Я с удивлением увидел, что на многих из этих ужасных снимков рядом с жертвами запечатлены сами преступники. Одно дело — творить злодеяния, и совсем другое — оставлять их неопровержимые доказательства в виде фотографий. О чем они думали, когда делали эти «трофейные снимки»? Наконец, на экране появился символ психологического насилия, скоро ставший культовым. Заключенный в капюшоне стоит на непрочном картонном ящике с вытянутыми руками, а к его пальцам присоединены электрические провода. Его убедили (это сделал сержант Дэвис), что если он упадет от усталости, то получит удар током и умрет, как на электрическом стуле. Капюшон немного приподнят, чтобы заключенный мог видеть, что провода ведут от стены к его телу. На самом деле эти провода никуда не вели и не могли причинить никакого физического вреда — они должны были просто вызывать страх. Мы не знаем, как долго этот человек в капюшоне дрожал от животного страха за свою жизнь, но вполне можем представить себе, как травмировал его этот опыт; остается только ему посочувствовать.

Я увидел не меньше десятка снимков; я хотел выключить телевизор, но не мог отвести взгляд, я оказался загипнотизирован выразительностью фотографий и тем, что они нарушали все мыслимые ожидания. Но до того, как я успел как следует подумать о том, что могло заставить этих солдат вести себя подобным образом, меня, как и остальных граждан страны, уверили, что все эти ужасные пытки — дело рук всего одной-единственной «ложки дегтя». В телевизионном интервью генерал Ричард Майерс, председатель Комитета начальников штабов армии США, объявил, что был удивлен обвинениями в адрес армии США и поражен этими свидетельствами преступных злоупотреблений. Однако он сказал, что уверен: нет никаких доказательств того, что эти злоупотребления были «систематическими». Наоборот, это была всего лишь личная инициатива горстки «плохих солдат». Согласно этому авторитетному военному руководителю, 99,9 % американских солдат за рубежом ведут себя образцово — а значит, нет никаких причин для беспокойства. «Плохих солдат», способных на подобные отвратительные злоупотребления, меньше одного процента.

«Откровенно говоря, я думаю, все мы разочарованы действиями этих солдат, — сказал бригадный генерал Марк Киммит в интервью все в той же программе „60 минут II“. — Все мы любим наших солдат, но, честно говоря, бывают дни, когда мы не можем ими гордиться». Я с облегчением услышал, что эти безобразные акты насилия совершали всего несколько испорченных солдат, служащие тюремными охранниками в одной из множества американских военных тюрем[334].





Но погодите. Откуда генерал Майерс мог знать, что это единственный инцидент? Ведь тогда еще не велось никаких расследований относительно системы военных тюрем в Ираке, Афганистане и на Кубе. Просто ситуация выплыла наружу; никто еще не успел собрать свидетельства, которые позволили бы сделать такие утверждения. В этом авторитетном заявлении, призванном оправдать Систему и обвинить во всем единственную «ложку дегтя», слышалось нечто тревожное. Слова генерала очень напоминали то, что говорят журналистам полицейские чины всякий раз, когда выходит наружу новый случай злоупотреблений по отношению к задержанным. Обычно они спешат обвинить в них нескольких испорченных полицейских — ту самую ложку дегтя — чтобы отвлечь внимание от обычных методов, применяющихся в застенках и даже в главном полицейском управлении. Это излюбленная тактика защитников Системы: найти «плохих мальчиков», от рождения предрасположенных к плохим поступкам. Точно так же директора школ и учителя обвиняют в неуспеваемости «трудных» учеников вместо того, чтобы найти время и подумать о скучных уроках или неэффективных методах обучения, которые могли стать истинной причиной неуспеваемости.

Министр обороны Дональд Рамсфельд осудил действия этих солдат, назвал их «ужасными» и «не соответствующими ценностям нашей страны». «Фотографии американских военных, которые увидела общественность, бесспорно, оскорбили и возмутили министерство обороны, — сказал он. — Все нарушители должны быть наказаны, их действия должны быть изучены, а нарушения устранены». Затем он сделал заявление, косвенно снимающее ответственность с вооруженных сил за отсутствие соответствующего обучения и подготовки персонала резервной военной полиции для выполнения столь сложной миссии: «Если кто-то не понимает, что вещи, запечатленные на этих фотографиях, недопустимы, что они жестоки, бесчеловечны, неприличны и противоречат американским ценностям, я не знаю, какое нужно обучение, чтобы они это поняли»[335]. Однако Рамсфельд не упустил возможности по-новому назвать эти действия. Это были уже не «пытки», а «злоупотребления». Он сказал: «До сих пор шла речь о злоупотреблениях, и я считаю, что технически эти действия отличаются от пыток. Я не собираюсь использовать слово „пытки“»[336]. Но минуточку, что означает «технически»?[337]

Благодаря СМИ эти жуткие образы облетели весь мир. Их много дней подряд можно было увидеть в прайм-тайм на телевидении, на первых полосах газет и журналов и на вебсайтах. Они очень долго оставались в центре внимания. В результате президент Буш начал немедленную и беспрецедентную кампанию по ликвидации последствий, чтобы восстановить репутацию своих вооруженных сил и своего правительства, в первую очередь министра обороны. Он со всей серьезностью заявил, что будут проведены независимые расследования, которые доберутся «до дна» всего этого. Я задавался вопросом, станет ли президент при этом проводить расследования, которые доберутся до «верха» этого скандала? Увидим ли мы всю картину, а не только ее раму? Казалось, так и будет, если учесть, что его заместитель, отвечающий за операции в Ираке, бригадный генерал Марк Киммит во всеуслышание объявил: «Я хотел бы прийти сюда и сказать, что это были единственные случаи насилия над заключенными. Но нам известно, что с тех пор, как мы находимся здесь, в Ираке были и другие». (Разве это не противоречит утверждению генерала Майерса о том, что это был единичный инцидент, а вовсе не «систематическая» практика?)

На самом деле злоупотребления, пытки и убийства были повсеместной практикой — и это выяснилось благодаря скандалу в тюрьме Абу-Грейб. По данным подполковника Джона Скиннера из министерства обороны США, к апрелю 2006 г. в армии велось около 400 отдельных расследований подобных действий.

Занимаясь исследованием пыток в Бразилии, готовясь к лекциям о пытках, я видел множество ужасающих фотографий, запечатлевших чрезвычайную жесткость. Но в фотографиях, сделанных в тюрьме с экзотическим названием Абу-Грейб, что-то сразу же поразило меня, что-то новое и все же знакомое. Незнакомыми были игривость и бесстыдство, с которыми позировали преступники. Это были просто «забавы», как сказала, совершенно не стыдясь, рядовая Линди Ингленд, улыбающееся лицо которой на некоторых фотографиях составляет разительный контраст с творящимся вокруг нее хаосом. И все же меня не покидало ощущение, что я уже где-то это видел. В какой-то момент я с ужасом понял, что некоторые из этих образов напоминают мне худшие сцены Стэнфордского тюремного эксперимента. Мешки на головах заключенных; нагота; сексуально-унизительные игры с участием «верблюдов» и мужчины, прыгающие через головы друг друга с обнаженными гениталиями. Таким издевательствам студенты-охранники подвергали студентов-заключенных. Кроме того, как и в нашем исследовании, самые худшие злоупотребления происходили во время ночной смены! И в обоих случаях задержанные находились в предварительном заключении.

Как будто в этой далекой тюрьме в течение нескольких месяцев разыгрывался наихудший сценарий нашего эксперимента — но только не в нашей недолговечной и относительно мягкой мнимой тюрьме, а в поистине ужасающих условиях. Я видел, что произошло с хорошими мальчиками, как только они оказались в ситуации, дававшей им фактически неограниченную власть над «заключенными». В нашем исследовании охранники не проходили никакого предшествующего обучения, а руководство пустило ситуацию на самотек и не всегда пресекало психологическое насилие. Я хорошо представлял себе, что могло случиться, если бы все ограничения, действовавшие в нашей экспериментальной ситуации, были сняты. Поэтому я понимал, что в тюрьме Абу-Грейб должны были действовать мощные ситуационные силы, а также еще более мощные системные факторы. Но откуда мне было знать, каким был поведенческий контекст в этой далекой тюрьме или какая Система создала и поддерживала ее? Мне было очевидно, что теперь Система изо всех сил попытается скрыть свое соучастие в пытках.

В поисках смысла бессмысленных издевательств

В начале Стэнфордского тюремного эксперимента наши охранники были «ложкой меда», но под влиянием мощных ситуационных сил некоторые из них постепенно превратились в «ложку дегтя». К тому же позднее мне стало понятно, что именно я, вместе с членами своей исследовательской группы, несу ответственность за создание Системы, сделавшей эту ситуацию настолько могущественной и настолько пагубной. Мы не смогли обеспечить адекватное руководство и ограничения, которые бы предотвращали злоупотребления. Мы создали правила и процедуры, которые поощряли процессы дегуманизации и деиндивидуации и стимулировали охранников изобретать все более творческие методы зла. Далее, мы могли бы использовать власть Системы, чтобы закончить эксперимент, когда ситуация начала выходить из-под контроля, и только бдительность Кристины Маслач заставила меня признать свою личную ответственность за злоупотребления.

Пытаясь разобраться в причинах злоупотреблений, происходивших в тюрьме Абу-Грейб, мы начнем с конца процесса, с документальных свидетельств злодеяний. Поэтому нам придется прибегнуть к обратному анализу. Мы должны определить, какими людьми были эти охранники до того, как им поручили охранять заключенных в той иракской тюрьме. Сможем ли мы установить, какие патологии, если они вообще были, внесли в тюрьму охранники? Удастся ли нам отделить их диспозиционные тенденции от тех качеств, которые спровоцировала эта особая ситуация? И далее, можем ли мы выяснить, в каком поведенческом контексте они оказались? Какова была социальная реальность для охранников в этих особых обстоятельствах в это особое время?

Наконец, мы должны внимательно присмотреться к структуре власти, которая несет ответственность за создание и поддержание условий работы и жизни всех обитателей этой иракской темницы — и иракских заключенных, и охранников-американцев. Какое оправдание может предложить Система? По каким причинам она использовала эту тюрьму для содержания «задержанных» в течение неопределенного времени, без суда и следствия, где их допрашивали с помощью «принудительных тактик»? На каком уровне государственного управления было принято решение нарушить Женевские конвенции[338] и собственные армейские правила по обращению с заключенными, в соответствии с которыми запрещены любые жестокие, бесчеловечные и унизительные действия по отношению к ним? Эти конвенции и правила определяют основные нормы поведения в обращении с заключенными в любой демократической стране и в военное, и в мирное время. Страны соблюдают их не только по доброй воле и не из чистого человеколюбия, но чтобы гарантировать гуманное обращение со своими собственными солдатами, если те попадут в плен.

Я не журналист, я не вел собственных расследований и не располагал средствами для поездки в Абу-Грейб. Я не мог взять интервью у основных участников злоупотреблений и поэтому никак не мог ожидать, что мне удастся добраться до самого верха или до самого дна этого интригующего психологического явления. Но для меня было бы позором не использовать свой профессиональный опыт для понимания этого, на первый взгляд бессмысленного, насилия, учитывая то уникальное знание «из первых рук», которое я получил в роли суперинтенданта Стэнфордской тюрьмы. Благодаря парадигме СТЭ я убедился в том, что, сталкиваясь с злоупотреблениями в исправительных учреждениях, необходимо оценить все возможные факторы (диспозиционные, ситуационные и системные), которые могли привести к действиям, которые мы хотим понять.

В нужное время, в нужном месте

Внезапно мне очень повезло. Бывший студент Стэнфорда, работающий на Национальном общественном радио (National Public Radio) в Вашингтоне, обратил внимание на сходство фотографий из тюрьмы Абу-Грейб и снимков, которые я когда-то демонстрировал во время лекций о Стэнфордском тюремном эксперименте. Вскоре после того, как всплыла эта история, он разыскал меня в вашингтонском отеле и предложил дать интервью NPR. Основным моментом интервью должна была стать критика оправданий правительства по поводу «ложки дегтя» с помощью моей альтернативной метафоры «бочки дегтя», выведенной из сходства между ситуацией в тюрьме Абу-Грейб и Стэнфордским тюремным экспериментом. Вслед за первым интервью NPR последовали другие выступления военного руководства на телевидении, радио и в прессе. В них звучали все те же бравые заявления о «ложках» и «бочках». СМИ просили меня дать комментарии, потому что их можно было дополнить выразительными видеокадрами и слайдами, сделанными в нашей экспериментальной тюрьме.

Этот общенациональный интерес, в свою очередь, убедил Гэри Майерса, адвоката одного из военных полицейских — охранников, что в защите своего подопечного он может ссылаться на мое исследование, поскольку оно убедительно доказывает наличие внешних детерминант оскорбительного поведения, в котором обвиняли его клиента. Майерс пригласил меня быть свидетелем-экспертом по делу старшего сержанта Айвена «Чипа» Фредерика, служащего военной полиции, начальника ночной смены в блоках 1А и 1В. Я согласился — в том числе и для того, чтобы получить доступ ко всей информации, которая была необходима, чтобы во всей полноте понять, какую роль в его поведении сыграли три основных элемента атрибутивного анализа — Человек, Ситуация и Система, поместившие этого человека в такое место, где совершались такие преступления.

С учетом всего этого я надеялся более полно оценить мотивы, питавшие эти отклонения. В этом процессе я согласился оказать посильную помощь клиенту Майерса, однако ясно дал понять, что мои симпатии на стороне Джо Дарби, солдата, которому хватило храбрости сообщить о злоупотреблениях, а не на стороне тех, кто в них участвовал[339]. На таких условиях я присоединился к команде защиты старшего сержанта Фредерика и совершил новое путешествие в сердце тьмы.

Мы начнем наш анализ с изучения того, что это было за место, тюрьма Абу-Грейб — географически, исторически, политически, с точки зрения действующей структуры и функций. Затем мы понаблюдаем за солдатами и заключенными, оказавшимися в этом поведенческом контексте.

Место: тюрьма Абу-Грейб

В 32 км к западу от Багдада и в нескольких километрах от Фаллуджи находится город Абу-Грейб (или Абу-Гурейб), где и расположена тюрьма. Город лежит в пределах суннитского треугольника, центра мощного повстанческого сопротивления американской оккупации. В прошлом западные СМИ называли эту тюрьму «главной камерой пыток Саддама», потому что именно здесь во время господства партии Баас Саддам Хусейн устраивал пытки и публичные казни «диссидентов» — они совершались здесь два раза в неделю. Есть свидетельства того, что над некоторыми из этих политических заключенных и уголовников проводились эксперименты, подобные нацистским, — в рамках иракской программы разработки химического и биологического оружия.

В любой момент в огромном тюремном комплексе, название которого дословно можно перевести как «дом странных отцов» или «отец странного», содержалось до 50 000 человек. У этой тюрьмы всегда была сомнительная репутация, потому что в эпоху до изобретения аминазина здесь находилась психиатрическая больница для буйнопомешанных. Построенная британскими компаниями в 1960 г., тюрьма занимает 1,15 кв. км; по ее периметру расположены 24 сторожевые башни. Это целый город, разделенный стенами на пять отдельных зон. В каждой зоне содержатся заключенные какого-то одного типа. В центре открытого двора тюрьмы раньше стояла огромная башня высотой 120 м. В отличие от большинства американских тюрем, расположенных в отдаленных сельских районах, тюрьма Абу-Грейб стоит так, что из ее окон видны жилые дома и офисные здания (возможно, построенные после 1960 г.). Камеры тюрьмы, площадью около 16 кв. м, вмещают до 40 заключенных, содержащихся в поистине ужасных условиях.

