19. Амазонки
– Ладно, – согласился Петрович, догадавшись, что по каким-то своим причинам Опалин не хочет видеть Соколова. – Ты не волнуйся, я все сделаю.
— Хорошо, что мама меня в детстве творогом кормила, — он растирал ладонью болящую скулу.
– Так меня арестуют? – жалобно повторила Изюмова, распялив рот, отчего стала похожей на жабу.
— А что с того? — Сквернослов взглянул на Варяга.
Опалин оделся, спустился вниз, показал пропуск и вышел за проходную. Фонари ровными цепочками горели вдоль улицы, в воздухе крутились редкие снежинки. Повернув голову, Иван увидел Соколова, вылезавшего из только что подъехавшей машины. Сделав вид, что не заметил следователя, Опалин повернулся и сделал несколько шагов к трамвайной остановке.
— Кости у меня крепкие. Правда если бы по носу заехала… снесла бы к ядрени фени.
– Здорово, Скорохват.
Они сидели на холодном полу подвала школы, достаточно хорошо освещаемого факелами на стенах. Еще бил утренний свет из небольших подвальных окон под потолком помещения. Видимо вокруг здания снег был расчищен и окна оставались свободны. Внутри было просторно. Наверное, тут был тренажерный зал в былые времена. В дальнем углу лежали какие-то, изъеденные коррозией металлические части и блины от штанги. Как и во время визита в конфедерацию, им завязали глаза и повязки сняли уже тут. И в этом случае они оказались в клетке. Правда шезлонгов не было, и прием оказался очень враждебным. Весь путь до подвала они слушали насмешки и издевки со стороны этих воинственных женщин и девушек и то и дело кто-то тыкал в спину и ниже стволами оружия. Толстые прутья клетки, были хоть и покрыты ржавчиной, но оставались очень прочными. Во всяком случае, попытку пленников разом навалиться на нее и сломать, она выдержала с непоколебимым спокойствием.
От ограды отлепилась фигура, до той поры прятавшаяся в тени. Опалин поднял глаза – и понял, что перед ним стоит Клим Храповицкий, заросший бородой и в рваном дворницком тулупе. Сосредоточенное выражение его черных глаз сразу же не понравилось Ивану, но он упустил доли секунды – может быть, самые важные в его жизни – и сумел только кое-как закрыться левой рукой. Выдернуть из кармана пистолет он уже не успел: Храповицкий трижды выстрелил в него в упор.
— Как глупо попались, — продолжал ворчать Яхонтов. — Вот правду говорят, что благими намерениями устлана дорога в ад.
Глава 25. Погоня
— Кто это такие? — Николай взглянул на Варяга.
— Я так думаю, что это амазонки. Андрей, Юра, ну вы-то какого лешего поперлись с нами? Остались бы в луноходе, дождались бы Людоеда. Глядишь, отбили бы нас. Там и пулемет этот остался.
— Да ладно. Чего уж теперь. — Вздохнул Макаров.
На следующий раз припаси не фокстрот, а револьвер.
Д. Хармс, записные книжки
— Людоед, скотина, кинул нас, — пробормотал Сквернослов.
Соколов видел, как Опалин отвернулся и зашагал в другую сторону, и только усмехнулся: ничего другого он от своего бывшего друга не ждал. Но тут раздались выстрелы, Иван покачнулся и упал.
— Амазонки. А чем это нам грозит? — Продолжал спрашивать Васнецов.
Когда следователь, забыв обо всем на свете, добежал до лежащего, он сразу увидел, что под телом Опалина уже собирается лужа крови.
— Да ничем хорошим. Это, я так понимаю, одна из самых нехороших банд. Я расспрашивал у конфедератов. Они рассказывали. Амазонки всякие бывают. Эти, скорее всего из тех, кто ловит мужиков, используют их по прямому назначению, а потом убивают. А тех, кто слабый и в ком они могут быть уверены, что ни одна из амазонок в него ненароком не влюбится, превращают в рабов.
– Ко мне! – заорал Соколов. – Муровец ранен! Опалина подстрелили…
— И зачем они их используют по прямому назначению?
От проходной уже спешили люди, на ходу выкрикивая вопросы вперемежку с ругательствами. Первым подбежал Казачинский, увидел выражение лица лежащего – и похолодел. Следом за ним подоспел и Манухин.
— Для осеменения, неужели не понятно? — Варяг усмехнулся, потирая болящую скулу.
– Огнестрел, три в упор, – крикнул им Соколов, – «Скорую» сюда, срочно! Нет, пусть сразу звонят в Склиф… его только туда! – Опалин приоткрыл глаза. – Ваня! Ваня, ты меня слышишь?
— Да это я понял. А смысл?
Но раненый не отвечал. Его лицо бледнело на глазах, а Соколов был достаточно опытен и понимал, что это значит.
— Удовольствие и потомство. Вот и весь смысл.
– Б…, это, должно быть, Храповицкий был! – в отчаянии выпалил Юра.
— А что если у них мальчик родится? — теперь усмехнулся Сквернослов.
Он побежал обратно к проходной – вызывать «Скорую». Скривившись, Соколов нащупал-таки место, откуда особенно обильно лилась кровь.
— Ну, воспитают по своему разумению. Сделают из него послушную овцу. Исполнителя желаний и добытчика пищи. Ну и работника для тяжелого труда. Наверное, так. — Яхонтов пожал плечами.
– Манухин! Он не доживет до приезда «Скорой», истечет кровью… Рану пережми! Вот тут…
Николай поежился. У них не только отобрали оружие, но еще и бушлаты и шапки. В подвале было довольно холодно. И ему было обидно, что естественный и благородный порыв помочь зовущей на помощь девушке обернулся такой бедой для них.
– Я тебе что, сестра милосердия? – буркнул Манухин, но все же подчинился, и кровь действительно стала литься меньше.
Дверь у дальней стены открылась, и в помещение вошли шесть амазонок, вооруженных огнестрельным оружием и висящими на поясах битами. Среди них и та, что ударила Яхонтова прикладом. Она по-прежнему была в роскошной белой меховой шапке. Выглядела она старше других. На вид ей примерно лет сорок или чуть больше. Вся левая щека ее была стянута как от ожога. Возможно, это и был ожог. На улице этого шрама не было видно из-за шарфа, которым она укутала свое лицо от холода. Все были облачены в спортивные костюмы у всех короткие стрижки, кроме одной. Самой молодой. Круглолицая блондинка с голубыми глазами навыкате и тонкими бесцветными бровями. Примерно ровесница Николая.
– Так. – Соколов перевел дыхание. – Оставайся здесь до приезда «Скорой», ясно? Это приказ! И следи, чтобы кровь не хлестала…
Старшая показала пленникам колоду карт.
Он похлопал ладонью по карманам Опалина и извлек из правого пистолет.
— Чье это? — строго спросила она.
– Ты куда? – крикнул Манухин.
Николай узнал их. Это были те самые карты с голыми девицами, которые Вячеслав постоянно таскал с собой в кармане бушлата.
– Я его поймаю! – заорал следователь. – Он от меня не уйдет!
— Я спрашиваю чье это дерьмо, свиньи! — крикнула женщина. — У кого из вас, скотов, это было в кармане?!
«Ни черта ты не поймаешь, жук кабинетный, – подумал Манухин, но тут увидел выражение глаз Соколова – и переменил свое мнение. – А может, и поймает… Но Ваня все равно не жилец. Черт, буквально полчаса назад говорили – и вот…»
— Это мое, — тихо сказал Сквернослов.
Соколов прыгнул на заднее сиденье машины, в которой прибыл на Петровку, крикнул шоферу:
— Тащите его сюда, сестры! — рявкнула она своим спутницам.
– Вперед! Он к Страстному побежал…
Две амазонки наставили на путников автоматы, в то время как остальные открыли клетку и выволокли оттуда Вячеслава.
Не смея перечить, шофер завел мотор. Но Соколову не повезло: в этот час бульвары были забиты толпами народа. К остановкам трамваев тянулись длинные очереди (тогда в трамваи садились строго через заднюю дверь и в порядке очередности). Проклиная все на свете, следователь велел шоферу медленно ехать вдоль тротуара. Другие машины немедленно начали протестующе гудеть.
Сквернослов практически не сопротивлялся, скорее не из-за боязни, а больше из-за недоумения и непонимания того, что хотят от него эти женщины и, причем тут эти карты.
– Выпусти меня! – рявкнул Соколов.
Клетка снова закрылась. Вячеслав оказался в окружении амазонок.
Он выскочил в толчею, сжимая в руке пистолет, но тотчас же опомнился и убрал оружие в карман. Спины, спины, спины; лица – молодые, старые, улыбающиеся, хмурые; снова спины; какая-то девушка с собачкой…
— Ну, мои это карты. Дальше что? Сыграем что ли в «перекидного» или в «очко»? — Попытался пошутить Сквернослов. Однако вместо ответа старшая амазонка нанесла ему удар ногой в пах.
Набрав в легкие побольше воздуху, следователь заорал:
— Животное! — закричала она.
– Храповицкий!
Вячеслав упал, скорчившись от боли и не в силах оказать какое-либо сопротивление из-за охвативших его судорог. Остальные амазонки принялись его с каким-то звериным удовольствием избивать ногами, повизгивая и покрикивая от удовольствия.
И еще раз:
— Мразь! Чмо поганое! Ты и такие как ты, эксплуататоры женского тела, видите в нас только сиськи и гениталии, скотина! Над каждой картинкой облизывался как пес шелудивый, да?! Бейте его сестры! Бейте этот скот! — она сама ограничилась только одним, первым ударом, предоставив дальнейшую расправу своим подельницам.
– Храповицкий!
— Прекратите! Прекратите сейчас же! Что он вам сделал! — Варяг и остальные схватились за решетку и стали кричать.
Вертя головой во все стороны, уловил в одном месте подозрительное движение. Нервы у человека в дворницком тулупе не выдержали: он побежал по бульвару.
Женщина со шрамом подошла к решетке и наставила на пленников пистолет.
– Вот он, вот он! – крикнул Соколов, бросаясь к своему шоферу. Следователь сел в машину. – За ним, мы его нагоним!
Храповицкий мчался, рассекая толпу, как нож рассекает гладь воды. Но черная машина неумолимо приближалась, и он чуял, что в машине этой его смерть. Откуда-то из боковой улочки вынырнул фургон, развозивший хлеб. Водитель едва успел затормозить.
— Что разгавкались, выродки? Вы такие же скоты как он. Хотите на его место? Кто хочет? Мужчины, нахрен. Сильный пол, мать вашу. Да кто вы такие? Отребье вонючее. Животные. Дерьмо! Такие как он, да и все вы, создавали спрос! Твари!
– Да ты совсем сдурел? Куда прешь?
— Слышь, ты, — зарычал Варяг, тяжело дыша от волнения и злобы. — Ну допустим я. Давай. Со мной справитесь? Я хочу на его место!
– Друг! – умоляюще проговорил Храповицкий, бросаясь к шоферу. – Пусти в кабину…
— Ох, мужчинка. Ох, хорош. — Она повертела пистолет на пальце. — А ты ничего. Брутальненький ты мой. Мне такие нравятся.
– Попутчиков не беру, – отрезал тот.
— Иди сюда, сука! — заорал Яхонтов, пытаясь дотянутся до амазонки рукой.
Это были его последние слова, потому что Храповицкий несколько раз выстрелил в шофера. Забравшись в кабину, бандит спихнул безжизненное тело на свободное сиденье и ударил по газам.
Она отпрянула и захохотала, раскидывая размашистым движением руки колоду карт.
– Скорей, скорей, уйдет! – надрывался Соколов.
— Девочки! Да бросьте вы это мясо пинать. Гляньте лучше на эту обезьяну в клетке!
Фургон вылетел на бульвар и понесся по кольцу. Машина следователя не отставала, но и сократить расстояние не удавалось. Свернув на просторную улицу Горького, Храповицкий рванул к Тверской заставе, за которой начиналось Ленинградское шоссе.
Ее сообщницы, наконец, перестали бить Сквернослова и взглянули на остальных пленных. Разразившись смехом, они стали комментировать каждого из них различными унизительными репликами, не стесняясь на самые резкие слова.
– Он уходит из города! – бушевал следователь.
— Да, Пентиселея, забавные зверушки, — хихикнула самая молодая. Та, что с длинными светлыми волосами.
– А я что могу сделать? – крикнул в ответ шофер.
— А ну, Пчелка, покажи им класс! — лицо старшей амазонки перекосилось от усмешки, которая не могла превратиться в улыбку из-за травмы лица.
Ругаясь последними словами, Соколов выбил стекло и высунулся в окно.
– Быстрее, ну! Что ты тащишься…
Пчелка пристально осмотрела пленников, включая лежащего у ее ног в полубессознательном состоянии Вячеслава, затем распахнула свою куртку и, задрав свитер вместе с одетой под ним теплой майкой, обнажила свои груди. Старшая амазонка со странным именем Пентиселея, принялась водить по ее оголившемуся телу ладонью и при этом не сводила глаз с пленников.
– Александр Владимирович, – уже умолял шофер, – оттепель же! Гололед! Мы перевернемся…
— Что, козлики, нравится? Может, тоже покажете что-нибудь? — ухмылялась она.
Он кричал еще что-то, но Соколов, не слушая, прицелился и трижды выстрелил – по шинам и по кузову.
— А им нечего показывать, — хихикнула Пчелка, — на холоде только воротнички стоят.
– Промазал! – рявкнул он в бешенстве, валясь на сиденье.
Все амазонки разразились полным презрения и ощущения собственного превосходства смехом.
– Горит! – закричал шофер. – Он горит…
Пчелка взглядом победительницы и хозяйки смотрела в глаза каждому из пленников. Васнецову, чей пристальный взгляд был устремлен на ее грудь, Яхонтову, который с отвращением смотрел на эту мерзкую компанию, Алексееву, который равнодушно взирал на движения руки старшей амазонки и потом повернул голову и вовсе уставился на окно под потолком. Макарову. Тот внимательно и как-то странно смотрел в глаза девице. Она задержала на нем взгляд и резко опустила свой свитер.
Соколов высунулся в окно и действительно увидел над кузовом угнанной машины языки огня. Фургон завилял на дороге – Храповицкий явно не мог справиться с управлением.
— Хватит с них. А то слишком много чести, — произнесла она, застегивая куртку. — Что с этим лохом делать будем? — Пчелка кивнула на Сквернослова. Тот продолжал лежать на полу, скрючившись от нанесенных ему ударов.
А в следующее мгновение следователь увидел летящий по встречной полосе троллейбус первого маршрута – прекрасный двухэтажный троллейбус, сверкающий огнями.
— Киньте его обратно в этот обезьянник, да пойдем в трапезную. Уже скоро Минерва с сестрами подойти должна. Вечером займемся этими неудачниками вплотную.
Фургон развернуло на скользкой дороге и швырнуло в троллейбус, прямо в центр салона. Заскрежетал металл, с хрустом вылетели из рам стекла, токоприемники сорвались с линий. От удара троллейбус отлетел на несколько метров и, нелепо закрутившись, остановился. Фургон, из которого валил черный дым, тоже не двигался. Улица вокруг взорвалась истошными криками.
Амазонки грубо подхватили Сквернослова и так же грубо закинули его в клетку, продолжая хихикать и насмехаться. Затем удалились из помещения, комментируя в разговоре между собой все то, что произошло в этом подвале за последние четверть часа.
– Остановись! – приказал Соколов шоферу. – Стой, стой!
— Ну и твари, — пробормотал Варяг, глядя на закрывшуюся наружную дверь. — Уж лучше бы мы к людоедам каким в плен попали. Славик. Славик, ты живой? Он склонился над товарищем.
Машина затормозила прямо посреди улицы, и следователь, держа наготове пистолет Опалина, бросился к фургону. Поразительно, но Храповицкий не погиб при столкновении и даже ухитрился вылезти из кабины. Окровавленный бандит уже успел выбраться на асфальт, когда подбежавший Соколов в упор разрядил в него все патроны, остававшиеся в обойме. Храповицкий покачнулся и упал бесформенной грудой. Взгляд его застыл, изо рта его показалась струйка крови.
— Да лучше бы я сдох, — простонал тот. — Как унизительно… Бабы отделали… Суки… Профурсетки хреновы…
К месту происшествия, отчаянно свистя, от ближайшего поста бежал милиционер. Переложив пистолет в левую руку, правой Соколов залез в карман и достал удостоверение. Милиционер, совсем еще молодой мальчик, с опаской косился на его форменную шинель, на оружие, на перекошенное лицо. Свою фуражку следователь потерял во время погони и даже не заметил этого.
* * *
– Соколов, следователь по важнейшим делам, – проговорил Александр скороговоркой. – Преследовал опасного преступника, застрелившего сотрудника МУРа. Вызовите… вызовите «Скорую»… скорее… в фургоне водитель, он ранен или убит… в троллейбусе… в троллейбусе люди…
В Надеждинске отношение к женщинам было особое. Да, они такие же полноправные члены общины. Но все-таки женщины. Их старались оградить от тяжелых работ и, особенно от работ на улице, предоставив им заботу о животных в подземном питомнике и возложив на них уход за оранжереями, где выращивалась растительная пища. Политика общины в отношении женщин строилась на том, что их надо всячески оберегать и относится к ним обходительно и с уважением. И не скупится на необходимую им помощь в быту и на работах. Женщины были таким же ключом к выживанию, как и тепло в жилищах и решение продовольственного вопроса. Женщины — это матери. Будущие ли, или уже состоявшиеся. Женщины, даже пожилые и старые, это помощницы в уходе за молодыми мамами и их детьми. Женщина, это святое.
И он побрел к троллейбусу, мысленно приготовившись к тому, что его ждет. Час пик – полный салон – многочисленные человеческие жертвы, изуродованные женщины, рыдающие дети. Дым, который все еще валил от фургона, мешал ему разглядеть все хорошенько и, услышав чей-то стон, он остановился.
– С ума сошли, – пробормотал мужской голос. – Разве ж можно так водить? О-ох…
Однако, несмотря на такое преклонение перед представительницами прекрасного пола, власть все-таки в общине принадлежала мужчинам, а разгульное поведение некоторых дам в общине, не приветствовалось. Вообще подобные вещи были весьма щекотливым и сложным вопросом для их социума, но такое, кажущееся ханжество было необходимо для успешного функционирования общины. Далеко не сереет, что разврат в обществе разлагает его и в итоге общество обречено на упадок и забвение. В новых реалиях постядерного мира и постоянной зимы, это было недопустимо, ибо влекло за собой не просто распад в социуме, но и гибель большинства его членов. Падение нравов влекло за собой неизбежные конфликты, что тоже было фактом и горьким опытом Надеждинска, да и других подобных общин, наверное, в первые годы после ядерной катастрофы. Именно на первые годы пришелся резкий упадок в общественной морали, которая и до войны переживала не лучшие свои времена повсеместно. Первый период после катастрофы был отмечен повальной беспорядочностью в отношениях между мужчинами и женщинами и нередкими случаями насилия и убийств, едва ли не ставшими нормой. Это унесло множество жизней, но научило забытым понятиям сдержанности, морали и чести. Те, кто был не способен соблюдать моральные устои общества, просто был неспособен в этом обществе существовать.
Подойдя поближе, Соколов увидел зажатого между покореженными стенками кабины водителя троллейбуса, немолодого мужчину с седыми усами.
– Ты как, отец? – спросил следователь.
Все это Николай знал с детства, потому что так воспитывали их наставники, учителя и так воспитывал его отец. Для него отношения с женщиной не могли быть чем-то иным кроме возвышенных чувств, взаимоуважения и полного взаимного доверия. Даже мучавшие его иногда инстинктивные желания, побуждали в нем тягу не просто найти спутницу, но в первую очередь окружить ее заботой, нежностью и лаской. Он просто молча боготворил женский пол. И возможно, в том числе и эти его представления, делали его робким в общении с девушками. Ведь так непросто начать общение с королевой или богиней. Куда проще завязать отношения, видя в женщине в первую очередь самку или охотничий трофей. Но Николай был не таким и сейчас, все происходившее с момента пленения их группы бандой амазонок, сильно било по его идеалистическим взглядам, мировоззрению и полученному в родной общине воспитанию. Он был шокирован и потрясен. Он никак не мог понять, почему женщинам, которые по его понятиям должны были олицетворять все прекрасное в оставшихся очагах сознания и разума лежащего в руинах мира, вели себя таким диким образом. И казалось, эти девицы старались перещеголять друг друга в мерзости и им явно нравилось выглядеть в глазах, как подруг, так и пленников как можно большей дрянью. Что побуждало их быть такими? Его даже не столько поражала дикая злоба к москвичам жителей гадовника. Он меньше удивлялся неподдающемуся разумному объяснению поведению и непонятной мотивировке тех, кто заключил краткосрочный союз ради уничтожения миссии к ХАРПу. Острее всего его шокировали амазонки.
– Какой я тебе отец, – проворчал водитель. – Ногу я сломал, кажется…
Васнецов больше всего думал о Пчелке. Она была его ровесницей и выделялась среди амазонок не только самым юным возрастом и длинными волосами, но и наиболее вульгарным поведением. Перед его взором она снова и снова задирала одежду, показывая свое тело и возбуждая раздражающие и злящие Николая мысли о том, что можно с этим телом сделать. Он злился на себя, презирал ее, но ее грудь и худую ладонь Пентиселеи, массирующую упругие прелести Пчелки и заставляющую его чувствовать что-то вроде перемешанного с ревностью отвращения, он забыть никак не мог. И когда он ощущал сильно учащенное сердцебиение и неподдающееся воле разума волнение.
Следователь заглянул в салон. Месиво поломанных скамеек, битого стекла, кусков железа. И никого.
— Сон разума рождает чудовищ, — тихо, одними губами он проговорил сам себе. — Надо взять себя в руки. Надо. Надо взять себя в руки.
– Пустой, – пробормотал Соколов. – Пустой.
Он уже почти справился с собой, как вдруг наружная дверь со скрипом отворилась и в подвал вошла Пчелка, снова заставив Николая чувствовать назойливое возбуждение и учащенный пульс.
И расплакался, не стыдясь своих слез.
Девица несла большую старую плетеную корзину, наполненную сомнительного вида пищей и парой помутневших пластиковых бутылок с водой. Она бросила корзину на пол, держась от клетки подальше. Затем толкнула корзину ногой, подвинув ее так, чтобы пленники смогли до нее дотянуться рукой.
– Он, вишь ты, то поедет, то станет, – объяснил водитель. – То поедет, то станет… Мне и велели его на базу пригнать, чтоб его, значит, осмотрели. Где-то там ток неправильно идет…
Он завозился и боком, боком осторожно выбрался из помятой кабины.
— Жрите уроды, — пробормотала она и, бросив взгляд на космонавтов пошла обратно к двери.
– Ты же говорил, у тебя нога сломана, – проворчал Соколов, вытирая лицо.
— Пчелка! Постой! — воскликнул вскочивший с места Андрей Макаров. — Погоди! — он протянул через ржавые прутья решетки свои руки.
– Ошибся я, – просто ответил водитель. – Покурить у тебя не найдется?
— Тебе чего, старый? — она повернулась и уставилась на него взглядом выражающим раздражение и вопрос.
– Держи. – И следователь, не глядя, отдал ему целую пачку.
— Почему тебя так называют? — дрожащим голосом спросил Андрей.
…В десятом часу вечера хирург наконец вышел из операционной. В коридоре ему навстречу поднялся Юра Казачинский.
— Чего? — нахмурилась молодая амазонка.
– Доктор, скажите, как он?
— Почему тебя называют Пчелка? Тебя мама так называла? Верно?
– Вы его родственник?
— Ты меня достал уже, — она вытащила из кармана куртки газовый баллончик.
– Нет. Коллега. Он будет жить?
— Постой! Ведь правильно? Пчелка потому что Уля… Это как улей. А Уля, потому что тебя Ульяна зовут! Ведь так?! Ульяна! А маму звали Ольга! Ты очень на нее похожа! Правильно?!
– Мы сделали все, что могли, – устало ответил врач. – Но при таких ранах… Там не только артерия, там легкое пробито. – И закончил: – Я бы сказал, это вопрос нескольких часов.
– Но надежда есть? Хоть какая-нибудь?
— Ты кто такой? — выдохнула девица, опустив свое газовое оружие.
– Надежда всегда есть, – отозвался врач. Впрочем, не уточнив, что в этом конкретном случае считает ее совершенно напрасной.
— Неужели ты не помнишь меня? Я отец твой!
Внизу в холле Казачинского ждали приехавшие в больницу друзья и коллеги Опалина – Антон, Лиза, Петрович, Николай Леонтьевич, Нина. Приехал даже Терентий Иванович, который был известен своей нелюбовью к больницам и старался всегда их избегать.
Амазонка смотрела на него с сомнением, злостью и какой-то растерянностью. Копалась в воспоминаниях своего детства и медленно, едва заметно качала головой.
– Доктор говорит, положение серьезное, – сказал Юра. И, помявшись, добавил: – Очень.
— Ты помнишь дядю Юру, соседа нашего и друга? — продолжал Андрей, показав на недоумевающего Алексеева. — Помнишь как перед тем как я и дядя Юра полетели в космос, мы вместе с мамой и Юриной женой, тетей Мариной ходили в парк на аттракционы?
Нина тихо заплакала. Антон стал ее утешать. «Она влюблена в Ваню?» – удивилась Лиза. Но в том состоянии безнадежности и гранитного ощущения собственного бессилия, в котором она находилась, даже не могла как следует приревновать.
— Отец, — прохрипела Ульяна. — А я все думала, кого ты мне напоминаешь… Какой же ты старый стал…
Что касается Соколова, то в больницу он не поехал, а ограничился тем, что позвонил по телефону, чтобы узнать о состоянии Опалина. Дело было не в бессердечии и не в эгоизме следователя; куда попали пули, он видел и вполне представлял себе последствия, поэтому врач ничего нового ему не сообщил.
— Доченька, милая, — по щекам Макарова потекли слезы. — Как я счастлив, что встретил тебя. Ребята! Он обернулся к своим товарищам. — Это дочка моя! Я нашел ее! Юра! Ты разве не помнишь крошку Ульяну? Посмотри, как она на Оленьку мою похожа стала!
— Я лица своей жены даже не помню уже, — вздохнул Алексеев.
Глава 26. Свидетельство доктора
Сквернослов, стиснув зубы и поджав окровавленные от побоев губы, смотрел на девушку. Судя по выражению его лица, Вячеславу было абсолютно наплевать на то, кто она. Для него было важно лишь то, что совсем недавно она радостно визжа, наносила ему удары своими ногами.
Сама девушка выглядела растерянно. Она не знала, радоваться или нет тому, что перед ней возник отец. Она, возможно, стыдилась своего поведения в свой прошлый визит в этот подвал. Сложно было разобрать, какие мысли роются в голове Пчелки, но с ней явно что-то происходило. Она даже не обратила внимания, как позади нее открылась дверь и в помещение вошла Пентиселея и с ней две вооруженные амазонки.
В Нью-Йорке убит «некоронованный король» уголовного мира Шульц, под контролем которого находились чуть ли не все тайные игорные притоны Нью-Йорка. Полицейские власти считали Шульца «общественным врагом номер один».
«Правда», 1 ноября 1935 г.
— Пчелка. Пчелка! — окрикнула она свою послушницу.
Ульяна обернулась.
На следующее утро Соколов по вызову явился к прокурору, и, увидев выражение лица Яшина, сразу же понял: начальник настроился выесть ему весь мозг, а потом закусить печенью. Мысленно следователь взмолился, чтобы ему хватило терпения – и везения, ведь от исхода разговора с прокурором зависели не только карьера Соколова, но и все дальнейшее существование.
— Наставница!
– Что это вы вчера устроили? – напустился на него Яшин. – Гонялись за преступником по всей Москве, разбили стекло в машине… Машина, между прочим, не ваша, а государственная! И вообще, какого черта, Соколов? Чтобы бегать за преступниками, существуют муровцы… пусть они этим и занимаются! А в машину теперь придется новое стекло вставлять… Вы знаете, Соколов, что стекла на деревьях не растут и на дороге не валяются? Да что там машина, когда из-за вас… целый троллейбус, между прочим, всмятку! И еще повезло, никого в нем не было…
— Почему ты задержалась? Кинь этим животным объедки и все. Почему ты еще не ушла? — наставница строго на нее взглянула.
Соколов молчал, лицом старательно изображая усердного дурака, который и сам понял, как переборщил и сильно в том раскаивается. Возражать прокурору не имело смысла – следователь отлично знал, что Яшин ненавидел, когда ему перечили.
— Среди пленников мой отец! — воскликнула она. В ее возгласе был и вопрос, как ей теперь быть.
– А водитель фургона? – воскликнул прокурор. – Кандидат в члены партии, примерный семьянин… отличные характеристики… И погиб! Из-за вашего дурацкого геройства…
Тут у следователя все-таки кончилось терпение.
— Вот как? — нахмурилась старшая амазонка, встав рядом с девушкой. — Кто из них?
– Смею напомнить, Павел Николаевич, водителя все-таки Храповицкий застрелил, а не я, – едко напомнил он.
— Вот, — молодая амазонка указала рукой.
– Да, но застрелил, уходя от погони, а гнались-то вы! Нет, я-то, конечно, так не думаю, но… могут найтись другие люди, которые подумают именно так. Вы подвели меня, Александр Владимирович. Очень подвели!
— Ясно. А ну выведите его из клетки, — приказала Пентиселея своим вооруженным спутницам.
– Виноват, – сказал Соколов; но актерского таланта, чтобы выглядеть действительно убедительно, Соколову не хватило.
Никто не пытался предпринять попытку освободиться, когда дверь клетки снова открылась. Ведь сейчас казалось, что они могут освободиться благодаря такой счастливой встрече. Или, по крайней мере, мог освободиться Макаров.
Яшин внимательно посмотрел на подчиненного и покачал головой.
Андрей попытался сделать шаг к своей дочери, но амазонки, ударив его по ногам, заставили повалиться на колени. Наставница зашла Пчелке за спину и, взяв ее рукой за кадык, стала тихо говорить:
– Саша, я все понимаю, он твой друг. – Соколов слегка напрягся, перемена тона и неожиданное обращение на «ты» могли означать что угодно. – Его убили у тебя на глазах, и ты разозлился. Но войди и ты в мое положение: на одной чаше весов застреленный тобой бандит Храповицкий, а на другой – раскуроченный троллейбус, вожатый с ушибами и сотрясением мозга, выбитое в казенной машине стекло, убитый шофер фургона… и, кстати, сам фургон, который не подлежит восстановлению. – Говоря, прокурор загибал пальцы. – Я не говорю, что у тебя нет шансов. Но тебе надо как-то, понимаешь, загладить впечатление. Я решил, раз Опалин выбыл из строя, ты возьмешь его дело о ночном убийце. Как хочешь, но закрой в кратчайшие сроки, чтобы я мог доложить наверх. Поищи среди пациентов психушек, бывших белогвардейцев… в общем, на твое усмотрение. Это, плюс раскрытое убийство Доманина, и, я уверен, тебя оставят в покое.
— Послушай меня, маленькая. Ты, мне кажется, забыла, что у нас нет отцов, нет братьев и нет сыновей. Мы — амазонки. Понимаешь? Мужчины это животные. Мужчины это похотливые скоты, которым надо от нас только одно. Им чуждо созидание. Они могут только разрушать. Мужчины придумали оружие. Мужчины его развивали. Мужчины придумали атомную бомбу. Мужчины ее применили. А теперь вспомни, что твой отец бросил вас. А что было потом? Пришли другие мужчины и насиловали твою мать у тебя на глазах. А потом они насиловали и тебя, четырехлетнюю крошку. Они забили твою мать до смерти. Увели тебя в рабство. А где твой отец был? Мужчины называли себя сильным полом и, для них было проявлением в высшей степени мужской силы, отпускать шуточки по поводу наших менструаций, походки беременной, и всего того, что нас отличает от этих мразей. Они сильный пол? Но они не стремились защитить нас. Тех, кого считали полом слабых. При первой возможности остаться безнаказанным они брали нас силой. Они рвали нас. Унижали. Это сила? Нам ничего не надо от мужчин. Только их семя, для продолжения нашего рода. Так что подбери свои эмоции, скомкай их как туалетную бумагу. Брось под ноги и растопчи. Ты — амазонка. Ты — ведьма. Ты — стерва. Мы не возьмем семя этого ничтожества, которого ты назвала отцом. Оно нам не нужно. Если у тебя родится сестра, это хорошо. Но если родится брат? У нас нет братьев, нет отцов, нет мужей и сыновей. Но в тебе снова могут зародиться мерзкие ростки сомнения в правильности нашего пути и идеологии. Так нельзя деточка. Это губительно для нашего царства. Это губительно для всех нас. Это смерть для тебя. Если ты хочешь расшатать общину вдруг проснувшимися и, поверь мне, совсем не нужными родственными чувствами к мужику, ты умрешь вместе с ним. Но если ты хочешь жить, умрет он один. Я пойду тебе на встречу, и позволю тебе проявить милосердие к нему. Мы не будем резать его живьем, как это обычно делаем. Ты сама лишишь его жизни. Но быстро и безболезненно. Гуманно. Пулей в голову. Он не познает таких мук, которые ждут его подельников. И мы его похороним, а не скормим в нашем зверинце. Каков твой ответ?
– Сколько у меня есть времени? – мрачно спросил следователь.
— Но он же мой… — сквозь слезы начала говорить Пчелка.
– Сутки. Больше я тебе дать не могу. Ну, ты человек талантливый, справишься. Да, и вот что еще: убеди вдову Иванова, что ты отомстил за ее мужа, чтобы она не вздумала писать на тебя жалобы. В твоем положении любое лишнее слово против может погубить.
— Это неправильный ответ, девочка. — Щелкнул предохранитель пистолета и, Пентиселея приставила оружие к виску девушки. Она сильнее сжала кадык Ульяны. — Это очень неправильный ответ.
– Кто такой Иванов?
– Водитель, которого убил Храповицкий.
— Послушай, дочка, — дрожащим голосом заговорил Макаров. — Если это спасет тебе жизнь, то стреляй в меня. Слышишь? Прости, что я не оказался рядом, когда на вас обрушилась беда. Прости. Убей меня и живи. Я умру спокойно. Ведь я знаю, что моя деточка жива. А большего мне не надо.
– А-а. Ладно, я побеседую со вдовой.
— Наставница… — прохрипела Пчелка. — Дай мне хоть поговорить с ним. Я двадцать лет его не видела…
Вернувшись в свой кабинет, Соколов задумался. По делу Доманина есть Терехов и его подружка, этих он дожмет легко. А с ночным убийцей Яшин ловко его подставил: допустим, представит следователь кандидатуру какого-нибудь ненормального, его расстреляют, а потом убийства опять возобновятся. И кого сожрут за халатное ведение следствия? Да его же, Соколова, и даже костей не оставят.
— НЕТ!!! Нет, дрянь ты такая! Я знаю, что потом твои сомнения усилятся, и ты предашь нас! Сейчас решай или умрете вместе прямо здесь!
Приняв решение, он снял трубку.
— Соглашайся! — воскликнул Макаров.
– Мне нужны личные вещи шофера Иванова. Да, погибшего. И доставьте ко мне его жену. Только ни в коем случае не надо ее пугать, объясните, что убийца ее мужа был уничтожен, ее горю очень сочувствуют, отдадут ей вещи, она может о чем-нибудь попросить…
— Я согласна, — прошептала девушка.
Второй звонок Соколов сделал в МУР и спросил, кто сейчас в опербригаде Опалина исполняет его обязанности.
Наставница вытащила из пистолета обоиму и вложила его в руку послушнице.
– Логинов? Отлично, дайте мне его… Карп Петрович, везите мне все, что у вас есть по ночному убийце. Теперь надзор по этому делу осуществляю я. Нет, завтра не пойдет, мне все нужно немедленно. – Соколов помедлил и все же спросил: – Скажите, а Ваня…
— Там один патрон, деточка. Захочешь убить меня, или кого-то из сестер, умрешь все равно. Помни, самоубийство несвойственно женщинам. Самоубийство, как любое разрушение, путь мужчин. Женщина никогда не пойдет на самоубийство. Никакие цели. Никакие идеалы. Женщина сильна инстинктом самосохранения и способностью выживать. Это наш путь.
– Там же.
Ульяна медленно подошла на два шага к Макарову…
– В таком же положении?
— Нет! Не делай этого! — закричал Алексеев.
– Доктора только сегодня признались: одну пулю извлечь не смогли. А ты молодец, Александр Владимирович, – неожиданно добавил Петрович. – Достал-таки гада.
— Черт вас возьми! Можно же как-то договориться! — вторил ему Яхонтов.
– Да какой там молодец… Ладно. Дело вези.
— Заткнитесь, ничтожества, — презрительно бросила Пентиселея.
Повесив трубку, он достал папиросы и стал курить их одну за другой, почти механически, не чувствуя вкуса. Что из того, что Храповицкий мертв – Опалину это все равно не поможет…
— Не бойся… — прошептал Андрей.
Всех, кто попадался на его жизненном пути, следователь привык делить на две категории. В первой, представителей которой можно было пересчитать по пальцам одной руки, были настоящие люди, в другой, куда более многочисленной, – все остальные. Когда Соколова начинало тошнить от окружающих его приспособленцев, холуев, мелочных узколобых насекомых и попросту сволочей, он напоминал себе, что не все такие, есть еще и Опалин, который жил по совести и полностью выкладывался на работе. Следователь мог не пересекаться с Иваном целыми месяцами, мог даже находиться с ним в ссоре, но Опалин в его личной человеческой иерархии стоял особняком, и ничто не могло поколебать отношения к нему Соколова.
Это были его последние слова. Раздавшийся выстрел оборвал космонавту жизнь. Его тело завалилось на спину от удара пробившей лоб пули.
В дверь постучали, и через несколько секунд вошел один из сотрудников, неся довольно объемистый газетный сверток.
— Нет! — закричал Юрий.
– Это вещи Пантелеймона Иванова, которые вы заказывали, товарищ следователь.
Андрей не просто был его коллегой и другом. Они прошли через невероятные испытания, которые невозможно себе вообразить. Они прошли долгий путь, держась всегда вместе. Они исколесили полмира ради призрачных целей, которые казались им самым главным, что может быть в жизни. И теперь Андрей Макаров умер. Так просто, нелогично и глупо. И страшно. От руки собственной дочери…
– Заказывал… – Соколов нахмурился. – Мы тут что, в ресторане, что ли? Положи их на стол. Свободен!
Она стояла молча. Прикрыв глаза. На лице не дрогнул ни один мускул. Она сделала свой выбор. Наставница резко развернула ее к себе лицом и влепила звонкую пощечину.
Когда служащий ушел, следователь развернул сверток. Отлично, просто замечательно. Штаны, шапка-финка, утепленное пальто, пиджак, рубашка, причем последние три предмета заляпаны побуревшими пятнами крови. От души матюкнувшись, Соколов погасил сигарету.
— Это тебе за то, что колебалась, сучка. За сомнения твои. За твои чувства. Сегодняшнюю ночь проведешь в моей спальне, дрянь. Буду тебя воспитывать. — Пентиселея говорила пугающе спокойно. Но еще больше пугала покорность и какая-то зомбированность Ульяны.
«Очень весело будет вдове на все это смотреть… Идиоты!»
— Да, наставница…
На дне свертка обнаружились паспорт, потрепанный бумажник, пачка махорки и круглая жестяная коробочка небольших размеров. Открыв ее, Соколов увидел внутри леденцы и мелкие конфеты.
В подвал ворвалась еще одна вооруженная амазонка. Вид у нее был очень возбужденный. Она бегло окинула помещение взглядом и обратилась к старшей.
«Сладкоежка, значит… Н-да, жизнь человеческая. Больше они ему не пригодятся…»
— Пентиселея! — Кажется, прояснилась ситуация с Минервой и Лерой.
— Что там? — наставница уставилась на нее.
Он открыл паспорт. Имя, фамилия, отчество – Иванов Пантелеймон Демьянович, дата и место рождения – 1901 год, 13 марта, город Москва… социальное положение… отношение к воинской повинности… подпись владельца паспорта… Угрюмо насвистывая себе под нос нечто невообразимое – попурри из множества известных ему мелодий – Соколов бегло просмотрел остальные страницы паспорта и взялся за бумажник. 23 рубля с мелочью. Сложенная вырезка из газеты – рекламное объявление: «Приобретайте облигации государственного внутреннего выигрышного займа… В каждом тираже разыгрывается 11 360 выигрышей на сумму 7 688 800 рублей…» Фотография гражданки лет тридцати пяти в темном берете, заломленном на одну бровь. Лицо простое, добродушное, симпатичное – такие добродушные симпатичные граждане частенько служат источником неприятностей, и хорошо еще, если они всего лишь не смывают за собой в уборной. Ощупав бумажник, Соколов почувствовал, что в последнем отделении еще что-то лежит, открыл его и высыпал содержимое на стол.
— Ахиллес!
Тут были разные мелочи: несколько небольших фотографий, разрозненные пуговицы, серебряная сережка с фальшивым бриллиантом, женская шпилька, билет в Эрмитаж, ниточка с бисером, будто сорванная с платья. Соколов с удивлением осмотрел ниточку, потом занялся фотографиями и на обороте одного из снимков увидел карандашную надпись: «Нинель с любовью. Жора». Перевернув фотографию, Соколов уставился на изображенного на ней молодого человека. Что за Нинель, почему Нинель… И тут он увидел сережку.
— Не может быть! Так, сестры, уберите отсюда труп! — наставница бросилась к выходу.
Амазонки подхватили мертво тело Андрея Макарова и потащили следом. Последней вышла, идущая медленной поступью, глядя на полосу крови своего отца, остающуюся от волочимого тела, молодая амазонка Ульяна.
Не глазами – не о глазах идет речь, а совсем по-другому. Сережка потянула за собой воспоминание об Опалине, о кабинете Фриновского, о пластах дыма, которые тогда колыхались вокруг него самого… а еще Ваня возвращался, просил снова взглянуть на одно из дел, которые Соколов для него достал…
Корзина таки и осталась стоять у клетки нетронутой. Юрий сел на пол и тихо плакал, не в силах поверить в гибель своего единственного оставшегося в этом мире близкого человека. Варяг продолжал сживать побелевшими кулаками прутья решетки. Вячеслав грустно смотрел на Алексеева и тихо бормотал:
Тут следователь как-то нервно, нехорошо задвигал челюстью, зажег очередную папиросу, даже не заметив, что коробка почти опустела. Шофер… сережка… шофер… пуговицы… мелочи… носил в особом отделении бумажника… Стоп, уж не тот ли это бумажник, который убийца забрал у одной из жертв, оставив деньги?
— Дайте только до них добраться… Я им устрою…
«Где, черт возьми, Петрович со всеми материалами? Наверное, у меня все-таки разыгралось воображение…» Не вынимая изо рта папиросы, Соколов резким движением снял трубку с рычага и набрал номер.
— Неужели все это не сон? — вздохнул Николай.
Петровича на месте не оказалось. По другому номеру ответил Казачинский.
– У меня вопрос по ночному убийце. Есть ли какие-то приметы, по которым его точно можно опознать? Логинов еще не привез бумаги, а мне надо срочно…
Холод продолжал хлестать пленников ознобом. А на полу лежали разбросанные карты с голыми девицами и тянулась к двери бурая лента крови их товарища, который еще несколько минут назад был жив и не знал, сколько времени ему уготовано судьбой до того момента, когда все для него закончится раз и навсегда.
– Ну, есть описание, но оно так себе, по правде говоря. На теле у него должна быть рана от удара отверткой. Где-то рядом с шеей или плечом.
– Спасибо, – коротко ответил Соколов и, нажав на рычаги, набрал еще один номер.
– Морг? Следователь Соколов беспокоит. Мне нужен доктор Бергман, срочно… Нет, только Бергман, никого больше не надо.
20. Ахиллес и Пентиселея
Долгая, долгая, долгая пауза, за время которой следователь обнаружил, что папиросы кончились, чертыхнулся и смял пустую коробку.
— Жизнь полна потерь. И тебе не меньше это известно чем мне. Я тоже потрясен и скорблю вместе с тобой. Но нам надо выжить и довести наше дело до конца. Понимаешь?
– Доктор Бергман? У меня к вам просьба. Вчера к вам доставили шофера, которого убил Храповицкий. Имя – Пантелеймон Иванов. Доктор, мне нужно знать, есть ли у трупа на плече или на шее след от удара отверткой? Это очень важно.
– Перезвоните через двадцать минут, – сказал Бергман, – я скажу точно.
Николай проснулся и взглянул на говорившего Варяга. Тот сидел на полу рядом с Юрием и пытался его утешить. Алексеев молчал и смотрел на засохшие пятна крови на полу и хмурился, стиснув зубы. Слабость, вызванная недавним ранением, склонила Васнецова в дремоту, но долго спать он не мог из-за холода. И теперь, проснувшись, он чувствовал разочарование. Ему ничего не приснилось. Не было девушки-Раны. Не было никаких новых откровений. Этот был сон без сновидений. Как сон мертвеца. Может, его судьба предрешена, и он вскоре умрет, как и его товарищи? Может, поэтому ему ничего не приснилось? Земля-Рана покинула его, поняв, что он уже не в состоянии ей помочь, так как обречен.
Однако доктор сам перезвонил через семнадцать минут.
— Как думаешь, Славик, нам конец? — спросил Николай у брата.
– Да, след от раны имеется, и я думаю, рана действительно была нанесена отверткой. Но сама рана очень хорошо обработана – я бы сказал, профессионально обработана. Никакой угрозы для жизни не представляла.
Тот кряхтел от ушибов и побоев и морщился от злобы и боли.
– Значит, все-таки он где-то получил медицинскую помощь? Очень любопытно. Спасибо, доктор. Ваня всегда называл вас самым лучшим.
— Черта с два. Я еще побарахтаюсь. Будут нас убивать, порву хоть одну. Твари.
Попрощавшись с доктором, Соколов обмяк на стуле. Он внезапно понял, что вымотался до последнего предела. Умирающий Опалин, погоня за Храповицким, покореженный троллейбус, Яшин, который сначала орал на него, а потом изображал человеческое отношение и понимание – все это отхватывало куски душевного покоя, которого следователю и так не хватало. Интереса ради он пересчитал трофеи Иванова – оказалось шестнадцать, включая бумажник.
В окнах под потолком уже стемнело. Вот и прошел еще один день и эта чернота в крохотных прямоугольниках мутного, потрескавшегося и перетянутого скотчем стекла, как и холод в подвале, были словно предвестниками скорой смерти, которая уже ждет за порогом той ржавой, скрипучей двери.
Через несколько минут явился Петрович. Среди прочего он принес полученный этим утром из ЦК шоферов ответ, какие именно организации связаны с перевозками между Москвой и Ленинградом.
Васнецов взглянул на эту дверь и она, словно повинуясь какой-то нечаянно отданной им мысленной команде, издав жуткий и угрожающий скрип, открылась.
Пленники ожидали увидеть кого угодно. Пентиселею. Пчелку. Группу пьяных амазонок, предвкушающих свальную оргию со смертельным исходом…
– Имеет смысл все-таки проверить, кто из шоферов вдруг захворал или отсутствовал после того, как Пряничникова ударила нападавшего отверткой…
Но только не того, кто вошел в подвал. И не с завязанными глазами. Не как пленник. Людоед шел к клетке, держа руки в карманах своего черного мундира. Шинели на нем не было. Однако на голове как обычно, черный берет со знаком радиоактивности вместо кокарды.
Яхонтов вскочил и схватился за решетку.
– Не надо, – ответил Соколов, морщась. – Его звали Пантелеймон Иванов, и он в морге.
— Какого хрена, Илья?! — зарычал он. — Что здесь происходит, и как ты тут оказался?!
– Шутишь? – недоверчиво спросил Петрович после паузы.
— Тихо брат. Не торопись, — спокойно ответил Крест, разглядывая пол со следами свежей крови и разбросанными картами.
– Лучше посмотри, что я в его бумажнике нашел.
Следом за ним вошли две вооруженные амазонки, которые встали по обе стороны от двери, и наставница по прозвищу Пентиселея.
– Тут кое-чего не хватает, – заметил Петрович, осмотрев улики. – Папиросы, которую он взял у Елисеевой, и ключа от квартиры Орешникова – это он у Пыжовой позаимствовал.