– Почтовый ящик Барановской забит неоплаченными счетами. Она должна за четыре месяца.

– Почему же ее до сих пор не нашли, чтобы об этом напомнить?

– Она одна, что ли, такая? – хмыкнул Клим. – Люди годами не платят.

– А ее соседи?

– Я что, должен к ним пойти?

– Конечно!

– Они-то тут причем?

– Человек ведь пропал! А вдруг ее убили? – вырвалось у меня.

– Это дело полиции, – хмуро сказал Клим.

– Погодите, я сейчас приеду.

– Мне тоже приезжать?

– Конечно!

Он вздохнул, но ничего не сказал.

– Встретимся через полчаса у подъезда, – выпалила я и, дав отбой, торопливо стала собираться.

Слава богу, дома не было ни Оли, ни Коли, я даже им посочувствовала. Они ведь тоже легли в час ночи, но в отличие от меня потопали спозаранку на работу. Может быть, все-таки дать им денег?

Я тут же устыдилась своего малодушия. Мне ведь еще ехать на банкет в свою честь! Там все будут просить у меня денег, человек десять, не меньше. Давать так всем, не давать так никому. А если я дам денег всем, то меня ждет судьба Майкла Кэррола. Который практически спился. Наши люди знают только один-единственный вид выражения своей признательности – это застолье. И если я раздам деньги, то точно сопьюсь.

Об этом я и размышляла всю дорогу. Клим уже ждал меня у подъезда.

– Ну и работенку вы мне подкинули! Жмуриков искать!

– Еще неизвестно, что именно случилось с этой Барановской. А вдруг она уехала?

– Куда?

– За границу.

– На четыре месяца?

– А что? В командировку.

– А почему мобильник не отвечает?

– Отключила телефон. За границей пользуется местной симкой.

– Послушайте, я узнавал: в этом доме полно пустых квартир. Большинство из них продается.

– Я хочу квартиру с ремонтом, – выкрутилась я.

– Найдем и с ремонтом, – заверил Клим.

– Вам что, трудно подняться со мной на тридцать седьмой этаж?

– Нетрудно, – пожал плечами Клим.

И мы вошли в подъезд.

– Мы к Барановской на тридцать седьмой, – деловито сказала я охраннику.

– Погодите, я запишу. Фамилии ваши как?

Так я узнала, что фамилия Клима Качалов. Клим Семенович Качалов, вот так-то.

Лифт не ехал, взлетал. В высотках лифты ведь скоростные. И вскоре я уже, волнуясь, стояла перед заветной дверью. За ней была какая-то тайна, и мне прямо-таки не терпелось ее узнать. Я слегка дрожащей рукой дотронулась до кнопки звонка. За дверью раздалась мелодичная трель. Я надеялась услышать шаги, но тщетно.

– Вообще-то, я это уже делал, – вздохнул Клим.

– Звонили в эту дверь?!

– Разумеется, я не сидел сложа руки все выходные. Я был здесь и субботу, и в воскресенье. Никого нет дома.

– А, ну-ка, понюхайте! – Я сунулась носом в замочную скважину.

– Я уже нюхал, – уныло признался Клим. – Полагаете, я не думал о трупе? Ничем таким не пахнет.

– Нюхайте еще! – велела я.

Вдвоем мы минут пять обнюхивали дверь. Застань нас кто-нибудь за таким занятием, нам с Качаловым не миновать психушки.

– Блин! Тут видеокамера! – Он ткнул пальцем куда-то вверх.

– Замечательно!

– Нас засняли, как мы тут дверь нюхаем! Вот охрана будет ржать!

– Пусть ржут. Зато мы узнаем, когда Барановская вышла из дома. И в каком виде.

– Что значит, в каком виде?

– С чемоданом или без, – пояснила я.

Клим впервые посмотрел на меня с уважением.

– А голова у вас работает.

– Ни трупом, ни газом не пахнет, все верно.

– Каким еще газом? Здесь плиты электрические!