Полковник Бернард Флинн, коммандер, тюрьма Абу-Грейб, вспоминает, что тюрьму постоянно обстреливали: «Это очень заметная цель, потому что это плохой район. Весь Ирак — плохой район… Одна из башен стоит так близко к соседним районам, что с нее можно буквально заглянуть в спальни местных жителей, вы знаете, прямо из нее. На крышах домов и в подъездах появляются снайперы, они стреляют в солдат, находящихся на башнях. Поэтому мы постоянно на страже, мы пытаемся защищаться, пытаемся сдерживать повстанцев, чтобы они не ворвались внутрь»[340].

В марте 2003 г. американская армия свергла правительство Саддама Хусейна, и тюрьма получила новое название, которое должно было отделить ее от сомнительного прошлого. Теперь она называлась Багдадский центр центрального заключения (Baghdad Central Confinement Facility) — аббревиатуру BCCF можно увидеть в отчетах многих следственных групп. Когда режим Саддама Хусейна пал, все заключенные, включая множество уголовников, были освобождены, а тюрьма была разграблена; украли все, что можно было унести: двери, окна, кирпичи — решительно все. Между прочим — и об этом не сообщалось в СМИ — городской зоопарк Абу-Грейб тоже был разорен, и дикие животные оказались на воле. Несколько дней по улицам бродили львы и тигры, пока их не поймали или не убили. Бывший сотрудник ЦРУ Боб Бэр описывает сцену, которую наблюдал своими глазами в этой печально известной тюрьме: «Я посетил тюрьму Абу-Грейб спустя несколько дней после того, как она была освобождена. Это было самое ужасное место, которое я видел в своей жизни. Я сказал: „Если и есть причина избавиться от Саддама Хусейна, так это Абу-Грейб“». Он продолжает свой мрачный отчет: «Мы нашли здесь тела, наполовину съеденные собаками, мы нашли места пыток. Знаете, электроды, выходящие из стен. Это было ужасное место»[341].

Высшее командование Великобритании рекомендовало уничтожить тюрьму, но американцы решили как можно быстрее восстановить ее и содержать в ней всех тех, кто подозревался в неких туманных «преступлениях против коалиции», предполагаемых лидеров повстанцев и разных преступников. Надзирали за всем этим пестрым составом задержанных иракские охранники весьма сомнительного свойства. Многие из задержанных были ни в чем не повинными мирными гражданами — их взяли в плен во время военных зачисток или арестовали на контрольно-пропускных пунктах на шоссе за какие-то «подозрительные действия». Здесь были целые семьи — мужчины, женщины и подростки. Они ожидали допросов на предмет информации, которой могли располагать, о возможных мятежах против коалиции. Но даже после допросов, когда оказывалось, что они ни в чем не виноваты, их не отпускали: военные боялись, что они присоединятся к мятежникам, или же просто никто не хотел брать на себя ответственность за их освобождение.

Удобная цель для минометных обстрелов

Стодвадцатиметровая башня в центре тюрьмы скоро стала любимой мишенью для ночных минометных обстрелов, которые велись с крыш соседних зданий. В августе 2003 г. в ходе минометного обстрела было убито одиннадцать солдат, спавших в палатках во дворе «открытого комплекса». Во время другой атаки в палатке, где было много солдат, взорвалась граната. Там же находился полковник Томас Паппас, командующий бригадой военной разведки, расквартированной в тюрьме. Паппас остался цел, но молодого солдата, его водителя, буквально разнесло на части, он погиб на месте, как и несколько других солдат. Паппас был так напуган, что больше никогда не снимал бронежилет. Мне говорили, что он не снимал бронежилет и металлическую каску, даже принимая душ. Позже его признали не годным к военной службе и освободили от должности. Ухудшающееся психическое состояние не позволяло ему должным образом руководить солдатами, работающими в тюрьме. После того ужасного минометного обстрела Паппас поселил почти всех своих солдат во внутренних помещениях тюрьмы, в «защищенном комплексе» — они спали в тесных тюремных камерах, так же как и заключенные.

Истории о гибели товарищей, о постоянном снайперском огне, гранатах и минометных обстрелах держали в постоянном страхе всех, кто служил в тюрьме, иногда подвергавшейся вражеским обстрелам по 20 раз в неделю. Под огнем гибли все — и американские солдаты, и иракские заключенные. Постепенно обстрелы разрушили некоторые здания тюремного комплекса. Повсюду были видны сожженные корпуса и развалины.

Минометные обстрелы происходили так часто, что стали обычным атрибутом ирреального безумия Абу-Грейб. Джо Дарби вспоминает, как, услышав звук выстрела, они с сослуживцами пытались выяснить калибр и местоположение миномета: 60-миллиметровый, 80-миллиметровый или еще больше, 120-миллиметровый. Однако такая психологическая бесчувственность перед лицом смерти длилась недолго. Дарби признается, что «за несколько дней до того, как мое отделение покинуло Абу-Грейб, мы вдруг впервые стали бояться минометных обстрелов. Это было странно. Все толпились у стены. Я присел в углу и начал молиться. От привычной бесчувственности ничего не осталось. Помните об этом, когда смотрите на снимки. Все мы пытались с этим справиться, каждый по-своему».

По словам одного высокопоставленного источника, который работал в тюрьме Абу-Грейб в течение нескольких лет, она оставалась крайне опасным местом и для жизни, и для работы. В 2006 г. военное командование, наконец, решило ее оставить, но было уже слишком поздно возместить ущерб, нанесенный предыдущим решением ее возродить[342].

Но на этом страдания солдат не заканчивались. В разоренной и полуразрушенной тюрьме Абу-Грейб не было системы канализации — только ямы в земле и передвижные биотуалеты. Однако для всех размещенных здесь заключенных и солдат биотуалетов не хватало. Опорожняли их нерегулярно, они периодически переполнялись, и в сильную летнюю жару от них постоянно исходило ужасное зловоние. Кроме того, не было нормальных душевых; воду подавали по графику. Мыла не хватало, электричество регулярно отключалось, потому что генераторы работали с перебоями. От немытых тел заключенных, да и от всех помещений, где они содержались, исходило зловоние. Летом, под проливными дождями, когда температура поднималась выше 45 °C, тюрьма превращалась в нечто вроде духовки или сауны. Во время бурь пыль забивалась в легкие, вызывая кашель и вирусные инфекции.

На место прибывает новый командир, но ничего не меняется

В июне 2003 г. в этой гибельной иракской тюрьме появился новый руководитель. Командование 800-й бригадой военной полиции, руководившей тюрьмой Абу-Грейб и отвечавшей за все остальные военные тюрьмы в Ираке, приняла резервный бригадный генерал Дженис Карпински. Это назначение было странным сразу по двум причинам: Карпински была единственным командующим женского пола в районе боевых действий, и у нее не было абсолютно никакого опыта в управлении исправительными учреждениями. Теперь у нее в подчинении оказалось три больших тюремных комплекса, 17 тюрем по всему Ираку, восемь батальонов солдат, сотни охранников-иракцев, 3400 неопытных резервистов, а также специальный центр для допросов в блоке 1 А. Это был слишком большой груз для такого неопытного офицера запаса.

Согласно нескольким источникам, Карпински скоро оставила свой офис в Абу-Грейб из-за постоянной опасности и ужасных условий жизни и вернулась в гораздо более безопасный лагерь Виктори (Camp Victory), рядом с багдадским аэропортом. Поскольку Карпински почти всегда отсутствовала, но часто ездила в Кувейт, высшего руководства и повседневного управления в тюрьме вообще не было. Кроме того, она утверждает, что вышестоящие офицеры сказали ей, что блок 1А — «особое место» и не является объектом ее прямого руководства. Поэтому она ни разу его не посетила.

Наличие женщины-командира, чье руководство было только номинальным, поощряло сексистские настроения среди солдат, а это привело к ослаблению обычной военной дисциплины и порядка. «Подчиненные генерала Карпински в Абу-Грейб иногда игнорировали ее приказы и не выполняли правила — они не носили форму и не отдавали честь старшим по званию, что еще больше ослабляло дисциплину в тюрьме», — сказал один из военнослужащих бригады. Солдат, который согласился дать показания на условиях анонимности, подтвердил, что офицеры, служившие в тюрьме, обычно игнорировали приказы генерала Карпински. Они говорили, что не собираются ее слушаться, потому что она женщина [343].

Поэтому весьма любопытно, что, несмотря на ужасные условия в Абу-Грейб, в декабре 2003 г. генерал Карпински дала оптимистичное интервью газете St Petersburg Times. Она сказала, что для многих иракцев, оказавшихся в Абу-Грейб, «условия жизни в тюрьме лучше условий жизни дома». Она добавила: «Мы даже начали волноваться, что они не захотят выйти на свободу». Однако как раз в то время, когда генерал Карпински давала такое бодрое предрождественское интервью, генерал-майор Антонио Тагуба вел расследование отчетов о многочисленных инцидентах «садистских, жестоких, необоснованных преступных действий», совершенных подотчетными ей резервистами из 372-й военно-полицейской роты, охранниками ночной смены блока 1А.

Позже генералу Карпински объявили взыскание, временно отстранили от должности, объявили официальный выговор и отозвали. Позже ее понизили в должности до полковника и уволили в запас. Карпински стала первым и единственным офицером, признанным виновным в ходе расследования злоупотреблений — ее вина состояла в грехах упущения и неведения. Не в том, что она сделала, а в том, чего не сделала.

В автобиографии, озаглавленной «Армия одной женщины», Карпински рассказывает эту историю со своей точки зрения[344]. Она вспоминает визит команды высокопоставленных офицеров из Гуантанамо, которую возглавлял генерал-майор Джеффри Миллер. Он сказал ей: «Мы собираемся изменить методы допросов в Абу-Грейб». Это означало, что нужно «снять лайковые перчатки», перестать мягко относиться к подозреваемым и перейти к тактике, позволяющей получать «ценные разведывательные данные», необходимые во время войны с терроризмом и повстанцами. Миллер настоял на том, чтобы сменить новое официальное название тюрьмы (BCCF) и вернуться к старому, до сих пор наводящему ужас на жителей Ирака: тюрьма Абу-Грейб.

Карпински также отмечает, что тему, начатую генералом Миллером, продолжил генерал-лейтенант Рикардо Санчес, командующий американскими силами в Ираке. Он сказал, что заключенные и задержанные — это «собаки», и с ними нужно обращаться соответственно. По мнению Карпински, ее командиры, генералы Миллер и Санчес, создали в тюрьме Абу-Грейб целую программу дегуманизации и пыток[345].

Человек: позвольте представить вам «Чипа» Фредерика

Впервые я встретился с Чипом Фредериком 30 сентября 2004 г., когда его адвокат Гэри Майерс попросил меня провести целый день с Чипом и его женой Мартой в Сан-Франциско. Пока мы вели глубинное интервью с Чипом, занявшее четыре часа, Марта осматривала город, а потом мы все вместе пообедали у меня дома в Рашен-Хилл. С тех пор я веду активную переписку с Чипом Фредериком, общаюсь по телефону и по электронной почте с Мартой и старшей сестрой Чипа, Мими Фредерик.

Изучив его личное дело и всю доступную информацию о нем, я попросил военного психолога доктора Альвина Джонса провести полное психологическое тестирование Фредерика. Он сделал это в сентябре 2004 г.[346] Я проанализировал эти Данные, а также результаты независимого «слепого» тестирования с помощью вопросника MMPI, проведенного другим экспертом по психологической диагностике. Кроме того, я провел оценку степени психологического выгорания во время нашего интервью, и его результаты оценил независимый эксперт по рабочему стрессу. Давайте начнем с общих данных, затем приведем личные отзывы членов семьи Фредерика, некоторые данные его недавних самооценок, а потом рассмотрим результаты формального психологического тестирования.

В то время Чипу было 37 лет. Его отцу, шахтеру из Западной Вирджинии, было 77, а матери, домохозяйке — 73 года. Чип вырос в небольшом городке Маунтайн Лейк-Парк, Мэриленд. По его словам, его мать была очень заботливой и всегда поддерживала его; отношения с отцом всегда были очень хорошими. Одно из лучших воспоминаний его детства — как он ремонтировал машину в гараже вместе с отцом. Его старшая сестра Мими, 48 лет — дипломированная медсестра. Чип встретился с Мартой, когда она вела тренинги в исправительном учреждении, где он тогда работал; они поженились в Вирджинии в июне 1999 г. Он стал отчимом двух ее дочерей-подростков.



Сам Чип описывает себя следующим образом: «Я очень спокойный, иногда застенчивый, земной, мягкий, склонный к согласию, в целом хороший человек»[347]. Однако для нас важно отметить некоторые другие качества: обычно Чип боится быть отвергнутым другими и поэтому в споре часто уступает; он готов изменить свою точку зрения, чтобы подстроиться к другим — тогда они не будут «злиться или ненавидеть меня». Другие люди могут повлиять на него, даже когда он считает, что принимает решение самостоятельно. Он не любит одиночества; ему нравится быть среди людей, и он испытывает напряжение, когда надолго остается один.

Мои исследования застенчивости эмпирически подтверждают связь между застенчивостью и конформизмом. Было обнаружено, что застенчивые студенты охотнее сдавались в споре и уступали другим людям, мнение которых не совпадало с их собственным, если считали, что им, возможно, придется открыто отстаивать свою точку зрения. При этом они не уступали другим, когда не опасались открытой конфронтации[348].

Личное дело Фредерика: служба в армии и работа охранника

До призыва на службу в Ираке Чип Фредерик пять лет, начиная с декабря 1996 г., проработал надзирателем в небольшой тюрьме общего режима, Букингемском исправительном центре, Дилвин, штат Вирджиния. Он был начальником смены, в его ведении находилось от 60 до 120 заключенных. Во время программы обучения он познакомился с Мартой — она была его тренером. Единственное пятно на его репутации — выговор, который он получил за то, что надел не ту униформу. Однако этот выговор уравновешивает благодарность за то, что он предотвратил самоубийство заключенного. До того, как стать сотрудником исправительного учреждения, Фредерик был рабочим — делал очки на предприятии компании Bausch & Lomb.

Я смог познакомиться со многими отчетами о его работе — Управление исправительных учреждений штата Вирджиния ежегодно проводит аттестацию сотрудников. Отчеты различных инспекторов, проводивших аттестацию, свидетельствуют, как быстро совершенствовался Чип во время стажировок на должность надзирателя. Как правило, его результаты оказывались выше средних почти по всем показателям.

«Надзиратель Фредерик умело выполняет порученные ему обязанности в течение испытательного срока. Соответствует всем профессиональным стандартам». «Надзиратель Фредерик проявляет инициативу и работает очень хорошо» (апрель 1997 г.).

«Успешно сотрудничает с коллегами и с заключенными. Досконально знает свою работу, а также официальную политику и процедуры. Охотно помогает другим офицерам» (октябрь 2000 г.).

Со временем эти оценки становятся все выше, пока, наконец, работа Чипа Фредерика не оценивается как «выше ожидаемых результатов». Но интересно отметить основной вывод одного из этих итоговых отчетов: «Не существует никаких факторов, лежащих вне компетенции сотрудника, которые бы оказывали влияние на его деятельность». Давайте запомним эту фразу, потому что я буду утверждать, что на его работу в Абу-Грейб оказывали негативное влияние как раз «ситуационные факторы, лежащие вне компетенции сотрудника».

Очевидно, что Чип Фредерик стал прекрасным офицером, хорошим надзирателем и действовал весьма эффективно, если в его распоряжении были четкие нормативы и предписания, которым нужно было следовать. Совершенно ясно, что он учился на собственном опыте и делал выводы из замечаний и указаний руководства. Ему важно хорошо выглядеть и вести себя профессионально. В ужасных условиях тюрьмы Абу-Грейб, которые мы описали и которые были еще хуже во время ночной смены в блоке 1А, эти качества, на которых основана личная идентичность Чипа, подверглись серьезному давлению.

Чип вступил в ряды вооруженных сил в 1984 г., ради денег и опыта, а еще — чтобы быть вместе с друзьями. Кроме того, в то время это казалось довольно патриотичным. Он прослужил больше 11 лет в саперном подразделении Национальной гвардии и еще 10 лет — в Военной полиции армейского резерва. Когда его призвали из резерва, то сначала, в мае 2003 г., отправили в Кувейт, а затем — в небольшой город Аль-Хилла, к югу от Багдада, где он служил с несколькими близкими друзьями в 372-й военно-полицейской роте. Он был оперативным сержантом и отвечал за патрулирование[349]. Он говорил мне:


«Это была прекрасная работа, местные жители нас любили. Никаких серьезных происшествий не было. Все было мирно, а потом мы уехали [и на смену пришли польские войска коалиции]. Я хотел лучше узнать эту культуру, я немного научился говорить по-арабски, активно общался с местными жителями. Я посылал деревенским детям пакеты с леденцами. Дети всегда были мне рады».


Фредерик говорил, что до сих пор гордится, что мог заставить этих детей улыбнуться, просто общаясь и играя с ними[350].

Чтобы убедиться, что солдат Чип Фредерик хорошо служил своей стране, достаточно перечислить награды, которые он получил за эти годы. Среди них: армейская медаль «За успехи» (три раза); медаль за отличную службу в Резерве вооруженных сил (четыре раза); медаль за службу национальной обороне (дважды); медаль Резерва вооруженных сил с дополнительным знаком «М»; лента за профессиональное обучение сержанта; лента армейской службы; лента обучения резерва армии за границей (дважды); медаль за службу в войне с терроризмом и экспедиционная медаль за службу в войне с терроризмом. Он должен был получить Бронзовую Звезду за эффективные действия во время инцидента, когда сирийский задержанный открыл стрельбу в тюрьме, но не получил ее из-за скандала с фотографиями. По моему мнению, эти награды — довольно серьезные аргументы в пользу того, кого позже назвали «плохим солдатом».

Психологическое тестирование[351]

Коэффициент интеллекта (IQ) Чипа на основе стандартных тестов по объединенным параметрам вербального и практического интеллекта следует считать средним.

Три опросника оценки личности и эмоционального функционирования содержат шкалы валидности, которые оценивают, как испытуемый представляет себя во всех четырех тестовых заданиях, выявляя ложь, защитные механизмы и фальсификацию ответов. У Чипа не выявлено стремления представлять себя ни в слишком положительном, ни в слишком отрицательном свете в отношении своего психологического функционирования. Но важно отметить следующий вывод, сделанный на основании заключения военного психолога, проводившего тестирование: «Шкалы валидности указывают, что пациент считает себя высоконравственным, добродетельным человеком». Кроме того, результаты стандартизированного теста указывают, что у Чипа Фредерика нет «никаких садистских или патологических наклонностей». Этот вывод убедительно подтверждает, что обвинения в предрасположенности к дурным поступкам, выдвинутые против него военным руководством и правительством, на самом деле не имеют никаких оснований.


Результаты тестирования указывают, что основной мотивацией испытуемого является создание и поддержание отношений, основанных на взаимной поддержке и заботе. От него можно ожидать ответственного, послушного поведения, он предпочитает избегать конфликтов. При этом для него важны отношения, в которых он может положиться на других и получать от них эмоциональную поддержку, привязанность, заботу и безопасность. Скорее всего он склонен уступать другим и избегать конфликтов. В этом отношении, в целом, он не всегда готов выражать негативные чувства из страха быть отвергнутым. Склонен демонстрировать чрезмерную потребность в безопасности, привязанности и заботе со стороны других, вероятно, в одиночестве испытывает дискомфорт. Отчасти это лежит в основе его склонности подчиняться желаниям других людей, чтобы обеспечить собственную психологическую безопасность [352].


Независимая оценка личности Чипа Фредерика, проведенная опытным психологом доктором Ларри Бейтлером, во многом совпадает с выводами военного психолога. Во-первых, он отмечает, что «результаты оценки можно считать вполне надежными и валидными индикаторами его [Фредерика] текущего психологического состояния»[353]. Доктор Бейтлер продолжает, выделяя жирным шрифтом: «Необходимо отметить, что не обнаружено никаких признаков психопатологии… [Он] не имеет серьезных личностных или органических расстройств».

Это значит, у что Чипа нет никаких психопатических черт, которые могли бы вызвать склонность к беспричинной жестокости при выполнении обязанностей охранника. Также в рамки «средней нормы» попадают его показатели по шкалам шизофрении, депрессии, истерии и всех остальных основных форм психологической патологии.

Однако доктор Бейтлер указывает, что, по его профессиональному мнению, сочетание основных психологических черт Фредерика ставит под сомнение его лидерские качества, особенно в сложных ситуациях, например в таких, с которыми он столкнулся в тюрьме Абу-Грейб:


«Эти показатели [Фредерика], вероятно, указывают на трудности в адаптации к новым ситуациям и могут препятствовать гибкости и способности адаптироваться к переменам. Вероятно, он будет проявлять нерешительность, неуверенность и полагаться на помощь других в процессе принятия решений… Он ищет подтверждения своей ценности и признания своих усилий и довольно сильно зависит от других людей, которые должны помочь ему установить и поддерживать цели или принимать решения… Легко попадает под влияние других, несмотря на все свои усилия „поступать правильно“, вероятно, поддается влиянию обстоятельств, авторитетов и коллег».


Исследования в сфере когнитивной психологии показывают, что выполнение различных задач может быть затруднено такими условиями, как хронический стресс и слишком большое количество одновременных задач, что предъявляет избыточные требования к когнитивным ресурсам личности. Память, способность решать проблемы, а также оценивать ситуацию и принимать решения ухудшаются, когда обычная «пропускная способность» мозга оказывается превышена[354]. Я утверждаю, что обычный уровень когнитивных способностей Чипа был существенно превышен чрезмерной нагрузкой, связанной с требованиями ситуации, с которой он сталкивался каждую ночь на этой новой, очень сложной работе.

Каково это было, если взглянуть с точки зрения Чипа — работать в блоке 1А в ночную смену? Я приглашаю вас, читатель, снова сделать то, что вы уже не раз делали во время нашего путешествия. Попробуйте встать на место Чипа Фредерика и представить себе, что с ним происходило в течение нескольких месяцев, с октября по декабрь 2003 г.

«Ложка дегтя» или лучший парень из нашего города?

Прежде чем оставить диспозиционный анализ и перейти к рассмотрению ситуационных сил, нужно иметь в виду, что этот человек не внес в ситуацию никакой патологии. В личном деле Чипа Фредерика, насколько я смог заметить, нет абсолютно ничего, что бы позволило предсказать, что он склонен к какому бы то ни было оскорбительному, садистскому поведению. Как раз наоборот, множество данных в его личном деле указывает, что если бы он не был вынужден жить и работать в такой экстремальной ситуации, то вполне мог бы оказаться на плакатах вооруженных сил США, призывающих молодых людей вступать в ее ряды. Армия могла бы использовать образ старшего сержанта Айвена Фредерика как пример истинного патриота, который любит свою страну и готов служить ей до последней капли крови. Он мог стать лучшей «ложкой меда» в лучшей из лучших «бочек меда».

В каком-то смысле Чип Фредерик мог бы быть участником нашего Стэнфордского тюремного эксперимента вместе с другими молодыми людьми, хорошими, нормальными и здоровыми — до тех пор, пока они не спустились в наш тюремный подвал. Чип отличается от них по уровню интеллекта и не является представителем среднего класса, но, как и они, вначале он представлял собой tabula rasa, чистую доску, на которой патологическая тюремная обстановка скоро оставила неизгладимый след. Какая же Ситуация пробудила худшие черты в этом хорошем солдате? Как она могла изменить личность и судьбу этого человека до такой степени, что исказила его обычное мышление и поведение? Какова была природа «бочки», в которой оказалась эта «ложка меда»?

Ситуация: ночные кошмары и полуночные забавы в блоке 1А

У старшего сержанта Фредерика был опыт работы в исправительных учреждениях. Поэтому ему поручили руководство небольшой группой других резервистов военной полиции, охранников ночной смены в тюрьме Абу-Грейб. Ему предстояло руководить четырьмя блоками «защищенного комплекса», т. е. внутри бетонного здания, а не снаружи, где были расположены палаточные лагеря, окруженные колючей проволокой. Один из этих лагерей назывался «Лагерь „Зоркий“» (Camp Vigilant), позже переименованный в «Лагерь „Искупление“» (Camp Redemption), где было четыре отделения. В блоке 1А («Альфа») находился специальный центр, предназначенный для допросов заключенных или «подозреваемых». Допросы обычно проводили гражданские следователи-контрактники, иногда им помогали переводчики, работавшие по договору с Titan Corporation. Военная разведка, ЦРУ и другие организации осуществляли при этом лишь общий контроль.

Сначала в ведении старшего сержанта Фредерика находилось около 400 заключенных. Это было в начале октября 2003 г., когда его 372-я военно-полицейская резервная рота (базирующаяся в Кресаптауне, штат Мэриленд) сменила 72-ю военно-полицейскую роту. Вначале он хорошо справлялся со сложными обязанностями, которые были ему поручены, хотя на предыдущей работе под его руководством находилась всего сотня заключенных тюрьмы общего режима. Но вскоре после того, как президент Буш объявил, что «миссия выполнена», вместо ожидаемой поддержки иракского населения начался настоящий ад. По всей стране начались мятежи и террористические атаки против оккупационных сил американцев и сил всей коалиции. Никто не ожидал, что сопротивление будет столь обширным, организованным и яростным. Ситуация вышла из-под контроля.

Желание отомстить за гибель множества солдат соединялось со страхом и бессилием. От командования поступали приказы задерживать всех «подозрительных» личностей в городах, где происходили акты насилия. В итоге патрули стали арестовывать целые семьи, в первую очередь взрослых мужчин. Система уже не могла справиться с огромным количеством задержанных. Личные дела задержанных не велись, было невозможно определить, располагают ли они ценной информацией и стоит ли их допрашивать. Ресурсов решительно недоставало. В ноябре численность заключенных Абу-Грейб удвоилась, а в декабре почти утроилась — теперь в блоке 1А их было больше тысячи.

Чип нес ответственность за всех этих людей. Кроме дюжины военных полицейских в его подчинении было 50–70 иракских полицейских охранявших больше тысячи иракцев, отбывающих наказание за различные уголовные преступления. Иракские полицейские, работавшие в блоках 2, 3 и 4, были печально известны тем, что за деньги поставляли заключенным оружие и другую контрабанду. Средний возраст заключенных составлял около 25 лет, но здесь было около 50 подростков, и даже десятилетние дети, и старики за шестьдесят — все они содержались вместе, в огромных общих камерах. Женщины-заключенные, проститутки, жены генералов и лидеров правительства Саддама помещались в блоке 1В («Браво»). В каждой камере блоков «Альфа» и «Браво» одновременно находилось около 50 заключенных. Короче говоря, нести ответственность за это сложное учреждение в тяжелых условиях, имея дело с агрессивными заключенными, которые не были американцами, было крайне тяжело тому, кто до этого управлял небольшим количеством не слишком опасных гражданских заключенных в небольшом городке в Вирджинии.

Обучение и ответственность

Зимбардо: Пожалуйста, расскажите о том, какое обучение вы прошли, прежде чем стать охранником, лидером смены в этой тюрьме[355].

Фредерик: Никакого. Никакого обучения не было. Когда нас мобилизовали в Форт-Ли, мы прошли одно занятие по культурным различиям, оно длилось минут сорок пять, нам говорили, что не нужно обсуждать политику, не нужно обсуждать религию, не обзывать их, не называть их «хаджами», «хаби-бами» или «тюрбаноголовыми».

Зимбардо: Как бы вы описали позицию вышестоящего командования и ответственность, которую вы ощущали перед вышестоящими офицерами?

Фредерик: Никак.

Смена Фредерика начиналась в 16.00 и длилась 12 часов, до 4.00. Далее он сообщает, что офицеры редко бывали в блоке «Альфа» по ночам и только иногда заходили ненадолго в начале смены. Он не получал никаких указаний от сержанта Снайдера, потому что у того не было никакой профессиональной подготовки в сфере исправительных учреждений. Однако в своих донесениях Снайдеру, Бринсону и Ризу Чип несколько раз делал предложения и рекомендовал ввести те или иные изменения.

Зимбардо: Выдавали рекомендации?

Фредерик: Да, по поводу организации работы. Не приковывать заключенных наручниками к дверям камеры, не раздевать заключенных, кроме случаев, когда они наносят себе увечья, не принимать заключенных с психическими расстройствами… Первое, о чем я попросил, как только оказался здесь, это инструкции, описание рабочих процессов и процедур… У меня в одних и тех же камерах сидели подростки, мужчины, женщины и психически больные. Это нарушение военного кодекса.

Зимбардо: То есть вы пытались понять и соблюдать структуру командования?

Фредерик: Я говорил об этом всем, кто к нам приходил, каждому, кто, как мне казалось, имел какие-то полномочия… Обычно они отвечали: «Просто посмотрите, что вы можете сделать, и продолжайте работать, военная разведка хочет, чтобы это было именно так».

Иной раз, говорил Чип, его начальство начинало издеваться над ним, а то и объявляло ему выговор — за то, что он «жаловался». Тюрьма находится в зоне боевых действий, говорили ему, и поэтому ему придется справляться самому. Здесь не было никаких письменных руководств, никакой официальной политики, никаких правил, четко разбитых на параграфы. У Чипа Фредерика не было процессуальной поддержки, в которой он так нуждался, чтобы во время этой самой важной миссии в его жизни стать таким лидером, каким он хотел быть. Он был предоставлен самому себе, без всякой поддержки, на которую мог бы положиться. Худшие условия для Чипа Фредерика трудно себе представить, учитывая его основные потребности и ценности, о которых мы только что говорили и которые указаны в заключениях по результатам его тестирования. Это был верный рецепт катастрофы. И это было только начало.

Беспрерывная ночная работа

Этот солдат работал по 12 часов в сутки, семь дней в неделю. За 40 дней у него не было ни одного выходного! После этого был один выходной, за которым последовали еще две недели беспрерывной работы, прежде чем он смог добиться одного регулярного выходного дня после каждых четырех ночей работы. Я не могу представить себе работу, где такой график не был бы признан бесчеловечным. Учитывая нехватку обученных охранников и очевидную неспособность начальства оценить, насколько велика эта нагрузка, не удивительно, что никого не волновало, как чувствует себя Чип Фредерик и то, что у него возможно выгорание. Он просто должен был делать то, чего от него хотели, и не жаловаться.

Куда же он шел в четыре утра, когда заканчивалась его долгая двенадцатичасовая смена? Он шел в другой корпус и ложился спать — в тюремной камере! Он спал в тюремной камере размером два на три метра, где не было туалета, но было полно крыс. Там было грязно, потому что в тюрьме не хватало моющих средств и воды, вымыть пол было нечем. Во время нашего интервью Чип Фредерик сказал: «Я не мог найти моющих средств, чтобы поддерживать чистоту. Сантехника была в ужасном состоянии. В передвижных туалетах копилось дерьмо. Повсюду были мусор и плесень… Это было ужасно.

Во дворе валялись человеческие останки… Вокруг бегала стая диких собак [они остались еще с тех времен, когда заключенных, казненных Саддамом, хоронили в тюремном дворе, и собаки выкапывали трупы]. Вы знаете, проснувшись утром, я чувствовал себя таким уставшим, что хотел только одного — снова заснуть».

Он не завтракал, не обедал, часто ел только один раз в день, его рацион составляли консервы и безвкусный армейский сухой паек MRE, который обычно едят прямо из упаковок. «Порции были маленькие, потому что нужно было накормить много солдат. Я питался сыром и крекерами», — сказал мне Чип. У этого спортивного, общительного молодого человека стали возникать проблемы со здоровьем. Он прекратил тренироваться, потому что все время чувствовал себя усталым, он не мог общаться с товарищами из-за несовпадения графиков работы. Все больше и больше его жизнь вращалась исключительно вокруг блока 1А и резервистов военной полиции, работавших под его началом. Скоро они стали для него тем, что социальные психологи называют «референтной группой», — кругом людей с общими интересами. И эта группа начала оказывать на него большое влияние. Он запутался в «тотальной ситуации» — в ситуации, которая, как пишет психолог Роберт Джей Лифтон, облегчает управление сознанием в сектах и в других местах, например, в северокорейских лагерях для военнопленных.

Другие актеры ночного театра

Чаще всего в ночную смену в блоке 1А работали два резервиста — капрал Чарльз Тренер и специалист[356] Меган Амбюль. Тренер нес прямую ответственность за блок 1А во время ночной смены, а Чип должен был надзирать и за другими блоками. В выходные дни их заменяла специалист Сабрина Хармен, иногда ей помогал сержант Джавал Дэвис. Рядовая первого класса Линди Ингленд была регистратором, она не работала в ночную смену, но часто приходила в блок 1А к Чарльзу Тренеру, с которым тогда встречалась. Она даже отметила здесь свой двадцать первый день рождения. Кроме них, в ночную смену в блоке 1А часто присутствовал специалист Армин Круз из 325-го батальона военной разведки.

Еще были солдаты-кинологи, которые приходили в блок вместе с собаками. Они запугивали заключенных, чтобы заставить их говорить, выйти из камер, если охрана подозревала, что у них есть оружие, или просто для демонстрации силы. В ноябре 2003 г. в Абу-Грейб прибыли пять команд кинологов. Все они прошли практику в тюрьме залива Гуантанамо. (Двое из этих кинологов — сержант Майкл Смит и старший сержант Сантос Кардона — были позднее признаны виновными в злоупотреблениях по отношению к заключенным.) Если кто-то заболевал, в блок иногда приходили медсестры и санитары. Кроме того, здесь было множество гражданских контрактников из Titan Corporation. Они вели допросы задержанных, стараясь добыть информацию о действиях мятежников или о террористической деятельности. Следователям часто требовались услуги переводчиков. Иногда появлялись сотрудники ФБР, ЦРУ и военной разведки, они вели допросы «особых» заключенных.

Как и следовало ожидать, высокопоставленные офицеры редко засиживались в тюрьме до ночи. В те месяцы, когда Чип исполнял свои обязанности, генерал Карпински ни разу не посетила блоки 1А и 1Б. Она появилась лишь однажды, в сопровождении телевизионщиков, для которых проводила «экскурсию». Один резервист сообщил, что за пять месяцев, которые он провел в Абу-Грейб, он видел Карпински всего дважды. Несколько других офицеров ненадолго заходили в конце дня. Чип использовал эти редкие возможности, чтобы сообщить о трудностях и предложить те или иные изменения, но ни одно из его предложений так и не было услышано. Было множество каких-то других людей, не носивших военную форму и не имевших никаких удостоверений личности. Они просто приходили и уходили. Никто не просил их предъявить документы, и они оставались совершенно анонимными. В нарушение правил военного времени гражданские контрактники отдавали приказы охранникам — военным полицейским, поручая им готовить к допросам «особых» заключенных. Но солдаты, несущие военную службу, не должны выполнять приказы гражданских лиц. Грань между военными и гражданскими специалистами становилась все более и более размытой, и в тюрьме скапливалось все больше гражданских контрактников, которые занимались тем, что раньше относилось к компетенции военной разведки.

Письма и электронные сообщения Чипа домой ясно показывают, что главная задача, которую должны были выполнять он и другие резервисты военной полиции в блоке 1А, состояла в том, чтобы помогать следователям эффективно выполнять их работу. «Военная разведка хвалит нас и говорит: „Прекрасная работа“». «Обычно они не позволяют другим наблюдать за допросами. Но им нравится, как я руковожу своей сменой, и они сделали для меня исключение». Он с гордостью сообщает, что его люди успешно делают то, что им поручили делать, усмиряя задержанных, и те готовы давать информацию, нужную следователям. «Мы помогаем заставить их говорить, мы обращаемся с ними определенным образом… У нас очень высокие показатели — наши методы заставляют их говорить. Обычно они ломаются всего через несколько часов».

В письмах домой Чип неоднократно отмечал: всем, что происходит в этом отделении Абу-Грейб, руководит команда военной разведки, в которую входят офицеры ЦРУ, лингвисты и следователи из частных компаний. Он сказал мне, что не мог отличить всех этих следователей друг от друга, потому что они сознательно скрывали свою внешность. Они редко называли себя, на их форме не было табличек с именами; большинство из них вообще не носили военную форму. Отчеты Чипа подтверждают опубликованные в СМИ данные о том климате, который создавал генерал Санчес, настойчиво утверждавший, что лучший способ получить разведывательные данные от задержанных — это экстремальные методы допроса и соблюдение секретности.

Некоторые правила для американского военного персонала тюрем позволяли легко уклоняться от ответственности за свои действия — фактор, который тоже мог способствовать злоупотреблениям. В одной служебной записке без даты, под названием «Руководящие принципы», имеющей отношение к тюремному корпусу высокой степени безопасности (блок 1А), сказано, что в этом корпусе не должна использоваться аббревиатура «М1 [Военная разведка]».

«Кроме того, рекомендуется, чтобы при контакте с особыми задержанными все военнослужащие отдельного корпуса скрывали свою настоящую идентичность. Настоятельно рекомендуется использование стерилизованной униформы [лишенной любой идентификации], находясь в этом особом корпусе, персонал НЕ должен обращаться друг к другу по настоящим именам и рангам»[357].

Несколько следственных групп армии США подтвердили, что слова Фредерика об экстремальных методах, которые использовались в тюрьме, соответствуют действительности. Они обнаружили, что следователи поощряли резервистов военной полиции, работающих в тюрьме, физически и психологически готовить иракских задержанных к допросам[358].

И когда резервисты помогали готовить задержанных к принудительным допросам, традиционная разделительная линия между военными полицейскими, которые должны выполнять только процедуры задержания, и сотрудниками военной разведки, занятыми сбором информации, начинала исчезать. Агенты военной разведки прибегали к самым жестоким методам. Например, чтобы получить информацию от одного иракского генерала, следователи раздели его шестнадцатилетнего сына, вымазали его грязью, а потом выставили на холод. Сержант Сэмюэль Провенанс (рота «Альфа», 302-й батальон военной разведки) сообщил нескольким информационным агентствам, что два следователя подвергали сексуальному насилию девочку-подростка, и другие солдаты знали об этом. В следующей главе мы увидим, что многие солдаты и гражданские-контрактники совершали намного худшие злоупотребления, чем зверства охранников ночной смены под руководством Чипа Фредерика.

«Я надеюсь, что расследование [злоупотреблений по отношению к заключенным] коснется не только тех, кто совершал эти преступления, но и тех, кто, возможно, их поощрял, — сказал бригадный генерал Марк Киммит, заместитель командующего операциями США в Ираке, в интервью с Дэном Ретером в телепрограмме „60 минут II“. — Ведь они, конечно, тоже несут некоторую ответственность».

Чип Фредерик отвечал еще и за 15–20 заключенных-«призраков», находившихся в ведении OGA — Other Governmental Agencies, «других государственных служб». Предполагалось, что заключенные-«призраки» — это высокопоставленные должностные лица, или же они обладают ценной информацией, и следователям была предоставлена полная свобода в использовании любых средств, чтобы получить информацию, которая позволила бы судить их. Этих заключенных называли «призраками», потому что их пребывание в тюрьме не было зарегистрировано ни в каких официальных документах, как будто их никогда здесь не было. На них не заводили личных дел, у них не было никаких личных документов. Во время интервью Чип признался мне: «Я видел труп одного из них, его убили бойцы спецподразделения „Дельта“. Они просто убили этого парня. У меня было такое впечатление, что это никого не волновало. Никого не волновало, что с ним случилось»[359].

Этот «парень» был заключенным-«призраком», его зверски избили «морские котики»[360], а потом подвесили за руки во время допроса агенты ЦРУ, и в результате он задохнулся. Потом его труп положили в лед и завернули в целлофан. Убийцы хотели сделать вид, что он заболел и утром был отправлен в больницу. Прежде чем таксист где-то выбросил тело, некоторые охранники (Гренер и Хармен) во время ночной смены сфотографировались на фоне трупа, просто «на память». (В следующей главе мы подробнее обсудим этот случай.) Охранники ночной смены наблюдали множество подобных случаев страшных злоупотреблений со стороны самых разных посетителей блока 1А, и эти случаи, конечно же, создавали новые социальные нормы, допускающие злоупотребления. Если даже убийство сходило с рук, то почему бы не «наказать» парочку непокорных заключенных или просто не повеселиться, заставляя их принимать унизительные позы?

Фактор страха

В этой тюрьме было очень страшно — не только заключенным, но и Чипу Фредерику, и всем другим охранникам. Как это обычно бывает в тюрьмах, заключенные, у которых масса свободного времени и изобретательности, способны сделать оружие из чего угодно. Здесь они делали оружие из кусков металла, оторванных от кроватей или окон, из битого стекла и заостренных зубных щеток. Те, у кого было меньше изобретательности и больше денег, подкупали охранников-иракцев, снабжавших их пистолетами, ножами, штыками и боеприпасами. За деньги эти охранники передавали им и письма от членов семьи. Парни из 72-й военно-полицейской роты, на смену которой пришло отделение Фредерика, предупреждали его, что охранники-иракцы сильно коррумпированы — они даже содействовали попыткам бегства, предоставляя заключенным секретную информацию, приносили топографические карты, одежду и оружие. Кроме того, они снабжали задержанных наркотиками. Хотя номинально Фредерик командовал этими охранниками, но они отказывались делать обходы и чаще всего просто сидели на столах в подсобных помещениях, курили и болтали. Этот факт также нужно добавить ко всем остальным источникам постоянного раздражения и стресса для Чипа Фредерика, как руководителя ночной смены.

Заключенные регулярно оскорбляли охранников, словесно и физически; одни бросали в них экскременты, другие царапали им лица ногтями. Одно из самых пугающих и неожиданных событий в блоке произошло 24 ноября 2003 г., когда иракские полицейские пронесли в камеру подозреваемого сирийского повстанца пистолет, патроны и штыки. Маленький отряд Чипа вступил с ним в перестрелку, и охранникам удалось усмирить его, не убивая. Но этот случай всех очень напугал, приходилось постоянно сохранять бдительность и все время опасаться нападений со стороны заключенных.

Заключенные бунтовали из-за ужасного качества питания; еда часто была действительно несъедобной и скудной. Мятеж мог подняться, когда поблизости, в «открытом комплексе» тюрьмы, взрывались минометные снаряды. Как мы уже говорили, она каждый день подвергалась обстрелам, в результате ранеными, а иногда и убитыми оказывались и охранники, и заключенные. «Я все время боялся, — признался мне Чип. — Минометные обстрелы, ракетные удары и перестрелки приводили меня в ужас. До Ирака я никогда не был в зоне боевых действий». Тем не менее ему пришлось взять себя в руки и проявлять храбрость — ведь он отвечал за задержанных, других охранников и иракских полицейских. Ситуация требовала, чтобы Чип Фредерик делал вид, что ему не страшно, и оставался спокойным, невозмутимым и собранным. Этот конфликт между внешне сдержанной манерой поведения и внутренним напряжением усугублялся по мере того, как росли численность заключенных и требования вышестоящих офицеров, которым нужно было получать от задержанных «ценные разведывательные данные».

Вдобавок к постоянному подавляемому страху, Чип Фредерик переживал стресс и истощение из-за чрезмерных требований сложной новой работы, к которой он был совершенно не готов, потому что не прошел никакого предварительного обучения. Следует учесть и несоответствие между его основными ценностями — аккуратностью и чистотой — и хаосом, грязью, беспорядком, постоянно его окружавшими. Он должен был нести полную ответственность за весь блок. Но, по его словам, он чувствовал себя «слабым», потому что «меня никто не слушал. Я не мог вводить никаких изменений в управление этим местом». Он тоже начал чувствовать себя анонимным, потому что «мои указания никто не выполнял. Было ясно, что никто не несет никакой ответственности». Более того, физическое окружение, в котором он оказался, вызывало ощущение полной анонимности — везде царили нищета и уродство. Анонимность места сочеталась с анонимностью человека, и скоро у всех вошло в привычку не носить военную униформу при исполнении служебных обязанностей. Посетители и гражданские следователи приходили и уходили, не называя своих имен. Никто не знал, кто за что отвечает. Заключенные шли бесконечным потоком, в оранжевых комбинезонах, или полностью обнаженные, и их тоже было невозможно отличить друг от друга. Это была самая подходящая обстановка для деиндивидуации, которую только можно себе представить.

Параллели с поведением охранников Стэнфордского тюремного эксперимента

Теперь, зная, какой была окружающая обстановка, легче увидеть параллели между психологическим состоянием Чипа Фредерика и его охранников, и состоянием охранников в Стэнфордском тюремном эксперименте. Процессы деиндивидуации, связанные с анонимностью людей и анонимностью места, очевидны. Дегуманизация заключенных не вызывает сомнений — просто из-за их численности, принудительной наготы и одинаковой одежды, а также из-за того, что охранники не понимали их языка. Позже, во время съемки телевизионного документального фильма, охранник ночной смены Кен Дэвис рассказал, как дегуманизация проникла в их мысли: «Нас никто не учил быть охранниками. Начальство говорило: „Используйте свое воображение. Сломайте их. Надо, чтобы вы их сломали, когда мы вернемся“. Когда появлялись новые заключенные, им на головы клали мешки с песком. Их били гибким проводом, бросали на землю, некоторых раздевали догола. Нам говорили, что это просто собаки [звучит знакомо?]. И ты начинаешь видеть не людей, а этот образ, и вдруг ловишь себя на том, что уже не считаешь их людьми, и начинаешь делать с ними то, о чем раньше не мог даже подумать. И в этот момент становится по-настоящему страшно»[361].

В обеих тюрьмах делала свое дело скука, порожденная долгими часами ночной смены, когда ничего не происходило. Скука — мощный стимул, она заставляла охранников что-то делать просто ради развлечения, ради каких-то ощущений. И там и там охранники по собственной инициативе придумывали методы, позволяющие «поддерживать порядок» и при этом развлечься.

Конечно, все это усугублялось отсутствием соответствующего обучения и отсутствием руководства со стороны начальства. Появлялось впечатление, что никто ни за что не отвечает. В обеих тюрьмах создатели системы дали охранникам полную власть над заключенными. Кроме того, охранники в тюрьме Абу-Грейб боялись, что заключенные совершат побег или поднимут бунт, как и наши стэнфордские охранники, хотя, конечно, с менее смертельными последствиями. Очевидно, тюрьма Абу-Грейб была намного более опасной, чем наша относительно мягкая Стэнфордская тюрьма. Но, как показал наш эксперимент, оскорбительные действия охранников и агрессия по отношению к заключенным постоянно росли и достигли высшей точки в серии сексуальных, гомофобских действий. То же самое происходило в блоке 1 А, причем в еще более извращенных и крайних формах. Более того, в обоих случаях худшие злоупотребления происходили во время ночной смены, когда охранники думали, что начальство их не видит, и без зазрения совести пускались во все тяжкие.

Нужно ясно понимать, что ситуационные силы, подобные тем, что мы описали здесь, сами по себе не заставляли охранников делать плохие вещи, как в эксперименте Милгрэма. Кроме разрешения некоторых гражданских следователей «усмирять» задержанных, ломать их волю, ситуационные силы, действовавшие в Абу-Грейб, как и в Стэнфордской тюрьме, освобождали от обычных социальных и моральных ограничений, не позволяющих нам проявлять жестокость по отношению к другим людям. Охранники ночных смен в обоих случаях быстро поняли, что им может сойти с рук нарушение множества табу, потому что ответственность была коллективной; когда стали возникать новые нормы, допускающие поведение, раньше считавшееся немыслимым, никто не призвал их к порядку. Как говорится, кот из дома — мыши в пляс. Все это напоминает «Повелителя мух» Уильяма Голдинга, где маленькие головорезы в масках сеяли хаос, пока рядом не было взрослых. Можно вспомнить и исследования в области анонимности и агрессии, описанные в предыдущей главе.

Нужно отметить некоторые выводы, сделанные независимой группой под руководством Джеймса Шлезингера, сравнившей ситуации в двух тюрьмах — мнимой и настоящей. Я с удивлением обнаружил параллели, проведенные в этом отчете между условиями в нашей искусственной тюрьме в Стэнфорде и слишком реальной тюрьмой Абу-Грейб. В Приложении G к этому отчету, занимающем три страницы, описываются психологические стрессовые факторы, основания для негуманного обращения с заключенными и социально-психологические условия, способствующие тому, что гуманные люди начинают вести себя негуманно по отношению к другим:


«Возможность оскорбительного обращения с задержанными во время „международной войны с терроризмом“ была совершенно предсказуема, исходя из фундаментального понимания принципов социальной психологии, а также информации о многочисленных факторах риска, связанных с окружением. [Большинство командиров не были знакомы с этими очевидными факторами риска для их солдат или не придавали им значения.]
Стэнфордский эксперимент… это — ориентир, поучительный урок для любых военных операций по задержанию подозреваемых, даже относительно мягких. Напротив, в военных операциях по задержанию подозреваемых солдаты действуют в напряженных боевых условиях, которые никак нельзя назвать мягкими».


Психологи хотели понять, как и почему люди и группы, которые обычно действуют гуманно, в определенных обстоятельствах могут вести себя иначе.

Это эффект Люцифера в действии! Среди социально-психологических концепций, которые упоминаются в исследовании Шлезингера и помогают объяснить причины жестокого поведения, упоминаются следующие: деиндивидуация, дегуманизация, образ врага, групповое мышление, отключение внутреннего контроля и социальная фасилитация[362]. Мы уже обсуждали все эти процессы, когда говорили о Стэнфордском тюремном эксперименте. Эти факторы действовали также и в Абу-Грейб, за исключением группового мышления. Я не думаю, что у охранников ночной смены были какие-то изначальные предубеждения (возникшие в результате группового консенсуса, навязанного лидером) — ведь они не планировали злоупотреблений заранее.

В независимом анализе, опубликованном в журнале Science, социальный психолог Сьюзен Фиске и ее коллеги поддержали позицию группы Шлезингера. Они пришли к выводу, что «Абу-Грейб стала результатом обычных социальных процессов, а не только чрезвычайной жестокости отдельных людей». Среди этих социальных процессов Фиске называет конформизм, коллективное подчинение авторитетам, дегуманизацию, эмоциональные предрассудки, ситуационные стрессовые факторы и постепенную эскалацию злоупотреблений, от минимального до чрезвычайно высокого уровня[363].

Дальнейшие свидетельства того, что СТЭ адекватно описывает мотивы поведения в военных тюрьмах Ирака, предлагает один бывший солдат, служивший в Ираке. Еще он пишет о том, почему в подобных ситуациях важно сильное лидерство.


«Профессор Зимбардо, Я служил [агентом контрразведки] в подразделении, которое создавало лагерь Кроппер, первый лагерь для военнопленных, созданный в Багдаде после падения режима Баас. Я определенно могу связать выводы вашего тюремного исследования со своими наблюдениями на территории Ирака. В течение всего срока службы там я тесно сотрудничал и с военной полицией, и с задержанными, и наблюдал множество ситуаций, напоминающих те, которые вы описали в отчете о вашем эксперименте.
Однако, в отличие от Абу-Грейб, в нашем отделении было очень компетентное руководство, и ситуация никогда не доходила до того, что хоть чем-то напоминало Абу-Грейб. Наши командиры знали правила, устанавливали нормы и контролировали ситуацию, обеспечивая выполнение правил. Нарушения правил расследовались, и если было нужно, нарушителей наказывали. Работа по задержанию дегуманизирует всех, кто в ней участвует. Я думаю, что стал бесчувственным примерно через две недели. Но активная позиция наших командиров не давала нам забыть, кто мы такие и что здесь делаем. Во всяком случае, я с удовольствием прочел отчет о вашем эксперименте; он придал больше ясности моим собственным мыслям.
С уважением, Теренс Плакиас[364]».


Сексуальные мотивы в блоке 1А

Одной из необычных особенностей ночной смены в блоке «Альфа» было то, что среди охранников здесь были и мужчины, и женщины. Примечательно, что в этой субкультуре, которую создали молодые солдаты, оставшиеся без присмотра начальства, женщины были довольно привлекательными. Прибавьте к этому еще более эмоционально заряженную ситуацию: во время ночной смены тут же болталась Линд и Ингленд (тогда ей был 21 год); ей хотелось быть рядом со своим новым парнем, Чарльзом Тренером. Ингленд и Тренер скоро стали устраивать жаркие сексуальные эскапады, которые снимали цифровым фотоаппаратом и видеокамерой. В итоге Линди забеременела и позже родила ребенка. Однако кое-что происходило и между Тренером и 20-летней охранницей Меган Амбюль, потому что позже они поженились — после того, как Тренер был приговорен к тюремному заключению.

СМИ уделяли массу внимания любовному треугольнику Ингленд — Тренер — Амбюль и не обратили внимания на тот факт, что среди иракских уголовных заключенных были проститутки. Эти женщины охотно позировали с обнаженной грудью перед американскими резервистами, делавшими их снимки. Кроме того, в тюрьме было множество обнаженных заключенных-мужчин. Отчасти это была стратегия унижения, введенная по приказу вышестоящих офицеров, а отчасти — вынужденная мера, потому что в тюрьме часто не хватало оранжевых комбинезонов, которые по уставу должны носить заключенные. И что уж совсем странно, некоторым заключенным вместо мужского нижнего белья приходилось носить женские розовые трусики, просто из-за ошибки в процессе поставок. Отсюда был всего один шаг к тому, чтобы заставить заключенных надевать эти трусики на голову, в виде унизительного развлечения.

Несмотря на просьбы Чипа Фредерика отделить друг от друга взрослых задержанных и подростков, однажды прошел слух, что группа иракских заключенных якобы изнасиловала 15-летнего мальчика, находившегося с ними в одной камере. На ноге одного из этих заключенных специалист Сабрина Хармен написала маркером: «Я насильник». Вокруг сосков другого губной помадой были нарисованы рожица и его тюремный идентификационный номер. Подобная сексуальная атмосфера была взрывоопасной. По некоторым свидетельствам, один охранник изнасиловал задержанного мужчину химической лампой, а возможно, и древком метлы. Некоторые охранники часто угрожали задержанным-мужчинам изнасилованием. Были и случаи насилия охранников над женщинами-задержанными. В итоге картина все больше напоминала дом разврата, а не военную тюрьму.





Джеймс Шлезингер, руководитель одной из многих независимых следственных групп, описал, что он увидел и услышал по поводу действий этой ночной смены: «Это было похоже на фильм „Скотный двор“[365]». Эту Ситуацию уже никто не мог контролировать.

Чип Фредерик вспоминает, что злоупотребления происходили в следующем хронологическом порядке:

1–10 октября 2003 г.: заключенных раздевают донага, пристегивают наручниками к дверям камер, заставляют носить женское нижнее белье. К новым охранникам эти методы «перешли по наследству» от уехавшей компании 72-й военной полиции.

1 октября — 25 октября. Сексуальные позы (в присутствии представителей разведки обнаженных заключенных пристегивали друг к другу наручниками). Появился анонимный солдат, утверждавший, что он служил в Гитмо, он показал Тренеру некоторые «стрессовые позы», которые использовались в Гитмо.

8 ноября. Бунт в лагере Ганси (Ganci) [один из отдельных корпусов тюрьмы Абу-Грейб]. Семерых задержанных перевели в «защищенный комплекс» (блок 1А). У них было оружие, и они планировали взять в заложники одного охранника и убить всех остальных. Это была ночь «пирамиды», ночь унижений, сексуальных поз и мастурбации перед камерой. Появились собаки.

Соучастие военной разведки

Генерал Тагуба пришел к выводу, что к некоторым злоупотреблениям военных полицейских подталкивало вышестоящее начальство. Он заявляет, что «следователи военной разведки (MI) и других американских государственных агентств настоятельно просили охранников — военных полицейских создавать определенные физические и психологические условия, способствующие благоприятному исходу допросов задержанных».

В отчете о расследовании генерал-майора Джорджа Фэя содержатся еще более серьезные заявления о том, что сотрудники военной разведки играли самую активную роль в этих злоупотреблениях. В его отчете сказано, что в течение семи месяцев «сотрудники военной разведки, по некоторым данным, требовали, поощряли, потворствовали или прямо просили охранников военной полиции [резервистов, работавших охранниками ночной смены] оскорблять задержанных, и/или участвовали в злоупотреблениях по отношению к задержанным, и/или нарушали установленный порядок допросов и действующие законы»[366]. Подробнее отчеты обоих генералов мы рассмотрим в следующей главе, когда будем обсуждать недостатки системы и ее соучастие в злоупотреблениях.

Катализатор Тренер

Резервист, капрал Чарльз Тренер сыграл в ночной смене тюрьмы Абу-Грейб ту же роль, которую исполнил охранник Джон Уэйн в ночной смене Стэнфордской тюрьмы. Оба стали катализаторами, благодаря им начала разворачиваться ситуация. Джон Уэйн вышел за рамки порученной ему роли и стал проводить собственные «небольшие эксперименты». Капрал Тренер вышел далеко за рамки своей роли, оскорбляя заключенных — физически и нравственно. Знаменательно, что и Тренер, и Джон Уэйн — харизматичные личности, излучавшие уверенность в себе и демонстрировавшие жесткий стиль поведения, который влиял на других охранников их смен. Старший сержант Фредерик был старше по званию, но настоящим лидером охранников ночной смены в блоке 1А был Тренер — даже в присутствии Чипа. Кажется, идея делать фотографии первоначально исходила именно от него, и многие снимки были сделаны его цифровым фотоаппаратом.

Тренер, резервист корпуса морской пехоты, служил тюремным охранником во время войны в Персидском заливе — без всяких инцидентов. Во время операции «Буря в пустыне» он около шести недель работал в самом большом лагере военнопленных, также без всяких инцидентов. «Он был одним из тех парней, которые поднимали наш боевой дух», — вспоминает его тогдашний сослуживец. Другой сослуживец помнит Тренера как «забавного парня, который не лез за словом в карман». Он добавляет: «Из того, что я видел, могу судить, что он не был склонен к насилию». Однако, по словам другого резервиста из отделения Тренера, между ним, некоторыми другими солдатами и иракскими заключенными возникла серьезная конфронтация, но ее предотвратили полевые командиры, которые взяли на себя инициативу и заменили их более дисциплинированными солдатами.

Сосед, знавший Тренера в течение 30 лет, отзывается о нем позитивно: «Он был очень хорошим парнем. Я могу сказать о Чаке только хорошее. Он ни разу не причинил никому беспокойства». Его мать запечатлела свою гордость в его ежегодном школьном дневнике: «Ты всегда вел себя так, что мы с твоим отцом гордились тобой. Ты — лучший»[367].

С другой стороны, мы видим Тренера, который, по некоторым отчетам, применял физическое насилие по отношению к своей жене, которая в итоге с ним развелась. В СМИ писали, что он несколько раз получал дисциплинарные взыскания, когда работал охранником в тюрьме строгого режима.

В ночной смене в блоке 1А все внешние факторы, ограничивавшие антисоциальное поведение Тренера, как ветром сдуло. Военную дисциплину заменили хаос и случайные связи; не было ничего похожего на сильную структуру власти; постоянное подстрекательство военной разведки и гражданских следователей-контрактников, требовавших «готовить» задержанных к допросам; Тренер охотно поддался соблазну.

В этой обстановке вседозволенности Чарльз Тренер отдался безудержным сексуальным утехам. У него был роман с Линди Ингленд, и их эротические игры запечатлены на многих фотографиях. Он заставил одну задержанную иракскую женщину обнажить грудь и гениталии и сфотографировал ее. По некоторым отчетам, Тренер заставлял группы заключенных мастурбировать и приказывал обнаженным заключенным мужского пола ползать по полу, «чтобы их гениталии волочились по полу», при этом он обзывал их «гребаными гомиками»[368]. Кроме того, именно Тренер придумал выстраивать обнаженных заключенных в пирамиды. Однажды группу обнаженных заключенных с капюшонами на головах заставили заниматься мастурбацией перед солдатами — мужчинами и женщиной. Тренер в шутку сказал Линди Ингленд, что этот строй мастурбирующих задержанных — «подарок на ее день рождения»[369].

После судебного процесса над Тренером Чип Фредерик написал мне: «Я не могу сказать, что это он во всем виноват. Он просто умел делать вид, что все хорошо, и ему было трудно не поверить. Я очень сожалею о своих действиях, и если бы мог вернуться в октябрь 2003 г., то поступил бы по-другому… Мне жаль, что я оказался слабым…»[370].

Чип Фредерик до сих пор жалеет, что попал под влияние Тренера. Вот один случай, где вполне ожидаемо проявились личные склонности Чипа — конформизм и склонность подчиняться. Вспомните выводы его психологического тестирования: Чип боится быть отвергнутым и поэтому в споре часто уступает; он меняет свое мнение в соответствии с мнениями других людей, чтобы они не «злились и не ненавидели меня». Окружающие могут оказывать на него влияние, даже когда он считает, что принимает решение самостоятельно. К сожалению, его воля была подавлена стрессом, страхом, истощением и влиянием Тренера.

Другая сторона Чарльза Тренера

В классическом японском фильме «Расемон» Акиро Куросавы одну и ту же ситуацию каждый из ее участников описывает совершенно по-разному. Как я уже говорил, то же самое произошло во время Стэнфордского тюремного эксперимента. Охранник Джон Уэйн и заключенный Дуг-8612 позже сказали, что всего лишь «изображали» садиста или сумасшедшего. Бывший охранник Хеллман изложил еще одну версию своих действий:


«В тот момент, если бы вы спросили меня, что я о них думаю, я бы сказал, ну, в общем, они, наверное, слабаки. Или притворяются. Я не думал, что мои действия на самом деле могли довести кого-нибудь до нервного срыва. Я считал, что мы просто развлекаемся. Как будто мы думали: давайте будем кукольниками. Давайте заставим этих людей делать то, что нам нужно»[371].


Другие заключенные и охранники СТЭ говорили, что для них это — или ужасный опыт, или «ничего особенного». Картина реальности отчасти находится в голове смотрящего. Однако в Абу-Грейб от реальности, созданной вооруженными силами, военным судом и СМИ, зависели жизнь и смерть множества людей.

С самого начала расследования Чарльза Тренера изображали как самую «плохую» «ложку дегтя», как садиста, злодея, творившего немыслимые злоупотребления. Отчеты о его проблемах в американской тюрьме, где он был охранником, были представлены как доказательства того, что он просто перенес склонность к насилию и антисоциальному поведению в блок 1А. Но эти заявления СМИ были совершенно безответственными.

Как раз наоборот, анализ личного дела Тренера, которое хранится в Институте исправительных учреждений (Corrections Institute) округа Грин, штат Пенсильвания, показывает, что его ни разу не обвиняли, не подозревали и не налагали дисциплинарных взысканий в связи с какими-то нарушениями или плохим обращением с заключенными.

Еще более резкий контраст между Тренером — ужасным монстром и Тренером — хорошим солдатом можно найти в отчете о его аттестации, которая проводилась как раз в тот месяц, когда происходили основные злоупотребления. 16 ноября 2003 г. в характеристике, составленной командиром взвода капитаном Бринсоном на основе этой аттестации, Тренер специально отмечен за прекрасную работу:


«Капрал Тренер, вы прекрасно несете службу в блоке 1BCF, в корпусе NCOIC, в отсеке, находящемся в ведении военной разведки. Вы получили множество благодарностей от подразделений военной разведки и лично от подполковника [имя не указано; скорее всего — подполковник Джордан]. Продолжайте действовать на том же уровне, это позволит нам успешно выполнить нашу миссию».


Затем Тренеру напоминают, что необходимо носить военную форму и поддерживать надлежащий внешний вид (чего в этом блоке никто не делал). Второе предостережение указывает на высокий уровень стресса, который испытывали все охранники этого блока. Тренера просят помнить о влиянии, которые стресс может оказать на его поведение, в частности, это касается использования силы в обращении с «особыми» задержанными. Однако автор характеристики согласен с мнением Тренера по поводу адекватного использования силы. «Я на сто процентов поддерживаю ваше решение, если вы считаете, что должны защищать себя», — добавляет офицер. (PDF-файл этого отчета доступен для ознакомления; см. примечание[372]).

Резервист военной полиции Кен Дэвис недавно дал удивительно откровенный отчет об одном своем разговоре с Тренером:


«Однажды вечером, в конце смены я заметил, что он [Тренер] охрип.
Я спросил: „Тренер, ты заболел?“
Он говорит: „Нет“.
Я спросил: „Как там дела?“
Он сказал: „Мне пришлось орать на них и делать еще кое-что, что кажется мне неправильным с нравственной, этической точки зрения. Как ты думаешь, что я должен сделать?“
Я сказал: „Ну, тогда не делай этих вещей“.
Он: „У меня нет выбора“.
Я спросил: „Ты о чем?“
Он сказал: „Каждый раз, когда за проволокой или за забором падает бомба, они приходят и говорят, что еще один американец потерял жизнь. И если вы хотите нам помочь, у вас на руках тоже должна быть их кровь“».[373]


Поскольку было совершенно ясно, что охранники в блоке 1А испытывают постоянный стресс, им необходимо было обратиться к психиатрам, чтобы справиться с этим хаосом. Действительно, через несколько месяцев в Абу-Грейб прислали психиатра, но он не консультировал ни одного из охранников, нуждавшихся в такой консультации, и не работал ни с кем из психически больных задержанных. По некоторым данным, его основная функция состояла в том, чтобы помогать военной разведке в создании более эффективных методов допроса. Меган Амбюль утверждает, что «не было никаких обоснованных доказательств гомосексуализма или изнасилований, не было ни фотографий, ни видеосъемки подобных ситуаций, по крайней мере, с участием семерых военнослужащих, вовлеченных в это расследование». Она продолжает: «У меня есть все фотографии и видеоролики, с самого начала расследования. Я проводила в этом блоке почти по 13 часов в день. Никаких изнасилований и никакого гомосексуализма там не было»[374]. Узнаем ли мы когда-нибудь, что там действительно произошло и кто на самом деле несет ответственность за ужасы Абу-Грейб?

«Трофейные фотографии»: цифровые свидетельства злодеяний

Во время войн или конфликтов с участием преступников, солдат, полиции и тюремных охранников часто творятся зверские злоупотребления. «Врагов», подозреваемых или пленных пытают и убивают. Подобных действий можно ожидать (но нельзя мириться с ними) в районах боевых действий, когда люди рискуют жизнью ради выполнения долга перед родиной и когда «иностранцы» проявляют жестокость к нашим солдатам. Мы не ожидаем и не принимаем подобного поведения от солдат армий демократических стран, если нет непосредственной угрозы их жизни, а тем более по отношению к беспомощным и безоружным военнопленным.

Цифровые фотографии из тюрьмы Абу-Грейб оказали беспрецедентное влияние на людей во всем мире. Никогда прежде мы не видели подобных доказательств сексуального насилия и пыток со стороны тюремных охранников, явно наслаждающихся своими отвратительными действиями и, не стесняясь, позирующих на фоне жертв, причем с собственными доказательствами своих зверских деяний. Как они могли так поступать? Почему они поставили под этими злоупотреблениями свои личные «визуальные» подписи? Этому есть несколько возможных объяснений.

Власть цифровых технологий

Самый простой ответ на этот вопрос заключается в том, что благодаря цифровым технологиям фотографом становится каждый из нас. Цифровые камеры позволяют делать снимки мгновенно, не нужно ждать проявки. Такие снимки легко опубликовать в Интернете, без всякой цензуры фотолаборатории. Цифровые фотоаппараты — маленькие и удобные, у них высокая производительность, и они относительно недорого стоят. Поэтому они стали настолько вездесущими, что буквально любой из нас может с легкостью и почти мгновенно сделать сотню фотографий. А благодаря блогам и интернет-трансляциям любой из нас может пережить истинный успех, пусть и мимолетный. Если же у вас есть необычные фотоснимки и их можно распространить по всему миру через веб-сайты, то вам практически гарантированы те самые «15 минут славы».

Один любительский порносайт даже предложил своим посетителям публиковать на нем снимки их обнаженных жен и подруг в обмен на бесплатный доступ к порнографическим видеороликам[375]. А солдатам предлагалось обменивать фотографии из районов боевых действий на бесплатный доступ к порно, и многие охотно это делали. Некоторые из этих снимков сопровождает предупреждающая надпись «Осторожно, кровь». Среди них, например, есть фотография улыбающихся и показывающих знак «победа» группы американских солдат, стоящих перед сожженным трупом иракца. «Гори, гори ясно» — гласит заголовок.

Трофейные фотографии из другой эры

Эти изображения напоминают «трофейные фотографии», где запечатлены суды Линча над чернокожими. Такие снимки часто можно было увидеть в Соединенных Штатах в 1880–1930-х гг. На них зрители и преступники смело позируют перед камерой. В предыдущей главе мы видели, что такие образы символизируют дегуманизацию в ее худшем проявлении. Эти свидетельства пыток и убийств чернокожих американцев за «преступления против белых», которые часто были сфабрикованы, продавались в виде открыток, их покупали в магазинах и отправляли друзьям и родственникам. На некоторых снимках можно увидеть даже улыбающихся маленьких детей — родители взяли их с собой, чтобы они тоже насладились мучениями и зверскими убийствами «ниггеров». Подробный каталог множества таких открыток можно найти в недавно изданной книге «Без убежища»[376].

Подобные «трофейные фотографии» делали и немецкие солдаты во время Второй мировой войны, запечатлевая свои злодеяния против польских евреев и русских. Как мы отмечали в предыдущей главе, даже «обычные люди», пожилые немецкие полицейские-резервисты, которые сначала не хотели убивать евреев, позже начинали фотографировать свои преступные деяния[377]. Есть и другие собрания снимков, на которых мы видим палачей на фоне своих жертв. Например, их можно найти в книге Джанины Струк «Фотографии Холокоста»[378]. Резня армян в Турции также запечатлена на снимках. Их можно увидеть на веб-сайте, посвященном этому геноциду[379].

Другой жанр «трофейных фотографий», популярный в эпоху до защиты прав животных, очень любили охотники на крупную дичь и любители спортивной рыбалки, позировавшие на фоне убитых ими марлинов[380], тигров или медведей гризли. Тут сразу же приходят на ум подобные фотографии Эрнеста Хемингуэя. Однако классический культовый образ бесстрашного охотника на сафари — снимок американского президента Тедди Рузвельта, гордо демонстрирующего огромного носорога, которого он только что убил. На другом снимке мы видим бывшего президента, позирующего с сыном Кермитом на спине индийского буйвола, сидя в непринужденной позе со скрещенными ногами, с большим ружьем в руке[381]. Такие «трофейные фотографии» были публичной демонстрацией власти и господства человека над природой, над ее страшными монстрами, поверженными благодаря умению, храбрости и технологии. Что любопытно, герои таких фотографий выглядят довольно мрачно, они редко улыбаются; ведь они победили в битве против ужасных противников. В каком-то смысле они напоминают юного Давида, стоящего над поверженным гигантом Голиафом.

Эксгибиционисты и вуайеристы

Ухмыляющиеся лица охранников ночной смены в Абу-Грейб напоминают еще об одном измерении «трофейных фотографий»: эксгибиционизме. Некоторые фотографии создают впечатление, что злоупотребления были просто средством, позволявшим эксгибиционистам запечатлевать свои эскапады в этой необычной атмосфере. Но эксгибиционистам всегда нужна аудитория возбужденных вуайеристов, которые бы наслаждались их выходками. Однако они забыли о том, что благодаря обмену файлами и легкости их копирования цифровые изображения начинают жить собственной жизнью; фотографы уже не могли выбирать, кто будет видеть их снимки, и в результате были пойманы с поличным.

За исключением культового снимка человека в капюшоне с электродами, присоединенными к рукам, и снимков, где собаки вот-вот набросятся на заключенных, «трофейные фотографии» имеют преимущественно сексуальную природу. Связь между пытками и сексуальностью придает этим снимкам порнографическое качество, вызывает тревожное, но при этом возбуждающее чувство. Нас всех приглашают в садомазохистскую темницу, чтобы внимательно понаблюдать за этими крайностями в действии. Эти образы злоупотреблений ужасны, но люди продолжают на них смотреть.



Я был удивлен тем, как легко сегодня удовлетворить склонность к вуайеризму во Всемирной паутине. Веб-сайт с простым названием voyeurweb.com утверждает, что его любительские порноизображения ежедневно привлекают 2,2 млн посетителей.

Сложные мотивы и социальные мотивы

Человеческое поведение сложно, и у любого действия обычно имеется больше одной побудительной причины. Я полагаю, что цифровые снимки из тюрьмы Абу-Грейб также стали продуктом множества мотивов и сложных межличностных отношений, а не только сексуальных импульсов и склонности к эксгибиционизму. Статус и власть, месть и возмездие, деиндивидуация беспомощных — вполне вероятно, причиной и злоупотреблений, и самих фотоснимков стали все эти побуждения. Кроме того, мы должны помнить, что некоторые из этих зверств на самом деле поощряли и организовывали следователи.

Фотоинсценировки как средство воздействия на заключенных

Есть довольно простая причина появления «трофейных фотографий», сделанных в тюрьме Абу-Грейб: военным полицейским приказывали позировать на них следователи — и гражданские, и военные. Одна версия этой истории, по словам офицера в отставке Дженис Карпински и по более ранним показаниям некоторых обвиняемых солдат, состоит в том, что первоначально подобные фотографии предполагалось использовать как средство устрашения в ходе допросов. «Они показывали эти фотографии, чтобы получать признания, „чтобы сэкономить время“, — сказала Карпински 4 мая 2006 г., во время дискуссии в Стэнфордском университете. — Они доставали ноутбуки, демонстрировали фотографии и приказывали заключенным: „Говорите, или завтра будете стоять в такой вот пирамиде“. Это делалось преднамеренно и систематически»[382].

Совершенно очевидно, что «герои» некоторых из этих фотографий позируют перед чьей-то камерой. Охранники улыбаются в объектив, демонстрируют победные жесты и указывают на самые выразительные детали сцены. «Портрет» дегуманизации, где Линди Ингленд тянет по земле заключенного на собачьем поводке, скорее всего сделан именно так. Вряд ли она привезла в Ирак собачий поводок в своем вещмешке. Однако для социальной фасилитации было достаточно, чтобы кто-нибудь из офицеров разрешил сделать хотя бы один такой снимок. Разрешение поощряло новые ночные забавы, все новые и новые творческие образы злодеяний. И как только это началось, конца уже не было, потому что эти «забавы» разгоняли скуку, вызывали приятное чувство мести, демонстрировали превосходство, помогали весело проводить время и играть в сексуальные игры — пока Джо Дарби не прикрыл это шоу.

Статус и месть

Нужно признать, что в военной иерархии резервисты имеют весьма низкий статус. А для солдат-резервистов, назначенных на ночную смену в этой ужасной тюрьме, он был еще ниже. Они понимали, что находятся на самом дне «бочки». Им приходилось работать в ужасных условиях, выполнять приказы гражданских лиц, и никого не интересовало, что на самом деле творится в тюрьме. Единственными действующими лицами на этой сцене, чей статус был еще ниже, были заключенные.

Поэтому природа злоупотреблений, а также сами фотографии помогали установить недвусмысленное социальное господство охранников над заключенными, подтверждая разницу статуса. Пытки и злоупотребления были чистой демонстрацией силы, они свидетельствовали о полном контроле охранников над их подопечными. Некоторым охранникам эти фотографии позволяли убедить себя в собственном превосходстве, а также продемонстрировать свой статус другим солдатам. Фотографии показывали, что им есть чем похвастаться. Кроме того, определенную роль здесь сыграли расизм и негативное отношение к арабам, как к «другим». Это был перенос враждебности, связанный с террористическим актом 11 сентября 2001 г., на всех людей со смуглой кожей арабского происхождения.

Более сильным мотивом для многих солдат была месть за товарищей, убитых или получивших серьезные ранения в Ираке. Очевидно, что желание отомстить проявлялось в отношении к заключенным-повстанцам или тем, кто, по слухам, изнасиловал мальчика. Например, семерых заключенных, выстроенных в пирамиду, отправили в блок 1А после беспорядков в лагере Ганси (Ganci), когда была ранена девушка-солдат. Оскорбления и избиения «преподали им урок» о последствиях непослушания. Например, за все время своей службы Чип Фредерик всего однажды ударил заключенного — толкнул его кулаком в грудь, когда тот, по словам Чипа, бросил камень и попал в девушку-солдата. Когда задержанных заставляли изображать фелляцию или мастурбировать на глазах у девушек-солдат и перед фотоаппаратом, это была не только тактика запугивания. Эти сексуальные сценарии были своеобразной шестью задержанным.

Деиндивидуация и эффект Марди-Гра

Но как объяснить слова Линди Ингленд, что все это были просто «забавы»? Я думаю, дело в деиндивидуации. Анонимность личности и места, о которых мы уже говорили, способны вызывать измененные состояния сознания. В сочетании с коллективной ответственностью это легко приводит к деиндивидуации. Актеры оказываются полностью захваченными своими ролями, без всякого рационального планирования или мыслей о последствиях. Прошлое и будущее уступают место вечному «сейчас», безудержному празднику гедонизма. В этом пространстве эмоции берут верх над разумом, и страсть не знает удержу.

Это — «эффект Марди-Гра», жизнь «здесь и сейчас», под маской, скрывающей идентичность и дающей выход чувственным, жестоким и эгоистичным импульсам, которые мы обычно сдерживаем. Поведение становится простой реакцией на непосредственные стимулы ситуации, здесь нет никакого заранее спланированного заговора или злого умысла. Мы видели, что произошло, когда я воспроизвел в своей лаборатории в университете Нью-Йорка феномен «Повелителя мух»: женщины, оказавшись в условиях деиндивидуации, постоянно увеличивали напряжение тока, которым били невинных жертв. Этот эффект продемонстрировали и некоторые охранники Стэнфордской тюрьмы. В такого рода ситуациях, как и в тюрьме Абу-Грейб, обычные социальные ограничения, останавливающие агрессию и антисоциальные действия, утратили силу, потому что люди вдруг начали понимать, что пределы их поведенческой свободы расширились.

Я не поощрял садистские действия охранников Стэнфордской тюрьмы, но и армия тоже не поощряла сексуальное насилие охранников против заключенных. Тем не менее и там и там возникли нормы вседозволенности, создававшие У охранников ощущение, что они могут делать практически все, что угодно, потому что не несут личной ответственности, им все сойдет с рук — ведь за ними никто не наблюдает. В подобных ситуациях традиционная мораль уходит на второй план, действия говорят громче прошлого опыта, а дионисийские импульсы подавляют аполлоническую рациональность. Так начинают действовать механизмы отключения внутреннего контроля, и это меняет ментальный и эмоциональный «пейзаж» тех, кто попал в эти сети.

Злоупотребления британских солдат и элитных американских подразделений

Если социально-психологические принципы, о которых мы говорим, действовали в блоке 1А, и события во время ночных смен были связаны не с отдельными людьми, а с ситуацией, то, следовательно, мы должны обнаружить подобные злоупотребления в подобной обстановке, совершавшиеся совсем другими солдатами в той же зоне боевых действий. Действительно, есть по крайней мере два доказанных случая такого поведения — и оба они остались практически незамеченными американскими СМИ.

Британские солдаты, размещенные в тюрьме иракского города Басры, заставляли раздеться ее пленников и подвергали их сексуальному насилию, вынуждая симулировать акты гомосексуализма. Фотографии этих злоупотреблений потрясли британскую общественность — люди не могли поверить, что их соотечественники способны творить такие ужасные злодеяния и вдобавок фотографировать их. Тот факт, что один из этих солдат ранее проявил себя героем во время боевых действий и был награжден, еще больше возмутил британскую общественность. Еще возмутительнее было сообщение, прошедшее в программе ВВС News 29 июня 2004 г.: «Британские солдаты обменивались фотографиями, на которых были сняты злоупотребления». Подзаголовок гласил: «Британские солдаты обменивались сотнями фотографий, на которых были запечатлены жестокие действия против иракских военнопленных». Солдаты элитного Королевского Ланкаширского полка передали несколько таких фотографий газете Daily Mirror. На одной из них запечатлен заключенный в капюшоне. Его бьют прикладом, на него мочатся, к его голове приставляют дуло автомата. По словам солдат, было еще много снимков подобных злоупотреблений, которым они обменивались, возникла даже особая «культура обмена снимками». Но армейское командование уничтожило их, обнаружив в вещмешках солдат, покидавших Ирак.

12 мая 2004 г. в программе 60 Minutes II телеканала CBS Дэн Ретер показал снятый американским солдатом любительский видеоролик, на котором были запечатлены условия в лагере Бакка и в тюрьме Абу-Грейб. Один из показанных отрывков свидетельствовал о презрении солдат к иракским заключенным. Молодая девушка-солдат говорила: «У нас уже умерли двое заключенных… но кого это заботит? Просто стало меньше тех, о ком мне приходится волноваться». Несколько других солдат, служивших в лагере Бакка и позже обвиненных в злоупотреблениях, говорили Ретеру, что «проблемы начались с высших уровней командования — как в Абу-Грейб, солдаты делали снимки пыток и злоупотреблений, потому что их никто не контролировал»[383].

Еще один документально подтвержденный случай подобной бесконтрольности связан с американскими солдатами из 82-й воздушно-десантной дивизии, которые были размещены на базе «Меркурий» рядом с Фаллуджи. Здесь временно содержались повстанцы и другие пленные до отправки в тюрьму Абу-Грейб. «Они [жители Фаллуджи] называли нас „маньяками-убийцами“, они знали, что если мы их поймаем, будем держать здесь, а потом отправим в Абу-Грейб, и это будет настоящий ад», — рассказывал один сержант, который затем описал, как они «трахали PUC» (Persons Under Control, охраняемых лиц), избивая или пытая их. Он продолжает: «Все в лагере знали — если ты хочешь снять напряжение, то идешь в палатку PUC. Это было что-то вроде спорта».

Другой сержант этого подразделения объясняет мотивы своих ужасных действий — например, он ломал ноги задержанным металлической бейсбольной битой. «Иногда мы скучали, и тогда мы сажали всех их в угол, а потом заставляли выстроиться в пирамиду. Это было перед Абу-Грейб, но точно так же, как там. Мы просто так развлекались».



В сентябре 2005 г. капитан Йен Фишбек, офицер этого «элитного подразделения» дал показания правозащитной организации Human Rights Watch по поводу многочисленных злоупотреблений, происходивших в этой тюрьме. Он показал, что его солдаты также снимали свои ужасные деяния цифровой фотокамерой. [На базе «Меркурий»] «говорили, что у них были снимки, похожие на те, что были сделаны в тюрьме Абу-Грейб. Именно из-за того, что они были очень похожи на то, что происходило в Абу-Грейб, солдаты их уничтожили. Они их сожгли». В резюме этого сообщения говорилось: «У них [солдат из Абу-Грейб] возникли неприятности из-за того, что им приказывали делать то же, что и нам, поэтому мы уничтожили снимки»[384].

В следующей главе мы снова встретимся с капитаном Фишбеком. Мы увидим, что злоупотребления, совершенные солдатами его отделения, очень похожи на злоупотребления в блоке 1А, за исключением сексуального насилия.

Суд над сержантом Айвеном Фредериком

В подготовке дел против каждого из семи обвиняемых военных полицейских команда военных следователей и прокуроров проявила похвальное рвение. (Если бы военное командование, ответственное за тюрьму Абу-Грейб, уделило хотя бы небольшую часть этого внимания, беспокойства и ресурсов управлению и поддержанию дисциплины, в этих судебных процессах не было бы никакой необходимости.) Их план был прост и гениален: собрав достаточно показаний и доказательств, следователи решили предложить каждому из обвиняемых сделку о признании вины. Это значит, что их приговор будет смягчен, если они признают себя виновными и дадут показания против своих товарищей — других военных полицейских. Первыми судили тех, кто меньше всего был замешан в деле, в частности — специалиста Джереми Сивитса, который «кинул» всех остальных, причем из них была выделена большая тройка: Фредерик, Тренер и Ингленд.

Против Фредерика было выдвинуто пять обвинений. В Условии относительно фактов (Stipulation of Fact) и в сделке о признании вины обвиняемый Фредерик признал все эти обвинения верными, доказуемыми и доказанными:


Заговор о плохом обращении с задержанными.
Халатное отношение к служебным обязанностям.
Плохое обращение с задержанными.
Нанесение телесных повреждений.


Непристойное поведение в составе группы лиц. Этот последний пункт обвинения касается принуждения задержанных мастурбировать на глазах солдат мужского и женского пола, а также других задержанных под объективами фотоаппаратов.

Судебный процесс

Суд над Фредериком проходил в Багдаде 20 и 21 октября 2004 г., хотя адвокат подал ходатайство о том, чтобы изменить место слушания и провести суд в Соединенных Штатах. Я отказался ехать в такое опасное место и вместо этого отправился на базу Военно-морских сил в Неаполе (Италия), где дал показания в ходе видеоконференции в помещении с усиленной охраной. Это было непросто. Во-первых, мои показания затруднялись из-за задержек обратного аудиосигнала, а во-вторых, видеотрансляция из зала суда периодически «зависала». Ситуацию усложняло и то, что я говорил с экраном компьютера и не мог напрямую общаться с судьей. К тому же мне не разрешили использовать письменные заметки во время выступления, так что я должен был выучить наизусть сотни страниц из тщательно проштудированных пяти отчетов следственных групп, а также все остальные данные о Фредерике и ситуации в блоке 1А.

Так как Фредерик уже признал себя виновным, мои показания были целиком посвящены ситуационным и системным факторам, влиявшим на его поведение, возникшим в результате воздействия ненормального окружения на совершенно нормального человека. Я кратко изложил результаты его психологического тестирования, позитивные отзывы о его работе до назначения в блок 1А и основные моменты моего интервью с ним. Я хотел доказать, что Фредерик не внес в этот поведенческий контекст никаких патологических тенденций. Скорее, утверждал я, это патологическая ситуация привела к актам отклоняющегося поведения, в которых он участвовал, в которых признает себя виновным и о которых сожалеет.

Я также пояснил, что, пытаясь понять, как на действия Фредерика влияли социальные факторы ситуации, я занимаюсь не поиском оправданий, а скорее концептуальным анализом, которому обычно не уделяется должного внимания. Кроме того, подтверждая свои полномочия и компетентность в отношении к этому случаю, я кратко описал основные аспекты и результаты Стэнфордского тюремного эксперимента и провел некоторые параллели между СТЭ и способствующей злоупотреблениям обстановкой в тюрьме Абу-Грейб. (Полностью мои показания приводятся на с. 294–330 стенографического отчета судебного процесса (Ivan «Chip» Frederick’s Trial Transcripts), октябрь 2004 г. К сожалению, этот документ недоступен в Интернете.)

Прокурор майор Майкл Холли отклонил мои ситуационные аргументы. Он утверждал, что Фредерик отличал правильное от неправильного, имел достаточную военную подготовку, необходимую для выполнения своих обязанностей, и, по сути, принял сознательное решение участвовать в безнравственных, жестоких действиях, в которых его обвиняют.

Таким образом, он возложил всю вину на порочную предрасположенность Фредерика, призвав суд не принимать во внимание никакие ситуационные или системные влияния. Он также дал понять, что Женевские конвенции соблюдались в полной мере и что обвиняемые должны были знать, каковы их нормы. Как мы увидим в следующей главе, это не соответствует действительности: в ряде юридических документов президент Джордж Буш и его юрисконсульты изменили статус задержанных и определение пыток. В этих документах утверждалось, что во время «войны с терроризмом» Женевские конвенции устарели.

Приговор

Военному судье, полковнику Джеймсу Поулу, потребовался всего час, чтобы вынести приговор и признать обвиняемых виновными по всем пунктам. Фредерик был приговорен к восьми годам лишения свободы. Мои показания, очевидно, не оказали никакого влияния на суровый приговор, как и красноречивое выступление адвоката Фредерика, Гэри Майерса. Все ситуационные и системные факторы, которые я подробно описал, ничего не стоили по сравнению с попытками отмыть репутацию армии США и администрации Буша. Нужно было показать всему миру и народу Ирака, что США «жестко относятся к преступникам» и показательно накажут этих немногих «плохих солдат», эту «ложку дегтя», случайно попавшую в «бочку меда» армии США. И раз уж их судили, вынесли им приговор и посадили в тюрьму, то репутацию американских вооруженных сил можно считать полностью восстановленной[385].

Чарльз Тренер отказался признать себя виновным и получил десять лет лишения свободы. Линди Ингленд после целой серии судебных заседаний была приговорена к трем годам лишения свободы. Джереми Сивитс получил один год, а Джавал Дэвис — шесть месяцев. Сабрина Хармен получила очень мягкий приговор — шесть месяцев лишения свободы. Ей зачли свидетельства того, что ранее, до того, как ее назначили в тюрьму Абу-Грейб, она хорошо относилась к иракцам. Наконец, Меган Амбюль не получила никакого тюремного срока.

Некоторые сравнения

Нет никаких сомнений, что злоупотребления, в которых участвовал Чип Фредерик, принесли физические и эмоциональные страдания заключенным, за которых он нес ответственность, и вызвали гнев их семей. Он признал свою вину, был признан виновным по всем пунктам и получил суровый приговор. С точки зрения иракцев наказание было слишком снисходительным; с моей точки зрения, оно было слишком серьезным, учитывая обстоятельства, способствовавшие злоупотреблениям. Однако было бы поучительно сравнить его приговор с наказанием для другого солдата во время другой войны; этот солдат был признан виновным в преступлениях против мирного населения, караемых смертной казнью.

Одно из самых постыдных пятен на репутации американской армии появилось во время войны во Вьетнаме, когда солдаты роты «Чарли» напали на деревню Милай (Сонгми) в поисках бойцов армии Вьетконга. В деревне их не оказалось, но постоянный стресс, усталость и страх перед партизанами вылились в невообразимую жестокость против местных мирных жителей. Более 500 вьетнамских женщин, детей и стариков были расстреляны в упор или сожжены заживо в своих хижинах. Многие женщины были изнасилованы и выпотрошены. С некоторых даже сняли скальпы! Ужасающие подробности этой жестокости описаны сухим языком фактов в фильме «Интервью с ветеранами Сонгми» (Interviews with My Lai Vets). Сеймур Херш приводит подробный отчет об этих злодеяниях в книге «Сонгми-4» (My Lai 4), вышедшей год спустя.

Виновным в этих преступлениях был признан только один человек — лейтенант Уильям Калли. Его командир, капитан Эрнест Медина, который находился на территории Милай (Сонгми) во время этой операции по зачистке, и, по свидетельствам очевидцев, лично расстреливал мирных жителей, был оправдан по всем обвинениям и ушел в отставку. Капитан Медина, которого прозвали Бешеным Псом, очень гордился своими людьми из роты «Чарли». «Мы стали лучшей ротой в батальоне», — говорил он. Возможно, это мнение было несколько преждевременным.

Лейтенант Калли был признан виновным в предумышленном убийстве более ста вьетнамских мирных жителей деревни Милай (Сонгми). Он был приговорен к пожизненному заключению. Оно было сокращено до трех с половиной лет лишения свободы, которые он провел в казармах под домашним арестом. Он не провел в тюрьме ни одного дня. Мало кто знает, что, несмотря на все свои злодеяния, впоследствии он попал под амнистию, вернулся домой и стал профессиональным наемным оратором и уважаемым бизнесменом. Может быть, все было бы иначе, если бы Калли был простым рядовым, а не офицером? Может быть, все было бы иначе, если бы бойцы роты «Чарли» делали «трофейные фотографии», которые бы во всех подробностях продемонстрировали то, что были не в состоянии передать слова? Вполне возможно.

Уместно сравнить приговоры охранников ночной смены блока 1А с приговорами других солдат, которые были признаны виновными и осуждены военными судами за различные преступления. Этих людей обвиняли в подобных или еще худших преступлениях, но их приговоры оказались намного более снисходительными.

Максимальное наказание старшего сержанта Фредерика за совершенные им преступления составляло 10 лет лишения свободы, с увольнением из армии, лишением прав и привилегий и понижением в звании до рядового. По условиям сделки о признании вины он был приговорен к 8 годам тюремного заключения, лишению прав и привилегий, понижению в звании до рядового и конфискации всей заработной платы и пособий, в том числе всех средств с его накопительного пенсионного счета за 22 года.

Сержант первого класса Прайс был признан виновным в нанесении телесных повреждений, плохом обращении и препятствовании осуществлению правосудия. Максимальное наказание: 8 лет лишения свободы, лишение прав и привилегий и разжалование в рядовые. Приговорен к понижению в звании до сержанта, не получил срока лишения свободы, избежал лишения прав и привилегий.

Капрал Гренер был признан виновным в нанесении телесных повреждений, плохом обращении, участии в заговоре, непристойном поведении и халатном отношении к служебным обязанностям. Максимальное наказание: 15 лет лишения свободы, лишение прав и привилегий и разжалование в рядовые. Приговорен к 10 годам лишения свободы, лишению прав и привилегий, разжалованию в рядовые и штрафу.

Рядовой Бренд был признан виновным в нанесении телесных повреждений, плохом обращении, лжесвидетельствовании и нанесении тяжких телесных повреждений. Максимальное наказание: 16 лет лишения свободы, лишение прав и привилегий, разжалование в рядовые. Был только разжалован в рядовые.

Рядовая Ингленд была признана виновной в заговоре, плохом обращении и непристойном поведении. Максимальное наказание: 10 лет лишения свободы, лишение прав и привилегий, разжалование в рядовые. Приговорена к трем годам лишения свободы.

Капитан Мартин был признан виновным в нанесении телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах, нанесении телесных повреждений, препятствовании осуществлению правосудия и поведении, недостойном офицера. Максимальное наказание: 9 лет лишения свободы. Приговорен к 45 дням лишения свободы.

Совершенно очевидно, что военная Фемида не была беспристрастна. Я думаю, что именно «трофейные фотографии» сыграли здесь самую важную роль и оказали влияние на приговоры, вынесенные охранникам ночной смены.

Превращение тюремного охранника Айвена Фредерика в заключенного № 789 689

Стараясь описать эффект Люцифера, мы стремились понять трансформации человеческого характера. Возможно, одна из самых кардинальных и редких из всех мыслимых трансформаций происходит с человеком, когда-то обладавшим властью тюремного охранника, а теперь оказавшимся в положении бесправного заключенного. К сожалению, именно так случилось с этим прекрасным надзирателем, преданным солдатом и любящим мужем. Жесткий приговор военного суда и последующее жестокое обращение в тюрьме сокрушили и почти сломили его волю. Чип Фредерик превратился в № 789 689, в заключенного тюрьмы на Уорхаус-роад — штрафных казарм армии США в форте Ливенуорт. После суда в Багдаде Чипа перевели в Кувейт, где он был помещен в камеру одиночного заключения, хотя не представлял опасности для себя или окружающих. Он говорит, что тамошние условия напомнили ему блок 1А в Абу-Грейб, но когда он оказался в форте Ливенуорт, стало еще хуже.

Теперь, когда все испытания для «семерки из Абу-Грейб» остались позади, ситуация улучшилась. В тюрьме Чип собирается пойти на курсы парикмахеров, чтобы научиться новому ремеслу, ведь он больше не сможет работать в исправительных учреждениях. «Я хотел бы восстановиться в армии, вернуться и доказать, что я этого достоин. Я никогда не сдавался, я всегда хотел что-то изменить… Я был абсолютно готов умереть за свою страну, свою семью и своих друзей. Я хотел совершить что-то важное… Я горжусь тем, что почти всю жизнь служил своей стране»[386].

Замечаете параллели с заключенным СТЭ Стью-819, который хотел вернуться в нашу тюрьму и доказать товарищам, что он не был плохим заключенным? Это также напоминает классический социально-психологический эксперимент, который показал, что лояльность по отношению к группе тем выше, чем серьезнее инициация для вступления в нее[387].

Заключительные замечания

В следующей главе мы отвлечемся от солдат, оказавшихся в бесчеловечной поведенческой ситуации, и рассмотрим роль Системы, которая и создала условия, способствовавшие злоупотреблениям и пыткам в тюрьме Абу-Грейб и во многих других военных тюрьмах. Мы исследуем всю сложность системных влияний, ставших причиной возникновения и развития «культуры злоупотреблений». Сначала мы рассмотрим основные выводы нескольких независимых следственных групп. Мы увидим, в какой степени их отчеты учитывают влияние системных переменных, например, недостатки руководства, отсутствие соответствующего обучения, нехватку ресурсов и приоритет признания на допросах, как основных причин того, что происходило во время ночных смен в тюрьме Абу-Грейб. Затем мы изучим отчеты правозащитной организации Human Rights Watch о расследованиях сходных — и даже худших — злоупотреблений, о которых сообщили офицеры элитной 82-й воздушно-десантной дивизии в Ираке. Мы расширим наш поиск и исследуем, каким образом военное и государственное руководство США способствовало злоупотреблениям в других военных тюрьмах в разгар «войны с терроризмом» и «войны с повстанцами». В этом нам помогут интервью и теоретический анализ, приведенные в документальном фильме телеканала PBS «Вопрос пыток» (A Question of Torture) из телесериала Frontline (вышел в эфир 18 октября 2005 г.), в котором подробно рассматривается роль администрации Буша и военного руководства. Сначала они санкционировали пытки в тюрьме залива Гуантанамо, а потом перенесли эти методы в тюрьму Абу-Грейб и далее.

От роли ученого-бихевиориста, ведущего психологическое расследование, которую я играл в этой главе, я перейду к роли обвинителя. Я обвиню некоторых военных руководителей в злоупотреблении властью и в узаконивании пыток в тюрьме в заливе Гуантанамо и последующем экспорте этих приемов в тюрьму Абу-Грейб. Именно военное командование поощряло военную полицию и военную разведку использовать пытки, называя их «облагороженными» терминами. При этом оно оказалось не способно обеспечить командование, контроль, ответственность и соответствующее обучение, необходимые военным полицейским, охранникам ночной смены в блоке 1А. Я буду утверждать, что, таким образом, высшее командование виновно — и в грехе действия, и в грехе бездействия.

Устроив гипотетический суд над Системой, мы посадим на скамью подсудимых президента Буша и его советников и рассмотрим, какова их роль в возвращении пыток как приемлемого и даже необходимого средства в повсеместной и неопределенной «войне с терроризмом». Они также обвиняются в том, что не соблюдали по отношению к пленным повстанцам и другим «иностранцам», находившимся под военным арестом, гарантий, обеспеченных Женевскими конвенциями. Министр обороны Рамсфельд обвиняется в создании центров допроса, где «задержанные» подвергались чрезвычайно жестоким «злоупотреблениям» с сомнительной целью добиться от них признаний и информации. Вероятно, он также несет ответственность за другие нарушения нравственных норм, присущих нашей стране, таких, например, как «аутсорсинг пыток» важных задержанных в другие страны в рамках правительственной программы «чрезвычайной выдачи» (extraordinary rendition).

Я намерен показать, что начало злоупотреблениям положила именно Система, от Буша до Чейни, Рамсфельда и вниз по всей цепочке. Если это так, то нам, как демократическому обществу, нужно очень много сделать, чтобы в будущем подобные злоупотребления не повторились. Для этого необходимо добиться, чтобы Система изменила структуру и политику центров допроса.

Конечно, я понимаю, что некоторым читателям могут показаться натяжкой параллели между нашим небольшим Стэнфордским экспериментом в искусственной тюрьме и жестокой реальностью тюрьмы в зоне боевых действий. Но здесь важны не фактические различия, а основные психологические движущие силы, сходные в обеих ситуациях[388]. Кроме того, несколько независимых исследователей также провели параллели между двумя тюрьмами — это сделано, например, в отчете Шлезингера (мы цитировали его в начале главы), а также в отчете бывшего криптолога военно-морских сил Алана Хенсли. В своем анализе поведения солдат, обвиненных в злоупотреблениях, он приходит к следующему выводу:


«В случае с Абу-Грейб модель, подробно описанная в исследовании Зимбардо, построенная на практически таких же факторах и созданная в результате анализа эмпирических данных, была хорошо известна, и она могла с предельной точностью предсказать эти события, без всякого сознательного умысла со стороны участников»[389].


Этот этап нашего путешествия я хочу закончить словами руководителя багдадского бюро журнала Newsweek Рона Нордленда. Вот что пошло не так, по его мнению, во время войны, начавшейся с благих намерений:


«Что пошло не так? Многое, но поворотным пунктом стал скандал в Абу-Грейб. С апреля 2004 г. миссия по освобождению Ирака превратилось в отчаянную попытку исправить допущенные ошибки. Издевательства над заключенными в тюрьме Абу-Грейб вызвали враждебность широких слоев населения Ирака. Но ничего не получилось. Нет никаких доказательств, что все эти унижения и злоупотребления спасли жизнь хоть одному американцу или помогли поймать хоть одного настоящего террориста, несмотря на все утверждения военных о том, что в этой тюрьме были получены „важные разведывательные данные“»[390].


Глава пятнадцатая

Суд над Системой: соучастие командования

Патриотичная речь военного прокурора майора Майкла Холли во время судебного процесса над сержантом Айвеном Фредериком помогает подготовить почву для нашего анализа использования пыток по отношению к членам «незаконных вооруженных формирований» и задержанным, находящимся в военных тюрьмах в Ираке, Афганистане и на Кубе:


«И я хочу вам напомнить, сэр, что враг отчаянно сражается, как и мы, и этот прецедент может создать объединяющий лозунг для наших врагов, сейчас и в будущем. Я также хочу попросить вас подумать о тех врагах, которые могут сдаться в будущем. Мы хотим именно этого. Мы хотим, чтобы они были напуганы боевой мощью армии Соединенных Штатов и сдались. Но если заключенный или, скорее, враг, думает, что будет подвергнут оскорблениям и унизительному обращению, разве не продолжит он бороться до последней капли крови? И в этой борьбе разве не станет он отнимать жизни солдат, жизни, которые могли бы продолжаться? Подобное поведение [обвиняемых военных полицейских] имеет долгосрочные последствия, в том числе оно оказывает влияние на судьбу солдат, наших солдат, моряков и морских пехотинцев, летчиков, которые могут попасть в плен в будущем, и на обращение с ними, и этого уже вполне достаточно».


Далее прокурор говорит о том, что поставлено на карту, на этом и на других судебных процессах над «семеркой Абу-Грейб», — а именно, о «чести армии»:


«Наконец, сэр, честь армии Соединенных Штатов и бесценна, и уязвима. Мы свято верим в армию Соединенных Штатов, в лучшую из всех армий, но при этом наша армия несет огромную ответственность и имеет власть, власть применять силу. И единственное, что отделяет нас от злоупотребления этой властью, от того, чтобы уподобиться нашим врагам, превратиться в толпу, в кучку головорезов — это чувство собственного достоинства. И оно основано на том, что наши действия правильны, что мы следуем приказам, которые нам даны, что наши действия благородны, а подобное поведение [злоупотребления и пытки в тюрьме Абу-Грейб] не соответствует этой цели. И нам, как любой другой армии, нужна твердая нравственная позиция, способная, кроме всего прочего, снова нас сплотить»[391].


Мое заключительное выступление на суде над Фредериком было спонтанным и неподготовленным. В нем я перечислил некоторые основные аргументы, которые будут приведены в этой главе. Это расширит рамки нашего положения, согласно которому эти злоупотребления стали возможными в результате действия мощных ситуационных и системных сил. Более того, после этого суда (состоявшегося в октябре 2004 г.) появились новые доказательства, подтверждающие соучастие в злоупотреблениях и пытках в блоке 1А тюрьмы Абу-Грейб многих военных руководителей. Вот текст моего выступления:


«В отчете Фэя и в отчете Тагубы указывается, что все это [злоупотребления] можно было предотвратить. Если бы вооруженные силы направили туда хотя бы часть ресурсов или внимания, которые сейчас уделяются этому судебному процессу, Абу-Грейб никогда не случилась бы. Но на Абу-Грейб никто не обращал внимания. Ситуация здесь никого не волновала, безопасность этой тюрьмы интересовала армию не больше, чем безопасность археологического музея в Багдаде [сокровища которого были разграблены после „освобождения“ Багдада, а американские солдаты безучастно за этим наблюдали]. Оба эти объекта имели низкий приоритет [с точки зрения военных], и в этих прискорбных обстоятельствах один из них „взорвался“. Поэтому я считаю, что этот суд — это суд над вооруженными силами, в частности над всеми офицерами, в подчинении которых находился сержант Фредерик. Они должны были знать, что происходит, должны были предотвратить, остановить все это, должны были положить этому конец. Именно их нужно судить. И даже если сержант Фредерик несет некоторую ответственность, каким бы ни был его приговор, я считаю, что он должен быть смягчен ответственностью всей структуры командования»[392].


В этой главе мы последуем в нескольких разных направлениях, и это поможет нам вытащить из-за кулис главных создателей драмы Абу-Грейб — режиссеров, сценаристов и ассистентов, поставивших эту трагическую пьесу. В некотором смысле охранники были просто статистами, «семью персонажами в поисках автора»[393] или хотя бы режиссера.

Наша задача — определить, какие системные давления имели место за пределами ситуации, сложившейся в «защищенном комплексе» центра для допросов Абу-Грейб. Мы выясним, кто именно, на всех уровнях иерархии, способствовал созданию условий, которые привели к деформации характера этих охранников. В последовательном рассказе об этих взаимосвязанных силах я буду уже не экспертом на стороне защиты, а обвинителем. Таким образом, я представляю новую, современную разновидность зла — «административное зло», создавшее условия для соучастия в злоупотреблениях и пытках политической и военной структуры командования[394]. И государственные, и частные организации, действуя в рамках закона, а не этики, могут нести людям страдания и даже смерть. С холодной рациональностью они преследуют собственные цели, следуют своему генеральному плану, соотношению затрат и прибыли или итоговой строке в годовом отчете. А в таких обстоятельствах цель всегда оправдывает средства.

Следствие по делу злоупотреблений в Абу-Грейб: вина системы

В ответ на многочисленные отчеты о злоупотреблениях — не только в Абу-Грейб, но и в других военных тюрьмах в Ираке, Афганистане и на Кубе, Пентагон провел не меньше дюжины официальных расследований. В процессе подготовки к роли эксперта на стороне защиты сержанта Айвена Фредерика я тщательно изучил примерно половину из них. В этом разделе я кратко изложу в хронологическом порядке некоторые самые важные отчеты и приведу выводы и некоторые цитаты из них. Это даст нам представление о том, каким образом высокопоставленные офицеры и государственные чиновники объясняют причины пыток и злоупотреблений. Все эти расследования, кроме одного, были проведены по приказу вооруженных сил, с особым указанием сосредоточиться на конкретных преступниках. Поэтому в большинстве из них нет обвинений против военачальников и политических лидеров, не упоминается об их соучастии в создании условий, способствовавших злоупотреблениям. Единственное исключение — отчет Шлезингера, созданный по приказу министра обороны Рамсфельда.

Так как внимание авторов этих отчетов направлено вниз, а не вверх по цепи инстанций, они носят ограниченный характер и не являются настолько независимыми и объективными, как нам бы хотелось. Однако они станут отправной точкой наших обвинений против всей цепи инстанций, всей структуры командования армии и правительства. Мы дополним их свидетельствами СМИ и информационных агентств, а также показаниями самих солдат, принимавших участие в пытках. (Полная хронология злоупотреблений в Абу-Грейб и отчетов следственных групп по делу приведены на одном из веб-сайтов[395].)

Отчет Райдера первым указывает на тревожные сигналы