчасти. Не полностью. Стерн был… необычным явлением.

Ему подвели собственные царские сани, дальше он ехал в них, переговариваясь с боярами. Разговор был осторожный, не политический.

– Приятно знать, что такие не ходят вокруг сплошь и рядом.

– Много ли там польского войска?

– Он считал себя абсолютно рациональным человеком. Идеально практичным. Воплощением рассудка.

– Две-три тысячи. Много конных.

– Как ты думаешь, ему хоть когда-нибудь был кто-то дорог?

– Как вооружены?

– Нет. Ни капли.

– Лучше всех наших.

– И он никому не доверял?

Гурни покачал головой:

– Много ли казаков?

– Десять—двенадцать тысяч. В основном конные.

– Доверие, думаю, было для него бессмысленным понятием. Противным здравому смыслу. Он, наверное, увидел бы в желании доверять слабость, иррациональность, уязвимость, которую мог бы использовать в своих целях. Его отношения были, скорее всего, построены на манипуляциях и использовании других. Люди для него были лишь средствами.

– Ладит ли Литва с казаками?

– Значит, он был очень одинок.

– Ладит. И ладит хорошо.

– Да. Совершенно одинок.

Так и подъехали к Кремлю. Дальше Басманова встретили и пешим повели к Передней лестнице стольник Годунов Степан Степанович и капитан роты охранников царя француз Жак Маржерет.

– Как ужасно.

Принимали Басманова в Красной палате. После походных и крепостных трудов, после ночевок в поле и долгой езды в маленьком возке роскошь золотых росписей на стене, золотых перил и дорогих ковров на лавках просто била по глазам.

Гурни чуть не ответил: “Я сам не оказался на его месте разве что благодатью Божьей”.

Несмотря на ясный день, повсюду горели свечи.

Он знал, насколько отчужденным от других людей мог стать сам. Настолько, что почти не замечал, что происходит вокруг. Знал, что его связь с людьми могла того и гляди рассеяться как дым. Знал, насколько он склонен уходить в себя. И какой естественной и благодатной казалась ему временами эта склонность к изоляции.

Прием был чисто личный. Борис Годунов сам вышел ему навстречу и горячо обнял Петра.

Он хотел объяснить это Мадлен, объяснить, как он устроен. Но потом он почувствовал – как часто чувствовал рядом с ней, – что она и так уже все знает и что слова тут излишни.

Она посмотрела ему в глаза и крепче сжала его руку.

– Не перевелись еще воины в царстве! Семен! – крикнул он через спину.

И тогда у него снова возникло это особое чувство, но впервые в жизни оно было словно вывернуто наизнанку: он понял, что теперь уже он знает, о чем думает она и что ей не надо даже говорить.

В палату вошел Семен Никитич Годунов, неся на вытянутых руках сверкающую, отделанную золотом саблю.

Он чувствовал непроизнесенные слова в ее руке, видел их в ее глазах.

Борис взял саблю и протянул Басманову.

Она говорила, чтобы он не боялся.

– Это тебе награда от меня. Саблю эту царю Ивану австрийский цесарь лично подарил.

Басманов со всей требуемой ритуалом торжественностью принял подарок.

Говорила, чтобы он доверял ей, верил в ее любовь.

– Жалую тебя боярским чином, – сказал Борис.

Говорила, что благодать, от которой зависит его жизнь, всегда будет с ним.

Басманов не переставал кланяться.

После этих ее безмолвных слов он ощутил полный покой, почувствовал, что свободен ото всех тревог этого мира. Все хорошо. Все тихо. И тут где-то вдали зазвучала мелодия. Она звучала так тихо и нежно, что Гурни не понимал точно, услышал он ее или вообразил. Но как бы то ни было, он ее узнал.

Еще он получил шубу в тысячу рублей, дорогой кубок серебряный, позолоченый с жемчугом, большого яркого попугая в огромной металлической клетке и тяжелое золотое блюдо с насыпанными на нем золотыми червонцами.

Это была ритмичная мелодия из “Весны” Вивальди.

Государь долго потчевал Басманова и беседовал с ним иногда наедине. Честь Басманову была оказана великая. Семен Никитич от такой любезности Годунова мрачнел.

Благодарности

– Расскажи, Петр Федорович, чем этот самозваный царевич людей околдовал? Басманов задумался:

Приятно, когда рабочие отношения долговременны. Когда же речь идет о долговременном сотрудничестве с по-настоящему талантливыми людьми, мастерами своего дела – это настоящий подарок.

– Попал он на благую почву, государь. Много недовольных и неустроенных есть в царстве. Многие люди хотят успеха искать. Кто за ним идет, тот многое может получить.

Мой первый роман “Загадай число”, так же как и второй, “Зажмурься покрепче”, и третий, “Не буди дьявола”, мне посчастливилось готовить к публикации при помощи удивительных людей: моего чудесного агента Молли Фридрих, ее замечательной коллеги Люси Карсон и превосходного вдумчивого редактора Рика Хоргана.

– А те, что за царя стоят, они успех иметь, что ли, не могут? – спросил Семен Никитич.

Спасибо, Рик. Спасибо, Молли. Спасибо, Люси.

– Те, кто за царя стоят, свое уже получили. А для самозванцевых людей все только открывается.

– Ну да, петля для них открывается или кол, – сердился Семен Никитич.

В конце концов Годунов нервным жестом убрал Семена Никитича из палат. И они долго беседовали наедине.

В конце беседы царь просто потряс Басманова своей любовью. Он сказал, что наградит его несколькими городами и волостями, а при большом желании выдаст за него свою дочь Ксению.

При выходе из дворца на высоком крыльце Басманова поджидал Семен Годунов.

– Пойдем со мной, Петр Федорович. Я тебе покажу кое-что.

– Помилуй, Семен Никитич, я еще дома не был. Не спал два дня, с ног валюсь.

– Пойдем, пойдем. Такое узнаешь, что спать не захочешь. Всю твою жизнь перевернет.

Ссориться с Семеном Никитичем было опасно. Даже такому сильному воину, каким был Басманов.

– Хорошо, пойдем, раз такое дело.

Они пешком отправились в семен-никитический конец Кремля.

* * *

Король Сигизмунд в конце концов был вынужден созвать сейм. Он открылся в январе пятого года в большой сенаторской палате Вавельского замка.

Этот сейм не обрадовал ни Мнишека, ни короля.

Сам Мнишек на сейм не явился, но внимательно следил за каждым словом, сказанным на нем.

Феодалы, съехавшиеся со всех окраин Речи Посполитой, не поддерживали Сигизмунда ни в чем. Ни в вопросе войны со Швецией. Ни в вопросе об увеличении податей. Ни в истории с московским царевичем. Безусловно, этот вопрос был главным.

Первым начал выступать на сейме коронный канцлер и гетман Ян Замойский. Он вышел вперед, встал на специальные невысокие подмостки перед рыцарством, подождал, когда стихнет гул сенаторов, и сказал: