И это за мои же деньги!..\"

– Эй, – окликнул он Филатова и толкнул его в плечо, – вставай, приехали!

– Убери руки, сволочь, – не открывая глаз, но очень внятно сказал Филатов, – а то как приехал, так и уедешь. Мне и здесь неплохо.

Произнеся эту коротенькую речь, он повернулся на бок, захрапел и больше не реагировал ни на голос Самойлова, ни на толчки. Толчки, впрочем, были довольно осторожными: Георгиевский кавалер основательно побаивался кулаков своего пассажира, которые тот мог спросонья пустить в ход, даже не удосужившись посмотреть, кто перед ним.

– А, чтоб тебя! – выругался он наконец, ощущая полнейшее бессилие. Не могло быть даже речи о том, чтобы в одиночку дотащить этого бугая хотя бы до дверей подъезда. А уж поднять его на четвертый этаж, хотя бы даже и в лифте, – нет, это было просто смешно. – Ну что за сволочь! Связался с тобой, как с фальшивой монетой!

Он распахнул дверцу. Под потолком салона автоматически вспыхнул мягкий рассеянный свет. Спустив одну ногу на асфальт, Самойлов снова замер в нерешительности. Конечно, можно было вопреки своим планам и данному жене обещанию заночевать здесь, в уютной квартирке, обставленной в соответствии с его собственными представлениями о роскоши и к тому же на его кровные денежки. Можно было также сделать вид, что салон его машины пуст, загнать ее в гараж и провести остаток ночи дома. Этот вариант был даже предпочтительнее, но, как и первый, имел один существенный недостаток: Филатова, этого непредсказуемого и опасного медведя, пришлось бы оставить без надзора до самого утра. Предоставленный самому себе, он мог спокойно проспать до полудня, но с таким же успехом мог проснуться через полчаса, завести двигатель, соединив провода напрямую, и укатить на поиски приключений.., или просто хлопнуть дверцей и уйти, чеша затылок и пытаясь сообразить, как это его сюда занесло. Разыскать его будет, конечно, совсем несложно, но такого удобного с психологической точки зрения момента, возможно, придется ждать еще долгие месяцы…

Где-то в глубине темного двора мягко хлопнула дверца автомобиля, и через несколько секунд Самойлов услышал приближающиеся шаги. Он вздрогнул и рефлекторным движением засунул руку за лацкан пальто. Пальцы сразу же нащупали нагревшуюся под мышкой рубчатую рукоятку пистолета, и литератор немного успокоился. Ему пару раз приходилось демонстрировать висевшую у него за пазухой штуковину охотникам за чужими бумажниками. Вид ее действовал безотказно, отбивая даже у самых отчаянных всякое желание испытать на себе действие этой карманной мортиры, и Аркадий Игнатьевич каждый раз невольно сожалел о том, что грабители так и не дали ему возможности хоть раз спустить курок. Стрелять по мишеням в тире или по пустым бутылкам на даче – совсем не то, что всадить пулю сорок пятого калибра в брюхо живому подонку. Совершенно не то.

Спохватившись, он протянул руку и перекинул пластмассовый рычажок выключателя. Потолочный плафон в салоне “ЗиЛа” послушно потух. Самойлов на ощупь отстегнул язычок открытой кобуры и наполовину вытащил из нее пистолет. Его большой палец уверенно лег на предохранитель и бесшумно сдвинул металлический флажок вниз, освобождая затвор. Теперь оставалось только взвести курок, и можно было выходить один на один хоть с самим Джеком Потрошителем.

– Спокойно, – донеслось из темноты, – свои. Самойлов вгляделся в подошедшего человека и с трудом рассмотрел длинное костистое лицо, скрытое широкими полями мягкой фетровой шляпы, и просторный кожаный плащ, который тускло поблескивал в темноте, как срез спрессованной в брикет черной икры.

– А, – с ноткой разочарования сказал Аркадий Игнатьевич, – это ты. Ты что тут делаешь – шпионишь?

– Опять нажрался, – констатировал обладатель костистой физиономии и фетровой шляпы. – Меня Понтиак прислал. Ты же сам просил присмотреть за этой твоей шлюхой.

– Пойдемте выпьем шампанского, пока снова не погасили свет, – тихонько проговорила Гилли, тронув ее за руку. Но Фрэнки, последние полтора часа завороженно стискивавшей парапет, казалась неприятной одна мысль о том, чтобы встать и уйти из ложи, которая успела за это время сделаться родной. Ей хотелось одного – остаться в мире, куда перенесла ее опера, в мире дыма, мечей и неминуемой расправы.

– Ага… Только она тебе никакая не шлюха. Знай свое место, дружок!

Скрепя сердце она покинула уютную ложу и покорно нырнула следом за Гилли в пучину хаоса – толпу ценителей оперы, в едином порыве стремившихся в буфет. Гилли облокотилась на стойку, держа на весу бокал, – пузырьки шампанского опасно близко подбирались к самому краю, казалось, вот-вот выскочат наружу. Полчища зрителей осаждали бар, выкрикивая заказы, надеясь пропустить еще по бокалу, пока не пришло время возвращаться в зал, но Гилли умудрилась, в свойственной ей манере, добыть два бокала шампанского, даже не заметив всеобщей суеты.

– Мне она никто, – согласился присланный Понтиаком человек. – А тебе – шлюха. Поэтому я так и говорю: твоя шлюха. А я тебе не дружок. Дружок – это собачья кличка. А человек – не собака, пока это не доказано в суде. По всем понятиям так, гражданин писатель.

– Фрэнсис, а почему вы не замужем? – спросила она, прислоняясь к деревянным перилам стойки.

– Ну, понеслось! – с отвращением произнес Самойлов. – Не хватало мне еще с тобой посреди ночи разбираться. Помоги вот лучше этого коня на четвертый этаж втащить.

Этот вопрос Фрэнки задавали неоднократно. И всякий раз она едва ли не благодарила судьбу, что мать и отец не дожили до этого дня (разумеется, не всерьез – она скучала по ним до сих пор, мучительно и нестерпимо) и им не пришлось носить это позорное клеймо, быть родителями незамужней дочери. Сама она ничуть себя не стыдилась, разве только устала от этого вопроса, который с годами раздражал все сильнее, изнашивал терпение. Она взглянула на Гилли, пригубила шампанское и вздохнула.

Бандит в кожаном плаще нагнулся и через плечо Самойлова заглянул в салон.

– Я на вас скуку навожу, – догадалась та, слегка нахмурившись.

– То-то же я смотрю, – сказал он, – что ты ни мычишь, ни телишься. Да, проблема… Кто это у тебя там?

– Не в вас дело, – ответила Фрэнки, не зная толком, с чего вдруг бросилась ее успокаивать. Она сделала еще глоток из бокала, почувствовала, как колючие пузырьки опустились в желудок, согрели ее, отгоняя зябкую промозглость, которая ощущалась даже здесь, в самом сердце театра. – А в вопросе.

– Хрен в пальто! – огрызнулся Самойлов. – Боец твой, которого ты мне нахваливал, вот кто. Тоже мне, боец: засосал пол-литра и вырубился.

– В вопросе? – переспросила Гилли. – Вопрос наводит скуку?

– Это ни о чем не говорит. Железо тоже устает. Только оно, когда устанет, обязательно ломается, а этот проспится и будет как новенький. Будить пробовал?

– Да, – подтвердила Фрэнки. – Невыносимую.

– Пробовал. Отстань, говорит, сволочь, а то как наверну…

– М-м, – отозвалась Гилли так, будто ей все стало ясно. Впрочем, подумала Фрэнки, может, ей и вправду ясно.

– И ты отстал. – Человек Понтиака понимающе кивнул головой. – А говоришь, плохой боец. Сам-то дотронуться до него боишься. Ладно, чего долго базарить. Весь дом перебудим, а народ здесь, сам знаешь, нервный. Не хватало еще с ментовкой разбираться. Берем его – и вперед! Ключ от квартиры есть?

Как ни задевали порой ее неосторожные реплики, чем-то эта девушка все же походила на саму Фрэнки в молодости. Не открытостью, разумеется, не оптимизмом, не радостной улыбкой, почти не сходившей с лица, будто жизнь – бесконечный праздник. Вовсе нет. Их объединяло другое – решимость, стремление к независимости. А этими качествами частенько бывает вымощена дорога к одиночеству – если только не приспособиться, как Джек, существовать сразу в нескольких мирах. Фрэнки приспосабливаться никогда не умела и не очень-то стремилась учиться. Она гордилась своим цинизмом и упрямством – куда больше, чем следовало бы. И плевать, что человеку ее склада куда сложнее разделить жизнь с кем бы то ни было – в особенности с партнером, – Фрэнки всегда была самодостаточной личностью.

Самойлов недовольно фыркнул в ответ на предположение, что у него может не быть ключа от квартиры, в которой живет его содержанка, обошел машину спереди и рывком распахнул дверцу.

– Неужели вам не бывает одиноко? – не сдавалась Гилли.

Кряхтя и отпуская крепкие словечки, они вдвоем выволокли тяжеленного Филатова из машины. Костлявый тип в широкополой шляпе захлопнул дверцу, небрежно поддав ее коленом.

Спрашивала ли она из любопытства или по какой другой, более сокровенной причине, Фрэнки не знала.

– Поаккуратнее, – недовольно проворчал Самойлов.

– Не мелите чепухи, – с улыбкой ответила она и опрокинула в себя остатки шампанского. – Какое уж тут одиночество, когда за мной хвостом таскаются экземпляры вроде вас.

Костлявый промолчал, полностью сосредоточившись на том, чтобы удерживать в вертикальном положении бесчувственное тело завербованного Самойловым бойца. Голова Филатова безжизненно болталась из стороны в сторону, ноги волочились по асфальту, как два набитых песком мешка. С огромным трудом преодолев несчастные пять метров, они остановились перед парадной дверью, и задыхающийся Самойлов дрожащим от напряжения пальцем настучал код на панели домофона, дважды перепутав при этом цифры.

Гилли рассмеялась.

– Так у вас много поклонников?

Наконец дверь распахнулась, и они втащили Филатова в подъезд, разбудив своим пыхтением и громким шарканьем гулкое эхо, которое шарахалось из стороны в сторону, отскакивая от стен и по спирали поднимаясь вверх по лестничной клетке.

На мгновение Фрэнки вернулась мыслями к упавшим продажам, к злосчастной рецензии, но тут же решительно выбросила из головы и то и другое. Сегодня об этом думать незачем. Она лишь небрежно пожала плечами в ответ.

Кабина лифта к их немалому облегчению оказалась на первом этаже. Они затолкали Филатова в лифт, с огромным трудом пресекая его поползновения разлечься на полу, и костлявый, шляпа которого нелепо сбилась на одну сторону, локтем нажал на кнопку четвертого этажа.

– Уверена, что много, – сказала Гилли, и ровно в ту же секунду приглушили свет.

– Черт, – сказал он, – ну и работенка. Зато Понтиак будет доволен. Если удастся подписать этого быка на дело, у нашего Понтюши одной головной болью станет меньше. А нам это с тобой, господин литератор, зачтется.

– Нет времени рассказывать, – со смешком ответила Фрэнки, чувствуя, что алкоголь делает свое дело – тело становится легче, кажется, его можно сбросить и воспарить. Такой уж у шампанского эффект. Жидкое волшебство – так его назвала мама однажды под Рождество, много лет назад, когда Фрэнки была еще совсем ребенком. Она усилием воли сдержала навернувшиеся слезы. Вот и еще один эффект шампанского. Свет снова потускнел. – Пора в зал, – с трудом выговорила она, поспешно отвернувшись.

– Зачтется, зачтется, – пропыхтел Самойлов. – Только я не пойму, что это ты ко мне в напарники лезешь? Тоже мне, коллега выискался! Я с такими, как ты, сроду на одной доске не стоял, заруби это на своем длинном носу!

– Сроду, может, и не стоял, зато теперь стоишь, – резонно заметил костлявый. – Да ты не пыжься так, а то ненароком в штаны навалишь. Знаешь, как один такой сам себя обманул? Не знаешь? Так я тебе скажу. Хотел человек воздух посильнее испортить, да не рассчитал маленько и обгадился при всем честном народе. Так что успокойся, Вальтер Скотт. Ты мне нужен ровно столько же, сколько я тебе. Я таких, как ты, в детстве по стенкам размазывал. Эх, вернуть бы те времена!

Вторая половина представления, как это часто бывает, пролетела быстро. Сильнее всего Фрэнки впечатлила ария леди Макбет – полнокровные переливы ее голоса эхом разносились по залу, а во время кульминации все зрители будто бы разом задержали дыхание. Любить леди Макбет казалось едва ли не пошлостью, но Фрэнки любила ее всей душой и во время знаменитой сцены во сне невольно подалась вперед, будто надеялась, хоть немного приблизившись к солистке, разобрать слова или, скорее, по-настоящему почувствовать их. Певица была одета в простое черное платье с рукавами до самого пола – кроваво-красными от запястий. Эффект был ошеломляющий. Фрэнки точно знала, что это впечатление останется с ней надолго.

– В первой редакции этой арии вообще не было[28], – прошептала Гилли ей на ухо, когда сцена закончилась.

– Размечтался, – проворчал Самойлов.

Фрэнки, не веря своим ушам, покачала головой. Верди просто дурак, если думал, что леди Макбет можно отодвинуть на второй план.

По дороге из театра Гилли была на удивление молчалива – верно, обе слишком углубились в собственные мысли. Сколько Фрэнки ни твердила, что вполне способна найти дорогу самостоятельно, новая знакомая настояла на том, чтобы проводить ее до дома. По правде говоря, Фрэнки была рада компании. Ночью улицы Венеции казались зловещими, а сегодня к этому примешивался еще и нелепый страх, будто из-за угла вот-вот покажется хор ведьм, манящих к себе крючковатыми пальцами. Взглянув исподтишка на молча шагавшую рядом Гилли, Фрэнки поняла, что не так ей и важно, были они знакомы прежде или нет. Может, та просто ошиблась – видела Фрэнки где-то в Лондоне или узнала по фотографии на обложке, – совершенно невинная оплошность, которую слишком долго объяснять.

– Вот то-то и оно. Работа есть работа, а кто кому нравится – дело десятое. Мне с тобой, в конце концов, детей не крестить.

У входа в палаццо она замешкалась, размышляя, не пригласить ли Гилли зайти, невольно возвращаясь мыслями к той минуте, когда вытаскивали из канала бездыханное тело несчастной женщины. Впрочем, сейчас не время для дурных воспоминаний, незачем портить прекрасный вечер.

– Боже упаси! – сказал Самойлов.

– Спокойной ночи, Гилли, – сказала она, заходя во двор. – Спасибо за приглашение.

– Спокойной ночи, Фрэнсис, – бросила ей вслед Гилли.

Той ночью Фрэнки отправилась в постель счастливая и хмельная – еще плескалась в желудке порция виски, выпитая перед сном. Впервые за долгое время она была довольна жизнью, чувствовала, как ослабевает тугой, колючий узел в груди.

Кабина наконец остановилась на четвертом этаже, и процессия, со стороны напоминавшая скульптурную композицию какого-нибудь заядлого баталиста, шаркая, спотыкаясь, изрыгая невнятную брань и истекая трудовым потом, добралась до отделанных красным деревом стальных дверей одной из двух выходивших на площадку квартир. Самойлов принялся шарить по карманам в поисках ключа. Костлявый некоторое время боролся с удвоившейся тяжестью, но вскоре понял, что его потуги приведут лишь к тому, что вместо одного упадут двое, и выпустил свою ношу. Филатов рухнул на выложенный каменными плитками пол, как тонна кирпичей, пробормотал что-то невнятное и затих, широко раскинув руки и ноги.

Глава 8

Замок со щелчком открылся. Самойлов распахнул дверь, и словно в ответ на это в прихожей вспыхнул свет.

Незадолго до полуночи ее разбудил шум в палаццо. Открылась дверь, что-то оглушительно грохнуло. Фрэнки резко села на кровати. Это уж точно не геометра, разве только он заблудился спьяну и, вместо того чтобы пойти домой, явился сюда. Впрочем, вряд ли такое возможно. Мария давно ушла домой – жила она, как выяснилось, на острове Бурано, – а Фрэнки по-прежнему понятия не имела, по какому номеру в Италии полагается звонить в чрезвычайной ситуации.

Она несколько раз моргнула, вглядываясь в темноту. Села в постели, осмотрелась в поисках хоть чего-то, годившегося для самозащиты, – и тут внизу снова раздался грохот.

– Что происходит? – поинтересовался недовольный женский голос.

На этот раз ближе.

Она опустила ноги на пол и, мысленно проклиная деревянные половицы, отзывавшиеся скрипами и стонами на каждый шаг, стала подбираться к камину – точнее, к старинной кочерге, которую приметила на перепачканных золой каменных плитах.

Костлявый ухмыльнулся: обладательницу голоса можно было понять. Не каждая женщина стерпит, когда муж является домой под утро с двумя дружками, один из которых похож на жертву зверского убийства, хотя всего-навсего немного не рассчитал свои силы в процессе “культурного отдыха”. Но когда подобные номера выкидывает лысый брюхатый любовник, это может довести до белого каления даже ангела.

Снизу, постепенно приближаясь, зазвучали приглушенные голоса.

Насколько было известно костлявому, содержанка писателя Самойлова ангелом не была.

Фрэнки схватила кочергу и, занеся ее над головой, медленно двинулась к двери.

– Подожди здесь, – через плечо бросил ему Самойлов и исчез в квартире.

Кто-то приближался к спальне – в тишине отдавались шаги, гремела кованая лестница.

Дверь за ним закрылась. Костлявый несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы восстановить дыхание, привалился плечом к стене и неторопливо закурил, с интересом разглядывая распростертое на плиточном полу бесчувственное тело.

Прежде чем она успела как следует приготовиться, собраться с духом, дверь распахнулась, на пороге возникла тень…

И незваный гость прыснул со смеху.

– Лежишь? – спросил он с непонятной интонацией. – Ну, лежи, лежи, если тебе так удобнее. Козел ты, конечно, Инкассатор. Мог бы хоть немного ногами пошевелить, а не висеть, как стариковская мошонка между ног. Да что с тебя возьмешь?

Комнату залил яркий свет, Фрэнки на мгновение ослепла.

Лежавший на полу человек ничего не ответил, продолжая дышать глубоко и размеренно, как мощный насос. Через пару минут замок снова щелкнул, дверь беззвучно приоткрылась, и вышедший из нее Самойлов помог костлявому волоком втащить Филатова в квартиру. Они проволокли его по длинному коридору, где его старая куртка легко скользила по гладкому паркету, втащили, сминая толстый персидский ковер, в гостиную и с дружным стоном немыслимого облегчения взвалили на диван.

– Я понимаю, что со мной не всегда просто, дорогая, но разве это повод для убийства?

– Сук-кин кот, – вытирая влажный лоб, выдохнул Самойлов. – Тяжеленный, зараза! Останешься с ним до моего прихода. Говори что хочешь, но сделай так, чтобы он меня дождался. Только драться с ним не вздумай, все мне тут переломаете. Если до этого дойдет, пусть лучше уходит к чертям собачьим.

Снова раздался смех – густой, глубокий и такой знакомый, что у Фрэнки екнуло сердце.

– Этого ты мог бы и не говорить, – заметил костлявый, с удобством располагаясь в глубоком кресле.

На нее, скрестив на груди руки, лукаво глядела Джек.

– Она, – Самойлов кивнул в сторону спальни, – вам мешать не будет. Тут я все уладил. Но чтобы ты ее пальцем не тронул! Сам не трогай и ему не позволяй.

– Ты меня напугала до полусмерти, – сердито, но с невольной улыбкой сказала Фрэнки, садясь на кровать рядом с подругой – как была, в одной ночнушке.

Тонкие бескровные губы костлявого медленно раздвинулись в издевательской улыбке. Он снял свою шляпу, аккуратно положил ее на краешек вычурного резного комода и после этого сказал, пародируя Самойлова:

Она до сих пор дрожала и не выпускала из рук кочергу, точно сомневаясь, не появится ли повод пустить ее в дело. Что до Джек, та была одета совершенно как всегда, то есть безупречно: идеально выглаженный костюм в клетку, на руках перчатки коричневой кожи. Трудно было поверить, что в Венецию она сошла не со страниц модного журнала, а с трапа набитого пассажирами самолета.

– Боже упаси!

Самолета (это слово Фрэнки мысленно произнесла со всем презрением, на какое была способна), в который Джек села, не удосужившись даже предупредить о своем приезде.

* * *

– Мы честно старались не шуметь, но вылезти из гондолы среди ночи – задачка не из простых, – рассмеялась Джек. – Как и найти гондолу, если уж на то пошло.

Когда костлявый, заперев за Самойловым дверь и сняв в прихожей свой тяжелый кожаный плащ, вернулся в гостиную, Филатов уже сидел на диване, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди. Вид у него был слегка усталый, но совершенно трезвый, а взгляд, которым он встретил костлявого, не предвещал ничего хорошего. Встретившись глазами с Инкассатором, костлявый невольно содрогнулся от неприятных воспоминаний. Он чувствовал себя неуютно, несмотря на полный джентльменский набор, разместившийся в его карманах и за поясом брюк: пистолет “ТТ”, пружинный нож оригинальной зековской выделки с острым, как бритва, лезвием и тяжелый хромированный кастет американского производства с отверстиями для пальцев и со страшными треугольными шипами на рабочей стороне, Все это было хорошо и даже расчудесно, но не могло служить гарантией безопасности, когда дело касалось Инкассатора.

– Мы? – переспросила Фрэнки, тут же решив, что имеет полное право на нее разозлиться. Мало того, что напугала до полусмерти, так еще и явилась не одна.

– Да, мы, – ответила та, поджав губы.

Стараясь ничем не выдать себя, странный знакомый Самойлова жестом призвал Юрия к молчанию и плотно прикрыл дверь, ведущую в прихожую. После этого он занял полюбившееся ему место в глубоком кожаном кресле, закурил и дружелюбно предложил:

– Не знала, что он тоже приедет, – солгала Фрэнки.

– Поговорим? Не знаю, как ты, а лично я рад видеть знакомое лицо.

– Дай сюда эту штуку. – Джек выхватила у нее кочергу с таким видом, словно готовилась к рукопашной. – И не ври, все ты знала.

– А вот я по твоей харе совсем не соскучился, майор, – непримиримо сказал Филатов. – И как у тебя наглости хватило после всего, что было, снова показаться мне на глаза?

Пришлось сдаться. Никому, кроме Джек, она не простила бы подобного тона, и обеим это было прекрасно известно. Фрэнки тяжело вздохнула.

Тот, кого Юрий назвал майором, брезгливо поморщился.

– И где же он запропастился?

– Давай без мелодрамы, – попросил он. – Я знаю, бывают люди, которых хлебом не корми, только дай попереживать по поводу чьей-нибудь загубленной любви, но для меня от всего этого за версту разит дешевкой и враньем.

Джек вернула кочергу на законное место у камина.

– Стоп, майор, – перебил его Юрий. – Если ты хочешь, чтобы у нас состоялся хоть какой-то разговор, давай договоримся о терминах.

– Леонард? Наверное, готовится ко встрече с тобой – ищет, чего бы выпить покрепче.

– Разберемся по понятиям, – устало перевел майор.

Фрэнки откинулась на подушки.

– Неужто я настолько жуткая мегера?

– Вот именно. Я не собираюсь говорить с тобой о любви, дружбе, вере в людей и прочих вещах, о которых взрослые люди в наше время вспоминают только тогда, когда их детишки садятся на иглу. Я говорю о заложнице, которую ты спокойно оставил в руках у Графа и которую позволил застрелить уже после того, как я ее оттуда вытащил. Я, черт бы тебя побрал, говорю о четырех с половиной миллионах баксов, за которые полегло столько народу и которые все равно уплыли в руки бандитов, потому что счет, видите ли, был номерной.

– Чудовищная. И не делай вид, будто сама не в курсе. – Джек улыбнулась. – За это я тебя и люблю. Давай-ка надевай халат и пойдем вниз, выпьем втроем.

– А я тебе еще тогда говорил, – перебил его майор, – отдай нам Графа и деньги и можешь быть свободен. Нам! А ты вместо этого покрошил Графа вместе с охраной в капусту, а деньги, как последний идиот, торжественно отнес в банк, откуда их мог забрать только тот, кто знал номер счета. А все почему? Все потому, что кто-то, видите ли, не хотел пятнать себя сотрудничеством с милицией.

– Ночь на дворе, – возразила было Фрэнки.

– Ничего подобного, – возразил Юрий. – Потому, что милиция привыкла загребать жар чужими руками и приезжать на место перестрелки как раз тогда, когда трупы уже остыли, а все живые расползлись кто куда.

– Никакая не ночь, всего лишь поздний вечер, – парировала Джек, направляясь к двери. – К тому же я тебя знаю. Если сразу не выйдешь поздороваться, всю неделю будешь дуться и прятаться от нас обоих.

Майор немного помолчал, сосредоточенно дымя сигаретой и равнодушно роняя пепел на инкрустированный слоновой костью столик, а частично на пушистый ковер.

– А я ей говорил, давай подождем до утра, – сообщил Леонард, едва они шагнули в гостиную.

– А ты повзрослел, – заметил он наконец. – Пару месяцев назад ты бы прямо с порога засветил мне между глаз, и на этом наш разговор закончился бы.

Джек метнула в его сторону сердитый взгляд.

Юрий невольно хмыкнул.

– Предатель. Не было такого.

– Морда-то зажила? – спросил он.

– Ты как здесь вообще оказался? – спросила Фрэнки, устроившись с ногами на одном из диванов. И сделала вид, что не заметила, как уставилась на нее Джек.

– К дождю ломит, – ответил майор, и непонятно было, шутит он или говорит всерьез.

– И тебе не болеть, – поприветствовал ее Леонард, поставив на ближайший столик полный стакан.

– Я что-то не пойму, Разгонов, – поинтересовался Юрий, – на кого ты теперь работаешь? На Понтиака или на свою контору?

– О, премного благодарна, – с нарочитой учтивостью отозвалась Фрэнки, а когда Джек возмущенно фыркнула, тайком ему подмигнула.

– “Понтиак” – это же, кажется, марка автомобиля? – с невинным видом уточнил Разгонов. Юрий опустил руки, снял правую ногу с левой, готовясь встать. – Тихо, тихо! Ты что, шуток не понимаешь? Хозяин же не велел мебель ломать!

– Вы двое в могилу меня сведете, – заявила Джек, усаживаясь на второй диван и скидывая туфли.

– Шутки, – Юрий с отвращением скривил губы. Не хочу я с тобой шутить, Разгонов. Не хочу и не буду. Если бы я знал, что это все твоя затея, дал бы этому Георгиевскому кавалеру в рыло прямо на пороге ментовки и пошел бы куда глаза глядят.

– Возможно, зато с нами не соскучишься. – Фрэнки, смеясь, поднесла стакан к губам. Только Леонард делал «негрони» ровно так, как ей нравилось – побольше вермута, поменьше всего остального. Как-то раз он даже спросил, почему бы ей в таком случае не пить вермут неразбавленным, но в ответ получил лишь укоризненный взгляд. Хотя, если говорить начистоту, идея была неплохая.

Майор Разгонов вдруг сделался серьезным, даже мрачным.

С Леонардом ей было непросто, но общая любовь к Джек свела их вместе. Мало-помалу Фрэнки смирилась с его присутствием, пусть и не с жуткими кардиганами, к которыми он питал необъяснимую слабость, – вот и сегодня на нем был типичнейший экземпляр, с замшевыми вставками и узорчиком зигзагами. Так или иначе, Леонард любил Джек, это было видно невооруженным глазом, а Джек, по причинам, остававшимся для Фрэнки загадкой – тем более неразрешимой оттого, что подруга была на добрых несколько дюймов выше мужа, – отвечала ему взаимностью. Поначалу Фрэнки была страшно уязвлена, что ее променяли на такого несуразного коротышку, но в конце концов не устояла перед его очевидной преданностью Джек.

– Давать Самойлову в рыло не советую, – сказал он. – Ни при каких обстоятельствах. Ты меня понял, старлей? Ни при каких! Он неприкасаемый. Он может поносить тебя, твоих друзей, твоих родителей, он может размахивать перед твоим носом своим дурацким пистолетом, он может, черт возьми, делать все, что взбредет в его тупую лысую башку, но ты его не трогай. Если тебе жизнь дорога, лучше даже к нему не прикасайся. Не дай Бог, ненароком поцарапаешь.

– Итак? – Джек сверлила ее таким пристальным взглядом, точно намеревалась просверлить дыру.

– И что?..

Фрэнки лишь вздернула брови:

Юрий был слегка заинтригован. Разгонов говорил слишком эмоционально для человека, который, по его же собственным словам, терпеть не мог мелодрамы и жил только рассудком.

– Да?

– Может быть, ничего, – ответил майор. – Это если повезет. А если не повезет, подохнешь как собака, и никакие доктора тебе не помогут.

– Мне что, клещами из тебя все вытягивать? Рассказывай, как ты?

– Екалэмэнэ, – сказал Юрий, – как вы мне все надоели со своими страшилками! И не пудри мне мозги, майор. Ты заметил, что очень ловко ушел от ответа на мой вопрос?

Леонард как бы невзначай повернулся к ним спиной, явно пытаясь, отметила про себя Фрэнки, создать хотя бы иллюзию разговора один на один.

– А я не обязан отвечать на твои вопросы. – Разгонов ухмыльнулся, обнажив длинные желтоватые от никотина зубы. – Кто ты такой, чтобы я перед тобой исповедовался? Ты на себя-то посмотри! Он, видите ли, комедию ломает, как какой-нибудь Джеймс Бонд задрипанный, а я должен его по лестницам таскать! Ты мне можешь объяснить, зачем тебе это понадобилось?

– Я в порядке, – ответила она и добавила, уловив сомнение в глазах Джек: – Честно. По крайней мере, была в порядке. А потом вы вломились ко мне среди ночи, и меня чуть удар не хватил от страха. – Она было засмеялась, но вышло как-то бесцветно, неубедительно.

– Запросто, – ответил Юрий. – Очень мне было интересно, что этому Льву Толстому от меня нужно.

– Время-то еще детское, – в своей обычной шутливой манере отозвалась Джек. – Но мне правда жаль, – продолжила она тихо, не отводя взгляда, – если я тебя напугала. – Она пристально смотрела на Фрэнки, ища чего-то в ее лице, пока та не отвернулась.

– Он и сам толком не знает, что ему от тебя нужно, – заявил Разгонов. – Этот деятель искусства вроде ежика в тумане – идет, куда пошлют, делает, что скажут. Просто находка для любого, кому нужно подставное лицо.

– Как добрались? – спросила она, чтобы переменить тему.

– Например, для Понтиака, – вставил Юрий.

Джек выдержала короткую паузу, давая понять, что ее так просто не проведешь, а затем ответила:

– Ты-то откуда знаешь про Понтиака?

– Скучно. Не думаю, что ты захочешь про это слушать.

– Знаю. Один тип предлагал за его голову хорошие бабки.

– Вот и зря, – с улыбкой ответила Фрэнки. – Обожаю скучные истории на ночь, отлично помогают заснуть.

– И ты, конечно, отказался. Так дураком и помрешь, Инкассатор. Шлепнул бы этого жирного урода, получил бабки, и всем было бы хорошо.

Джек рассмеялась, и тревога, сквозившая в выражении ее лица, начала понемногу отступать. Фрэнки на мгновение умолкла, не решаясь заговорить снова, опасаясь опрометчивым вопросом, который вертелся на языке, испортить едва завязавшуюся беседу, но все же, не дав себе времени передумать, рискнула:

– И это говорит майор ОБОПа!

– Но лучше расскажи мне, чем ты была так занята в Лондоне.

Юрий встал и, разминая ноги, прошелся по гостиной. Комната была обставлена роскошно, но, на вкус Филатова, чересчур кричаще. Вычурный, весь в округлых выступах и резных финтифлюшках, сработанный под старину комод красного дерева плохо вязался со стеклопакетами и вертикальными жалюзями на окнах, а дорогие обои совершенно не попадали в тон пушистому ковру. Тем не менее чувствовалось, что в обстановку вложены очень большие деньги, и Юрий решил, что литература – весьма доходное занятие.

Джек с Леонардом переглянулись. Вот оно, подумала Фрэнки. Так и знала, что-то здесь нечисто, благотворительность и семейные неурядицы ни при чем, обычными отговорками Джек не отделаться – не в этот раз. Леонард кашлянул, прочищая горло.

На комоде, рядом с серебряной шкатулкой, стоял фотопортрет Самойлова в тяжелой и безвкусной бронзовой рамке. Фотография была украшена какой-то дарственной надписью, но Юрий не стал подходить поближе, чтобы прочесть ее: все, что было связано с Самойловым, вызывало у него только раздражение. Больше всего Юрию хотелось повернуться и уйти, но майор Разгонов, похоже, собирался сказать что-то еще, и Филатов решил дослушать.

– Фрэнки, дорогая, когда у тебя будет свободная минутка, нам нужно поговорить.

– Ладно, майор, – сказал он, останавливаясь перед креслом и стараясь не рассмеяться при виде того, как Разгонов вжался в мягкую кожаную спинку, – кончай темнить. Это все неспроста, и ты здесь не случайно. Тебе ведь от меня что-то нужно – тебе и твоей вонючей конторе. Так почему бы тебе не сказать прямо и открыто, чего вы от меня хотите?

– Хорошо, – осторожно отозвалась она. – А сейчас мы разве не этим заняты?

Леонард ненадолго замешкался.

Разгонов сделал оскорбленное лицо: приподнял брови, выпятил нижнюю губу и наморщил длинный хрящеватый нос, словно собираясь чихнуть. Зажатая в передних зубах сигарета при этом задралась кверху, как дымящийся ствол зенитного орудия. Она была почти целой, и Юрий, как ни старался, не смог припомнить, когда Разгонов успел ее зажечь. Раздавленный окурок той, которую майор курил в начале разговора, лежал на инкрустированной крышке журнального столика.

– Я имею в виду, нам с тобой, наедине. По поводу той истории в Лондоне.

– Почему это моя контора вонючая? – обиженно осведомился он.

– А-а, – в растерянности выдохнула Фрэнки.

– Протухла, наверное, – пожав плечами, ответил Юрий. – Кончай валять дурака, майор. Скоро мне все это надоест, я дам тебе по уху и уйду отсюда к чертовой матери.

– Ты только не волнуйся. – Губы Леонарда растянулись в некоем подобии ободряющей улыбки. – Ничего серьезного, обещаю.

– И куда же ты пойдешь? – насмешливо спросил майор. – Домой? Очень умно, особенно после того, как ты пытался достать Умара. Вы ведь были соседями, если я не ошибаюсь? Или снимешь номер в гостинице “Россия”?

О чем шла речь после этого, Фрэнки почти не понимала. Очевидно, что Леонард солгал: если уж ему потребовалось разговаривать с глазу на глаз – а такая перспектива, надо полагать, ни у кого из них восторга не вызывала, – значит, дело и впрямь серьезное. Ну и пусть, сказала она себе, взглянув на подругу. Джек приехала. Нечего киснуть. Допив остатки «негрони», она подняла бокал, намекая, что не прочь повторить, и снова присоединилась к разговору.

Юрий вспомнил драку на вокзале и свой пустой бумажник и с неохотой признал, что Разгонов прав: идти ему некуда.

Через некоторое время Леонард отправился спать, а Джек, пообещав не засиживаться долго, осталась в гостиной с Фрэнки. Они допивали последнюю порцию виски, прижавшись друг к другу под кашемировым покрывалом, на которое Фрэнки наткнулась во время очередной уборки в палаццо.

– Ладно, – продолжал Разгонов. – Мне действительно нужно многое тебе сказать, а от ночи, считай, ничего не осталось, так что нет смысла ходить вокруг да около. Ты совершенно напрасно катишь бочки на нашу контору. У нас просто рук не хватает на все. Чикаго тридцатых годов по сравнению с нынешней Москвой – просто детская площадка, и гангстеры тамошние против наших теперешних воротил – детишки в коротеньких штанишках. Делаем что можем и как умеем, но этого, само собой, мало…

– Господи, ну и стужа здесь, с ума сойти можно, – жаловалась Джек, хотя Леонард незадолго до ухода развел в камине огонь. – Успела забыть, как холодно бывает в Венеции. – Она поплотнее закуталась в покрывало. – Как тебе здесь, нравится?

– Ближе к делу, – перебил его Юрий, снова усаживаясь на диван. – Нечего из меня слезу выжимать, все равно не получится. Не жалко мне вас, ребята, ни капельки. Если работаешь – работай, а не получается – иди на стройку кирпичи класть. А если руки не тем концом вставлены, шагай прямиком на паперть. Кепку с милостыней небось удержишь. Только кто тебе такому подаст? Вот если тебя немножко покалечить…

– В Венеции? Я, вообще-то, уже бывала на континенте. Еще девчонкой.

– Калечить ты умеешь, – проворчал Разгонов. – А вот соображать ни в какую не хочешь! Я тебя за это не осуждаю. Понятно, что размышлять на эти печальные темы – неприятно. Что я, не человек? Мне тоже хочется жить спокойно: ни за кем не охотиться, ни от кого не прятаться, с сыном на рыбалку ездить. Я семью свою месяцами не вижу, хоть и живем в одном городе. Легенда – штука жестокая. Я сейчас уголовник, рецидивист, вся моя семья за проволокой”. Впрочем, тебе это неинтересно. В общем, у нас с коллегами родилась одна идея. Понтиак – фигура заметная, сидит крепко, не выковыряешь, и посадить его, если по закону, не за что…

– Знаю, но в юности все кажется прекрасным. Я не раз возвращалась в места, о которых с детства хранила самые радужные воспоминания, и обнаруживала, что не все так чудесно, как мне помнилось. Порой до слез разочаровывалась.

– Понятно, – сказал Юрий. – Я пас.

– Пока что, – сказала Фрэнки, осушив стакан, – я под впечатлением.

– Почему пас? – начал злиться Разгонов. – Мы здесь, дорогой ты мой, не в покер играем! Он пас! Позволь спросить, почему?

– Brava! – воскликнула Джек. – Знаешь, годы идут, а Венецию я люблю не меньше прежнего, особенно осенью, несмотря на собачий холод и вечно заледеневшие пальцы. Отчасти виню в этом Генри Джеймса.

– По кочану. Что, в России киллеров мало?

– Я в школе обожала «Крылья голубки», – вздохнула Фрэнки.

– Хороших – мало. И потом, их искать надо, а ты под рукой.

– Как же иначе. – Джек прищурилась. – Хотя подозреваю, что не бедняжке Милли ты сочувствовала.

– Слушай, – сказал Юрий, – а тебя не Умар послал?

– Вот еще, – возмутилась Фрэнки. – Кейт рискнула всем ради любимого мужчины, а в итоге ничего не вышло, потому что он оказался сентиментальным дурачком, влюбленным в призрак. Даже имени его не помню, так он меня раздражал.

– Умар? Ах, Умар! Об Умаре я собирался поговорить позднее, но если ты настаиваешь…

– Нет, – сказал Юрий, – я не настаиваю. И вообще, знаешь что, майор? Пошли вы все к дьяволу! Надоело, Что вы все время ко мне лезете, цепляетесь, как блохи на собаку? Неужели нельзя оставить человека в покое?

– «Мы никогда не будем такими, как прежде»![29] – провозгласила Джек, вытянув одну руку в сторону, а вторую прижав к сердцу. – Или как там было?

– Что-то вроде того, – расхохоталась Фрэнки.

– Вот чудак! – воскликнул Разгонов. – Да кто к тебе цепляется? Ты же сам постоянно лезешь не в свое дело. Кто тебя просил с чеченцами заедаться? Кто тебя гнал в этот ваш дурацкий профсоюз? Кто, в конце концов, тебя заставлял Умара у понтиаковых отморозков отбивать? Ну, скажи мне, кто виноват, что ты такой идиот? Семья? Школа? Армия? Миллионы людей сидят себе тихонько как мыши, ничего не видят, ничего не слышат, ничего не знают. Один ты корчишь из себя ангела мщения, а потом верещишь: оставьте меня в покое!

Лежа в постели, прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу, Фрэнки улыбалась. На душе теплело от мысли, что друзья рядом, что она не одна. Впрочем, в последние дни одиночество не казалось таким уж острым – благодаря Гилли. Несмотря на некоторую нарочитость в поведении девушки, волей-неволей приходилось признать: в ее компании как минимум не заскучаешь. Если уж на то пошло, прошлым вечером, ненадолго изменив собственной сварливой натуре, Фрэнки даже смогла получить немалое удовольствие.

– Да пошел ты со своей правдой, – сказал Юрий. – Ты и твои коллеги работать не умеете, вот и вся правда. А когда человек дает в морду бандиту, вы его хватаете за шиворот – не бандита, конечно, а человека – и говорите: либо ты будешь делать за нас нашу работу, либо мы тебя упечем за решетку. Очень удобно. А главное, никакого риска для собственной драгоценной шкуры. Почему бы тебе, к примеру, не пришить Понтиака собственноручно? Страшно? Или закон нарушать не хочется? Вдруг твои коллеги решат, что было бы неплохо малой кровью раскрыть громкую “заказуху”? Майор ОБОПа – наемный киллер, работающий на чеченскую мафию! Здорово, правда? В общем, иди к черту, Разгонов. И учти, что первого, кто ко мне сунется, я спущу с лестницы вверх тормашками, будь это Умар, Маныч, ты сам или твой неприкасаемый литератор.

Этой осенью ее удивляла не только Венеция.

Он встал и резким движением задернул до подбородка “молнию” куртки.

Она удивляла сама себя.

– Самойлова не трогай, – напомнил Разгонов, не делая попытки его удержать. – Учти, я не шучу. У него СПИД.

Юрий на мгновение застыл, переваривая полученную информацию. Губы его дрогнули, словно он собирался что-то спросить, но тут же снова плотно сжались, вытянувшись в прямую линию над твердым квадратным подбородком. Майор Разгонов наблюдал за ним, сидя в глубоком кожаном кресле. Он не добился от Филатова прямого подтверждения того, что именно он спас Умара от людей Понтиака, но Инкассатор не стал возражать, когда майор упомянул об этом, и теперь Разгонов был уверен, что добьется своего. Этот огромный и опасный зверь целиком был в его руках, и оставалось лишь направить его разрушительную силу в нужную сторону. Разгонов не сомневался, что сумеет с этим справиться.

Глава 9

Юрий подошел к дверям, которые вели в прихожую, взялся за вычурную, как и все здесь, бронзовую ручку, но задержался, чтобы задать последний вопрос.

Утром, спустившись на кухню, Фрэнки обнаружила, что стол ломится от всевозможной выпечки: бриошей, буранского печенья в форме буквы «S», крапфенов, а над всем этим изобилием, в роли хозяюшки, только что доставшей противень из духовки, стоит Джек в фартуке.

– Майор, – сказал он, – ты знаешь, как найти Умара?

– Твоих рук дело? – вздернув брови, спросила Фрэнки. – Ты что, сходила в пекарню с утра пораньше?

Разгонов растянул губы в насмешливой ухмылке и развел руками.

– Да, сходила, – сухо отозвалась Джек, снимая фартук и разглаживая ей одной заметную складку на юбке-карандаше. – Представь себе, я и на такое способна.

– Увы, – сказал он. – Умар – сволочь хитрая. Он где-то в Москве, но после того, как на него наехали, его никто не видел. Прячется, надо полагать. Его можно понять, как ты считаешь?

– Кто бы сомневался. – Фрэнки села за стол и потянулась за бриошью. – А значит, ты наверняка в курсе, о чем твой муж так жаждет со мной поговорить.

– Я считаю, что ты врешь, – медленно проговорил Юрий, – но мараться об тебя не стану. Бог тебе судья, Разгонов. Всех, кто мне нужен, я найду сам. И не вздумай попадаться на моем пути.

Вышло, пожалуй, с места в карьер, но что поделать, Джек нечасто теперь застанешь одну. Фрэнки до утра ворочалась в постели, гадая, что у Леонарда к ней за дело – теперь-то, когда савойское недоразумение давно в прошлом. А Джек наверняка расколется, стоит только надавить.

– Сдохнешь, – предупредил Разгонов. – Или сядешь.

Но та лишь протянула Фрэнки чашку кофе.

– Посмотрим, – ответил Юрий и вышел в прихожую. Он прошел прямо к выходу, не глядя по сторонам, и, конечно же, не заметил, что дверь спальни приоткрыта. Когда входная дверь захлопнулась за ним с маслянистым металлическим щелчком, дверь спальни тоже закрылась, и через минуту оттуда послышались глухие сдавленные звуки, похожие не то на придушенный подушкой хохот, не то на рыдания.

– Понятия не имею, честное слово. Своих клиентов он со мной не обсуждает.

Оставшийся в гостиной майор Разгонов вынул из кармана трубку мобильного телефона, сделал короткий звонок и расслабленно вытянулся в удобном кресле, положив ноги на инкрустированный слоновой костью столик. Через несколько минут он уже заливисто храпел, не обращая ни малейшего внимания на яркое сияние пятирожковой хрустальной люстры, висевшей прямо над его головой.

– Даже если речь о твоей ближайшей подруге?

– Тем более если речь о ней, – ответила Джек, глядя ей в глаза. – Поговори с ним сама, Фрэнки. Чем дольше тянешь, тем сильнее нервничаешь.

– Знаю.

Глава 16

– Пообещай мне.

С темного неба снова начала сеяться мелкая водяная пыль, и Юрий поднял воротник, пытаясь припомнить, где оставил кепку и перчатки. Вероятнее всего, они до сих пор лежали на заднем сиденье “Победы”, куда он их бросил, отправляясь на Казанский вокзал.

В глубине двора слегка поблескивала полированными плоскостями небольшая выставка оставленных здесь на ночь бесстрашными хозяевами автомобилей. Одна из этих машин наверняка принадлежала Разгонову, но какая именно? Оставить майора-перевертыша без колес было бы не только удобно, но и приятно. В свое время Юрий наряду с подрывным делом и приемами рукопашного боя владел мастерством угонщиков автомобилей – знал устройство замков, способы запустить двигатель без ключа, основные места, в которых может быть установлена “секретка”. Но с тех пор утекло много воды. Изменились сами автомобили, изменились замки, системы сигнализации и блокировки в общем, решил он, не стоит и пытаться. Кроме того, как определить, который из полутора десятков автомобилей принадлежит Разгонову?

– Обещаю.

По дороге сюда он действительно задремал на переднем сиденье самойловской тачки, и теперь очень смутно представлял себе, в каком районе Москвы находится. Обогнув дом, он нашел табличку с названием улицы и удивленно хмыкнул: отсюда до его дома было не больше часа неторопливой ходьбы по прямой, а до отделения милиции, из которого его вытащил Самойлов, – примерно вдвое ближе. В то же время ехали они сюда почти час, и, значит, Самойлов специально кружил своего полусонного пассажира по городу – играл в казаки-разбойники, как мальчишка. Играл чужими жизнями, боров плешивый, с раздражением подумал Юрий. Он вспомнил самоубийственную манеру Самойлова водить машину и невольно содрогнулся, представив, как тяжелый лимузин с хрустом и скрежетом встает на дыбы в лобовом столкновении с троллейбусом или фонарным столбом, и ядовитая кровь литератора смешивается с его, Юрия, кровью, текущей из многочисленных ран и порезов.

Джек жестом указала на ее запястье:

Он закурил и неторопливо двинулся по улице в сторону своего дома. В этой истории с болезнью Самойлова была какая-то нестыковка. Какой смысл покупать себе ордена и звания, когда жить тебе осталось всего ничего? Какой смысл затевать предвыборную кампанию, когда ты болен чумой двадцатого века и по крайней мере некоторые из твоих знакомых об этом знают? Ближе к выборам тайное обязательно станет явным, и все будет кончено. Зачем ему это нужно? Или…

– Намазала бы чем-нибудь.

Юрий вонзил зубы в фильтр сигареты, почти перекусив его пополам. В голову ему пришла догадка – настолько дикая, что вполне могла соответствовать действительности.

– Да я мазала. – Фрэнки потянула за рукав кимоно, чтобы скрыть вздутые красные пятна от комариных укусов, державшиеся уже несколько недель. – Никакого толку.

Неужели Самойлов сам не подозревает о том, что болен? Как такое может быть? Самойлов не знает, а Разгонов в курсе? А если в курсе Разгонов, значит, в курсе и другие. Это возможно в одном лишь случае: если Самойлова заразили намеренно. Тогда это так или иначе дело рук Разгонова либо Понтиака…

– Не знала, что у тебя такая сильная аллергия.

– Я и сама не знала, но здешним комарам я, видимо, пришлась по вкусу.

Да пусть дохнут, решил Юрий. Пусть душат друг друга, травят, заражают СПИДом, взрывают, стреляют, жгут… Чем их меньше, тем спокойнее. Интересно только, знает ли та женщина, на квартиру к которой привез его Самойлов, о том, что ее спонсор смертельно заразен? Или может быть.., она сама его заразила?