– Ах да. – Очки, набранные умом, я сразу растеряла. И опять превратилась в капризную клиентку с явным прибабахом. – Идемте к соседям, – позвала я Качалова.

Он уныло поплелся за мной к соседней двери. Я сразу заподозрила, что Клим и туда звонил.

– Звонил?

– Звонил, – кивнул он. – Бесполезно. Там никто не живет. Я еще и узнавал.

Я все равно проверила его слова и минут десять трезвонила в соседнюю дверь. Он не врал.

– Что дальше? – спросил меня Клим.

– Пошли в другое крыло!

– Ну ты и упертая! – вырвалось у него. Я зыркнула: мол, попрошу мне не тыкать! Я как-никак работодатель!

– Там был? Были, – тут же поправилась я, кивнув на дверь по другую сторону от лифта.

– Там мы не были, – ехидно сказал Качалов.

Я решительно рванула дверь на себя. Здесь были квартиры с видом на проспект, а не на парк. Видать, не такие дорогие, потому что покупатель на них нашелся, и люди тут жили. Первая же дверь, в которую я позвонила, открылась.

– Здравствуйте. – Я приветливо улыбнулась. Женщина в элегантном домашнем костюме смотрела на меня с огромным удивлением. – Мы ищем вашу соседку, Виталину Барановскую.

– Я понятия не имею, кто тут живет! – Женщина покосилась на соседнюю дверь. – Мы недавно только въехали.

– Вообще-то Барановская живет в другом крыле, с видом на парк. – Я не переставала улыбаться.

– Тем более.

– А когда вы в последний раз ее видели? – вклинился Качалов.

– Кого?

– Барановскую.

– Я вообще ее не видела.

– Ну, как же? Наверняка у лифта сталкивались.

Она задумалась.

– Пару раз я видела какую-то даму. Мне показалось, она пьет.

– Пьет?

– Мы зашли в лифт, и я почувствовала запах спиртного. Причем, крепкого, то ли джина, то ли виски. А ведь еще не было и полудня. Хотя одета она была вполне прилично. Ни за что не скажешь, что алкоголичка.

– Вы с ней говорили?

– Только поздоровались. У нас так принято. Дом элитный, поэтому обязательно: «Добрый вечер» или «Хорошего дня». Она что-то буркнула, должно быть, не хотела, чтобы я почувствовала запах спиртного.

– Вы с ней так и не познакомились? Новый год ведь был.

– Нет, я ее давно не видела. И в Новый год тоже. – Дама всем своим видом дала понять, что сейчас захлопнет перед нами дверь.

И мы отступили.

– Охрану надо поспрашивать, – вздохнул Клим.

– Точно! А ну, идем! Те.

Он хмыкнул, но шагнул за мной в лифт. За этот день мы заметно продвинулись: начали метаться между «вы» и «ты», обращаясь друг к другу. Но на вахте нас ждал облом.

– Мы только заступили после переворота, – недружелюбно посмотрел на нас охранник в серой форме. Я сначала подумала, полицейский, но потом сообразила, что он из ЧОПа.

– Какого переворота? – вытаращили глаза мы с Качаловым.

– Свержение председателя ТСЖ. Он заперся у себя в кабинете, пришлось дверь ломать. Бронированную.

– И как, сломали?

– Сломали. – Он тяжело вздохнул и потер плечо.

– И когда случился переворот?

– Недели две назад.

– Ага. А в ящике Барановской неоплаченные счета за четыре месяца. Почти столько же и я хожу мимо этого дома и вижу в ее окнах свет. Значит, она исчезла в начале осени. Скажите, у нее на этаже видеокамеры. Одна у лифта, вторая у двери в квартиру. Где хранятся записи? И сколько они хранятся?

– Уже не хранятся. Все осталось у прежних охранников. Вряд ли им это нужно. Скорее всего, выкинули. А вы кто такие? – спохватился охранник. – Чего здесь вынюхиваете?

– Я риелтор, – представился Качалов, – а это моя клиентка.

– Ага. – Охранник уставился на нас озадаченно. – Квартиру ее, что ли, продаете? Барановской?

– Ага, – сказал Качалов. Я чуть не треснула его по башке. Солиднее надо быть, если ты риелтор, а не агакать.

– А сама она куда делась? Хозяйка-то?

– Вот это мы и пытаемся узнать, – наставительно сказала я и затараторила: – Понимаете, Виталина Сергеевна выставила на продажу свою квартиру, это предложение меня очень заинтересовало, я позвонила риелтору, мы пришли, а ее нет. И нигде нет, – подчеркнула я. – А телефон не отвечает. Вот мы и забеспокоились. Человек же пропал. И где ее искать?

– А вы идите в ТСЖ.

– Уже ходили, – буркнул Качалов.

– И чего спросили?

– Все, – огрызнулся он. Я двинула его локтем в бок и снова затараторила:

– Может быть, она уехала надолго в командировку? Как вы думаете, в ТСЖ об этом знают?

– Они тоже только-только после переворота. Новые.

– Из жильцов?

– Ага.

– Идем, – потянула я за собой Качалова. – Те.

– Ну, ты врать, – сказал он перед дверью в ТСЖ. – Те.

– Что те?

– Ну, вы и вре… те, – выкрутился Клим. – Где так насобачились?

– Я была замужем, – мрачно сказала я.

Он присвистнул.

– А так по виду не скажешь. Интересно, кто на вас женился? Это я к тому, что с такими упертыми трудно.

– Это я в маму.

Качалов посмотрел на меня с опаской. Типа: да вас таких аж две! Я со злостью толкнула дверь в ТСЖ. И чуть не взвыла: дверь была тяжеленная!

– Зря они опять бронированную поставили, – вздохнул Качалов, наваливаясь плечом на дверь. – У них тут, похоже, власть меняется часто. Место уж очень хлебное. Дом-то частный. И живут одни богачи.

– Истеблишмент, – важно поправила я.

– Что закончила? Ли. Выражаетесь больно красиво. И выкаете.

– Гуманитарный.

– А почему не работаете?

– Я же сказала: я была замужем!

Я первой ввалилась в ТСЖ. За столом сидела тетка, которых лично я считаю гораздо опаснее ядерных. Это очень умные тетки, а главное, непробиваемые. Сами-то они что хочешь пробьют, снесут любую бронированную дверь, но их не снести ни за что. Я сразу приуныла, но тут Качалов разулыбался:

– Здрасте!

– Опять ты? – вздохнула тетка.

– Опять я, – радостно подтвердил Качалов.

– Что на этот раз?

– А все то же. Ищем Барановскую.

– Зачем она вам?

– Вот эта девушка, – Клим выдвинул меня вперед, – хочет купить ее квартиру.

– Барановскую я давно уже не видела, – хмуро сказала непробиваемая тетка. – Возможно, она уехала.

– Вот мы и хотели бы это узнать.

– Возможно, на родину.

– А где ее родина?

Председательница ТСЖ полезла в компьютер. Потом сказала:

– Какой-то Зубовск. Тверская область. Так, во всяком случае, написано в ее паспорте.

– А что еще там написано?

Тетка, которая поначалу мне так не понравилась, вздохнула и щелкнула мышью. Вскоре из принтера выполз лист бумаги.

– Вот копия ее паспорта. Берите и проваливайте, у меня дел по горло. Как найдете ее, скажите мне. У нее долгов полно. Мы в суд подадим. За ней еще и машиноместо числится. Барановская его купила, но за уборку вот уже четыре месяца не платит.

– А номер места не подскажите? – замирая, спросила я.

– Сто четыре.

Мы получили все что хотели и с торжествующими лицами вышли из кабинета председателя ТСЖ.

– Пойдем, глянем на ее машину, – велела я Качалову.

– В подземный паркинг без карточки не пустят.

– Ну, так достань! Те. Клим Семенович.

Он снова потащился к охраннику.

– А зачем вам в подземный паркинг? – нахмурился тот.

– Мы хотим посмотреть, там ли машина Барановской. Место сто четыре.

– Впустить-то я вас впущу. А как вы будете выбираться? Обратно тоже карточка нужна.

– Как-нибудь выберемся, – заверила я. – Впускайте!

Мы вошли в лифт, и охранник приложил к кодовому замку свою карточку, после чего нажал на кнопку «-1». Мы с Качаловым поехали вниз. Пока ехали, я рассматривала паспорт Виталины Сергеевны. С мутного черно-белого фото на меня смотрела моя ровесница. Меж тем год рождения указывал на то, что Барановской почти уже сорок. Потом я сообразила, что это фото двадцатипятилетней Виталины. Она была очень симпатичной, можно даже сказать, красивой. Только глаза какие-то странные. Трудно даже было сказать, в чем их странность? Наверное, вот также чувствуешь себя на МРТ, как под этим взглядом. Взгляд-рентген, взгляд – пытка. Потому что МРТ процедура не слишком приятная. Сама я не делала, так мама сказала.

Мы спустились на минус первый этаж и стали искать место сто четыре. А когда нашли, Качалов присвистнул. Виталине Сергеевне Барановской принадлежал почти что новенький «Бентли».

– Богатая тетка! – высказался Клим.

– Это и по квартире было понятно. Итак, машина на месте. Хорошо бы ее обыскать, но у нас нет ключей. Во всяком случае, у полиции будет зацепка. Они-то могут обыскать машину. Ну что, идем подавать заявление о пропаже человека?

– Нас спросят, кто мы ей.

– Э-э-э… Да, мы даже не были знакомы, – признала я его правоту. – А кто может подать заявление?

– Родственники.

– Если Барановская пропала, нам все равно иметь дело с ними. С наследниками. Надо ехать в ее родной город. В Зубовск.

Клим тяжело вздохнул.

– Все равно что искать иголку в стоге сена.

– А ну-ка, найди его в Инете, этот город.

Качалов полез в свой смартфон.

– Три с половиной часа езды на автобусе из Тушино, – сказал он минут через пять. Я в это время рассматривала «Бентли» и не понимала, чего в нем все находят? У меня теперь были деньги, чтобы купить такую машину, но она мне совершенно не нравилась.

– Еще что об этом Зубовске?

– Шесть с половиной тысяч жителей.

– Всего? Тогда там, скорее всего, только одна школа.

– И что?

– А то. Ее-то и закончила Виталина Барановская. Штампа о браке нет, о разводе тоже, значит, фамилию она не меняла. Замужем-то не была. Надо поспрашивать учителей. Авось ее кто-нибудь и помнит.

– А вот я сейчас проверю насчет школ… – Он опять полез в Инет и через две минуты торжествующе сказал: – А вот и не угадала! Там две школы! Одна средняя номер один, другая просто школа номер два.

– Номер один, – спокойно сказала я.

– Из чего это следует?

– Из всего. Первая школа старая. Вторая, скорее всего, новая. И начальная. Там нет слова средняя. Идем. Надо отсюда выбираться.

– Те. Ты забыла сказать «те».

– Это от волнения. Где здесь дверь?

– А здесь нет двери. Только к лифтам.

– Ну, пойдем туда! Кто-нибудь поедет и нас подберет.

– Или вызовет полицию.

– А ты, оказывается, трус! Вы.

– Мы не трусы. Просто все это похоже на бред. Шатаемся по подземному паркингу, двери обнюхиваем, ищем какую-то бабу.

– Вы ночевать здесь собираетесь?

– Мы нет.

Качалов зашагал туда, куда только что, громыхая, проехала машина. Я подумала, что это логично и торопливо пошла за ним. Вскоре мы увидели выход. Но он был закрыт. Потом вдруг тяжелая металлическая дверь начала подниматься. Там, снаружи, стояла машина. Мы с Качаловым торопливо шмыгнули в образовавшуюся щель. Водитель посмотрел на нас удивленно, но ничего не сказал.

– Дел-то, – хмыкнул Качалов, отряхивая джинсы.

Я вдруг подумала, что он симпатичный. Только очень уж юный. И выкать ему как-то неприлично.

– Клим, когда мы туда поедем?

– Софья, я не хочу переться в какой-то Зубовск. Мне он до фонаря.

– А триста тысяч?

Он вздохнул:

– Аргумент.

– Поедешь?

– Да.

– Завтра.

– Дай мне хотя бы в себя прийти! – взмолился он. – Надо хорошенько все обдумать. Я позвоню.

– Когда я куплю эту квартиру, тебя повысят, – льстиво улыбнулась я. – Разве ты этого не хочешь?

Он зыркнул на меня, но ничего не ответил. Молча зашагал к метро. Я быстро догнала Качалова и сказала ему в спину:

– Вообще-то, мне туда же.

– Будь проклят тот день, когда ты позвонила в мою смену!

До метро мы шли молча. А когда вошли туда, я мило улыбнулась:

– Мне тоже в центр.

– Да поедем мы в твой Зубовск, только отвяжись сейчас от меня!

Я просияла. Мне почему-то показалось, что скоро я войду в свою квартиру. И узнаю эту большую тайну.

Виталина

Мы познакомились в парке. Раньше у меня никогда не было на это времени: гулять по вечерам в парке. Мне казалось, что это совершенно бессмысленное занятие, для стариков и мамочек с колясками, которым надо, чтобы малыши как следует погуляли и у них был отменный аппетит. Всего через год свободного полета я стала заглядывать в парк и днем, особенно в выходные. Там было полно народа: пожилые люди, семейные пары, дети… И конечно, собаки, много собак. В парке я уже не чувствовала себя такой одинокой, вокруг шумели, галдели, визжали, лаяли и просто общались. Молодые мамы с другими молодыми мамами, пенсионеры с пенсионерами, собачники с собачниками. Я начала подумывать о том, чтобы тоже завести собаку, а не праздно шататься по широким аллеям. Делать мне было нечего, и я рассматривала людей.

Это весьма увлекательное занятие. Включая иногда телевизор, я откровенно удивлялась: кто все это смотрит? Всю эту чушь? Сто пятьдесят каналов, а смотреть мне абсолютно нечего! Или купив парочку модных романов, удивлялась не меньше: откуда такие тиражи? Кто читает такую глупость? И теперь я видела этих людей и уже ничему не удивлялась. Их не интересовали глобальные проблемы. А по обрывкам разговоров я догадывалась, что именно их интересует, это подавляющее большинство. Лично я бы постеснялась обсуждать эти проблемы вслух. Все они касались повседневных бытовых мелочей или были сплетнями. Каждый кого-то обсуждал и осуждал со своим собеседником. Потом эти люди расходились и с новым собеседником начинали обсуждать предыдущего, передавая сплетни. Человек настолько измельчал, что оставалось только удивляться. Мы получили то, что заслужили: такое телевидение, такую культуру, такие СМИ. Еще меня удивляло, как мало в людях осталось доброты. Все чего-то делили. Мне тоже захотелось включиться в процесс дележки. Очень трудно быть белой вороной. Особенно безработной белой вороной, скучающей и одинокой.

Я стала присматриваться: что бы и мне поделить? Или кого?

…Они, в общем-то, были красивой парой, и не обратить на них внимания было невозможно. Он высокий, широкоплечий, сероглазый, с обаятельной улыбкой, всегда стильно и дорого одет. А она, как елочной гирляндой, обвешана своими детьми. Дети тоже были красивые, в отца. Две девочки и мальчик. Мальчик самый младший, видимо, этому шикарному мужчине очень уж хотелось иметь сына, наследника, продолжателя рода и носителя отцовской фамилии. И они с женой решили рожать «до мальчика». Его теперь все баловали, особенно отец. Что до нее, моего будущего смертельного врага, она была красива своими детьми, которые составляли смысл ее жизни. Я никогда ее не рассматривала, потому что глядела на него. Как он сдержан и в тоже время нежен с детьми, как терпеливо отвечает на вопросы младшего «почемучки» и ревниво следит за своими девочками, не обидел ли кто?

Есть такое понятие: настоящий мужчина. И делают его настоящим вовсе не нули на банковском счете, не место работы и даже не внешность. Не высокий рост, не широкие плечи и не брутальная щетина на щеках. Это способность в любой момент все взять на себя, принять решение, пожертвовать собой ради близких и просто ради слабых, совершить поступок. И сделать это, не задумываясь о последствиях, без расчета, без раздумья, самоотверженно. Ничего не требуя взамен, никакой награды.

Рядом с настоящим мужчиной чувствуешь себя уверенно и спокойно. Можно побыть и дурочкой, расслабившись, спустить деньги на какую-нибудь глупость, стукнуть чужую машину, запороть важную работу. Тебя все равно прикроют. Поэтому и чужие машины целы, и на работе все в порядке, и деньги тратятся с умом.

До этого я шла по карьерной лестнице, все время повышая статус своего мужчины. И это не принесло мне счастья. Мой последний любовник был миллиардером, и все равно я не назвала бы его настоящим мужчиной. Жена его презирала, а в конце концов, и любовница, то есть я, тоже стала презирать. У него не осталось никаких чувств, кроме чувства самолюбования. Какие уж тут жертвы! А если мужчина не способен жертвовать, то его мужественность сильно вызывает сомнения.

Нас ведь всех ждет одно и то же, старость, которую никто не отменял, болезни, отчего-то ведь люди умирают, и медленное угасание, если не случится чего-то чрезвычайного. Всех, и бедных и богатых. Всех ждет одно и то же. Наступает момент, когда все мы равны. И не стоит его приближать, сжигая нервы в погоне за миражами. А деньги и власть – это миражи, как я теперь поняла.

У меня их теперь было полно, этих денег. Раньше я не задумывалась над тем, почему, согласно статистике, богатые пьют больше, чем бедные. А теперь сама стала выпивать. Сначала спиртное помогало мне отключиться. Мой мозг оказался до отказа заполнен информацией. Голова сделалась такой тяжелой, что я уже чувствовала только ее. Начались сумасшедшие мигрени. Мозг, привыкший всю жизнь пахать по максимуму, отказывался отключаться. Он требовал горючего, все новой и новой информации.

Я с удивлением поняла, что Инет похож на змею, укусившую свой хвост. Делая запрос, люди не идут дальше первой страницы. Они используют эту информацию, создавая, таким образом, новый контент. Но, по сути, в нем уже давно нет ничего нового. Много интересных вещей, из «второго эшелона», я теперь уже просто не могла отыскать. Мне выплевывали одно и то же, кучу ссылок, которые в итоге приводили меня все на ту же первую страницу в поисковике. Круг замкнулся, змея свилась в кольцо. Уже не было вещей, которых я не знала.

Через год после отъезда Макса я начала подумывать о новой работе, но потом поняла, что мое время ушло. Все заполонили оловянные пустоглазые солдатики. Добросовестные исполнители, напуганные сокращениями и увольнением. Лучше не высовываться и ничего не менять. Мне в этой системе не было места. Как бывший топ-менеждер я могу быть только руководителем, а по складу характера, как нонконформист, всегда стремиться к переменам, что сейчас не приветствуется.

Я впервые всерьез задумалась о своей личной жизни и о детях. Почему у меня их нет? Их, этих детей, хватало у моих любовников, начиная со Славы, у которого было аж трое. Мой декретный отпуск даже никогда не рассматривался, я ведь деловая женщина. Но сейчас-то что мне мешает?

Мысль о детях, видимо, и была решающей в выборе мною мужчины. Передо мной был идеальный отец, и я не могла не думать о нем, когда ходила по своим комнатам, размышляя, в которой же из них лучше устроить детскую? Эти мечты так и могли бы остаться мечтами, если бы не случай.

В нашем парке есть знаменитый на всю округу родник, по выходным к нему настоящее паломничество. Поэтому я предпочитаю ходить за родниковой водой в будни и лучше по вечерам. У меня есть фонарик, меня и зимние вечера не пугают. Не люблю стоять в очереди.

Но в этот раз я не взяла фонарик, мне показалось, что когда вокруг лежит снег, то и так светло. Спохватилась я уже на полпути к роднику и не захотела возвращаться. Снег-то снегом, но началась оттепель, и тропинка в парке сделалась коварной. Так что свой фонарик я напрасно не взяла. К воде идет длинный крутой спуск, а в этот зимний вечер случился гололед. Поэтому я поскользнулась буквально на последней ступеньке и загремела бы на землю, если бы меня не подхватили сильные руки:

– Осторожнее!

Какое-то время я была у него в объятиях, но не видела его лица. Сердце все равно застучало так, что я испугалась. Эти удары, наверное, слышит вся округа! Мужчина, который не дал мне упасть, держал меня бережно, надежно и крепко, но не тискал в объятиях и не пытался перейти границу дозволенного. Я чувствовала его запах и по спине бежали мурашки. Все тело размякло, ноги сделались ватными, руки цеплялись за мощную шею, мне не хотелось их разжимать. От него пахло мокрым снегом, сигаретами и чуть-чуть одеколоном. И еще чем-то родным. Детьми, наверное. Материнский инстинкт у женщины сильнее всех прочих. Даже у тех, кто так и не стал матерью. Поэтому я повисла на своем спасителе, как плеть, мечтая, чтобы это мгновение никогда не кончалось.

– Посветить вам? – заботливо спросил он, разжимая руки.

Это была безликая забота сильного о слабом. Точно так же он включил бы свой фонарик и для старушки, пришедшей за водой, для одинокого пожилого мужчины, для инвалида с палочкой.

– Да, спасибо. – Я, опираясь на его руку, пошла к роднику. И вдруг торопливо начала оправдываться: – Фонарик забыла. Обычно не забываю, а тут…

Зачем я врала? Я ведь никогда ничего не забываю. Но мне страшно хотелось, чтобы он так и считал меня слабой. Чтобы по-прежнему подставлял свое плечо и протягивал руку, на которую я могла бы опереться, дабы не упасть.

– Бывает, – улыбнулся он.

Пока я набирала воду, он сказал:

– Я часто гуляю с детьми в этом парке. Но иногда прихожу один, говорю, чтобы воды набрать. Хочу бросить курить, да все никак не могу. При детях неудобно, да и в квартире будет пахнуть. Прихожу сюда выкурить свою сигарету, одну в неделю. Хотя, надо, конечно, бросать.

– Я вас не задерживаю?

– Наоборот. Надо чтобы запах выветрился, а то жена почувствует и будет ругаться. Постою лишних пять минут, воздухом подышу. Воздух-то здесь, а?

Голос у него был низкий, немного насмешливый. Он подсмеивался над своей слабостью. Одна сигарета в неделю, ты подумай!

Родник находился в лощине, труб, по которым бежала вода, было несколько. И воздух, и снег сегодня были до отказа насыщены влагой. На деревьях будто лежали комья клейкого теста. Завтра-послезавтра мороз их подсушит, и они превратятся в хрустящее безе, присыпанное сахарной пудрой инея. Я нарочно не торопилась, набирая воду, чтобы продлить эти волшебные минуты. Я и он, вдвоем, в темноте, у родника. Мужчина, на которого я раньше смотрела лишь издали, и чего скрывать, мечтала о нем. Мне почти не видно его лица, он тоже вряд ли узнает женщину, с которой довольно часто сталкивается в парке.

– Идемте, я вас провожу, сегодня очень уж скользко, – сказал он после того, как моя канистра была наполнена.

Он посветил фонариком на самую нижнюю ступеньку лестницы и потянулся, чтобы взять у меня канистру с водой, хотя его руки и так уже были заняты своими двумя.

– Лучше я возьму вас под локоть, чтобы не упасть. Не беспокойтесь, мне нетяжело, – запротестовала я.

– Как хотите.

Мы медленно поднимались по ступенькам. Я старалась шумно не дышать, чтобы не выдать своего волнения. И не коситься на своего спутника, чтобы как следует его рассмотреть.

– Вы ведь здесь живете? – спросил он уже в самом конце этой длинной лестницы, которая сегодня показалась мне до обидного короткой. – Я вас часто вижу в парке.

– Да. Я здесь живу. – Значит, он меня заметил!

– Везет. Хорошее место. Здесь рядом замечательный фитнес-клуб. Я туда хожу.

Я решила, что завтра же запишусь в этот клуб. Побегу туда прямо с утра.

– Давайте хоть познакомимся. – Я постаралась, чтобы в моем голосе было побольше лихости. – Виталина.

– Какое редкое имя, – удивился он. – Ну а у меня обычное: Сергей.

– Прекрасное имя, – вырвалось у меня. – Я по отчеству Сергеевна, – тут же выкрутилась я. В самом деле, что за неуместный восторг?

– Отца, значит, так же звали. Тезки.

– Да.

Подробности не имеют значения. Откуда у меня отчество «Сергеевна» и откуда я сама.

– Вон моя машина. – Он кивнул на припаркованный у самых ворот черный «Рэндж Ровер». – А это ваш дом? – Сергей посмотрел на возвышающуюся рядом с парком сорокаэтажную громаду.

Мне сразу захотелось завопить: «Нет! Это не мой дом! Я живу через дорогу! Вообще на другом конце Москвы! Меня надо туда отвезти! Я могу поскользнуться, упасть, разлить воду! Не бросай меня!»

Еле сдержалась. Таких мужчин не берут с налета. Он слишком порядочен, чтобы кокетничать со свободными богатыми женщинами. Их, этих пленников чести, рыцарей долга, берут умом, а не инстинктами. Мне надо понять, где у него слабое место. Где именно брешь в его неприступной обороне. Я умная, я обязательно это пойму.

– Да, это мой дом, – сказала я спокойно.

– Дальше справитесь? Дойдете?

– Куда я денусь?

– Больше не забывайте свой фонарик, Виталина.

– Приятного вам вечера. Здоровья вашей жене и детям.

Он кивнул и пошел к своей машине, а я направилась к дому, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться. Только когда я поняла, что огромный черный джип проехал мимо, повернула голову. Я смотрела ему вслед и понимала, что лечу в пропасть. Это мой мужчина. Но по факту уже не мой. У меня нет сил разлюбить и нет права быть рядом. Ни малейшего права хоть на часть его жизни, она вся принадлежит его жене и детям. Это был какой-то кошмар, тупик.

В выходные он впервые со мной поздоровался. Рядом стояла жена и внимательно следила за детьми, которые катались с горки на «ватрушке». Вскоре мы стали здороваться регулярно. Выждав положенное время и улучив подходящий момент, я познакомилась с его женой и детьми.

– Ваш муж как-то помог мне донести воду от родника. Какие у вас прекрасные дети! Ой, как бы он не ушибся! – Я кинулась к мальчику, который подскользнулся, взбираясь на «ватрушку».

– Данила! Шапку поправь! Простудишься! – У нее был визгливый высокий голос. – Диана! Ника! Вы-то почему не следите за братом?!

– Лена, не суетись, – одернул Сергей жену. – Дети разыгрались, бывает.

– Иди лучше купи нам горячего чаю!

– Тебе тоже чаю?

– Мне латте. С мятным сиропом.

Она обращалась с ним, как со своей собственностью.

– Давайте я вам помогу, – улыбнулась я Сергею. – Сами вы столько стаканчиков не унесете. Они горячие.

– Да не стоит, справлюсь. – Он явно засмущался.

– Вы же помогли мне донести воду. – Я подмигнула.

Он рассмеялся. Мы заняли очередь к фургончику с горячими напитками. Народу в парке было полно, и продавцам приходилось суетиться.

– С пяти тысяч сдача будет? – Сергей протянул продавцу купюру.

– Нет размена, – недовольно отрезал парень в заляпанном фартуке, повязанном вокруг тулупа.

– Сергей, я заплачу. Потом отдадите. – И я полезла за кошельком.

Ситуация складывалась в мою пользу.

– Виталина, вы меня ставите в неловкое положение.