– Хорошо еще, болота осушили после войны, хотя бы малярии можно не бояться.

Юрий даже остановился посреди тротуара, сраженный таким предположением. Неужели на свете бывают такие твари?

Тогда правы все эти заполонившие Россию проповедники, которые круглые сутки верещат о том, что земля – царство дьявола и что конец света не за горами.

Повисшая пауза могла бы показаться вполне непринужденной, но Фрэнки чудились в ней отголоски того жуткого вечера в Лондоне. Про себя она злилась на Леонарда, вздумавшего ворошить прошлое, которое она так отчаянно старалась забыть. Впрочем, не его это вина. Такая у него работа – сообщать о любых новостях. Что, если та женщина передумала, решила все-таки подать в суд? От одной мысли кровь отлила от лица.

Он закурил еще одну сигарету и провел ладонью по мокрому лбу, собирая с него дождевые капли.

– Фрэнки?

Во все времена были люди, сознательно распространявшие чуму, отравлявшие колодцы и посвящавшие свою жизнь разработке новейших видов оружия массового поражения. В том, что кто-то мстил всему миру за медленно пожиравшую его болезнь, не было ничего удивительного, и умом Юрий вполне мог понять женщину, решившую вместе с собой отправить на тот свет этого плешивого тупого кобеля.., а скорее всего, множество таких вот плешивых, беспринципных, богатых кобелей. Но было одно “но”, не дававшее ему покоя и заставлявшее жалеть, что поленился сделать два шага, подойти поближе к комоду и прочесть дарственную надпись на фотографии. Что там было написано? “Пупсику от лапсика?” “Хрюшечке от кабанчика?” Или… “Тане от Аркаши”?..

Поймав на себе пытливый взгляд Джек, она попыталась улыбнуться:

Он попытался прогнать эту мысль, но было поздно: она уже проникла в его сознание, как ядовитое семя, укоренилась там и дала прочные ростки. Некстати пришедшее на ум слово “спонсор” дало толчок и без того готовой обрушиться лавине, и теперь Юрий судорожно барахтался, пытаясь выбраться из-под тяжести этого прозрения.

– Все в порядке. Я знаю, что ты обо мне беспокоишься, но я правда неплохо проводила время, пока тебя не было. – И добавила, рассчитывая перевести разговор в другое русло: – Накануне вашего приезда, между прочим, ходила в оперу.

Джек глотнула кофе.

Она говорила о том, что ее спонсор неизлечимо болен, но сам об этом не подозревает. Она повторяла это раз за разом, словно пытаясь что-то объяснить ему, на что-то намекнуть, а он, кретин, ничего не понимал и с тупым упорством повторял одно и то же: “Останься”. Он видел, что она хочет остаться, и никак не мог взять в толк, что ей мешало. Господи, да ясно же, что это было: остатки человечности и нежелание причинить ему вред.

– Сама по себе?

Чушь, сказал он себе в последней попытке выбраться из-под обвала. Этого просто не может быть!

– Нет, с одной девушкой, Гилли. Я тебе про нее рассказывала.

Но память услужливо подсунула ему картинку из казавшегося теперь таким далеким, почти придуманным, лета: песчаный берег реки, музыка, запах жарящегося над углями мяса, чей-то пьяный смех и Таня, уходящая от него в обнимку с едва стоящим на ногах Георгиевским кавалером и лауреатом литературной премии Самойловым… Вот тогда она его и заразила, с беспощадной ясностью понял Юрий. Тогда и кончилась его литературная и политическая карьера, а он, чудак, до сих пор ничего не знает.

– Это не та, с которой вы то ли были, то ли не были знакомы раньше?

Значит, там, в этой дорого и безвкусно обставленной квартире, всего в двух шагах от него, за тоненькой гипсовой перегородкой, которую он мог бы проломить кулаком, на всем протяжении его утомительного разговора с Разгоновым была Таня. Может быть, она даже слышала каждое слово. Может быть…

– Она самая. Кстати, домой я вернулась едва ли за час до того, как вы вломились. Подумала даже, не соседи ли наконец-то пришли знакомиться.

Джек эта невинная шутка явно насторожила.

Он снова остановился, раздираемый дилеммой: с одной стороны, ему хотелось вернуться, пересчитать зубы Разгонову, взять Таню за руку и навсегда увести ее прочь от этого кошмара. Но гораздо практичнее казалось другое – добраться до дому и поискать по углам подслушивающее устройство, которое вполне могла установить Таня, если она и впрямь работала на Понтиака, как когда-то на Графа.

– Фрэнки, я же говорила…

Он успел выкурить две сигареты, прежде чем все-таки повернулся и уверенно зашагал к своему дому. Юрий решил играть по правилам, которые навязывали ему противники: никакой жалости, никаких слез и розовых очков – только ненависть и холодный расчет. Но всю дорогу, шаг за шагом удаляясь от Таниной квартиры, он представлял себе, как входит в гостиную с пушистым ковром, сбрасывает с резного комода фотографию Самойлова, сжимает в ладони тонкую безвольную кисть ее руки и спокойно говорит:

– Да-да, говорила, – перебила ее Фрэнки. – А я тебе говорю, что Мария ошибается – в соседней квартире точно живут. Скоро сама все увидишь. И будешь вынуждена признать, что я права. – Она встала и потянулась к буфету. – А теперь давай я тебе покажу одну штуку, которой научилась у итальянцев. – Вытащив с полки бутылку, она щедро плеснула самбуки в кофе сперва себе, а затем Джек.

\"Пойдем”. Существуют меры предосторожности, и они могли бы провести вместе месяцы, годы, а может быть, и всю жизнь. Кто знает, может быть, через полгода какие-нибудь американцы, а то и полуголодный химик из Екатеринбурга или Костромы – кто угодно! – откроют новое лекарство, и через пару лет СПИД будет не страшнее гриппа? Ведь бывают же чудеса на свете!

Та с сомнением поднесла чашку к губам.

– Анис, – сообразила она через пару мгновений. – Знаешь, не так уж плохо. – И сделала еще глоток, на этот раз куда охотнее. – Как новый роман, двигается?

Он вспоминал ее улыбку, волосы, руки, глаза, и никак не мог поверить, что это – лицо смерти, мало чем отличающееся от черного трафарета в виде черепа, который когда-то любили наносить на дверцы трансформаторных будок, Махмуды, умары, понтиаки и разгоновы отошли на второй план – это были неодушевленные явления природы наподобие дождя или гололеда, и Юрий просто не мог заставить себя волноваться по их поводу. В подсвеченной сиянием ртутных фонарей тьме перед ним маячило лицо Тани, на которое накладывались отпечатки других лиц: желтые волосы Лены Арцыбашевой, пухлые губы и щеки с ямочками, принадлежавшие жене Валиева Ольге, забавно торчащие косички его дочери Машки.,.

Перед глазами у Фрэнки возникла стопка исписанных листов, растущая день ото дня, и она замешкалась, сомневаясь, стоит ли о ней упоминать. Но затем лишь дернула плечами – врать подруге она не хотела, но и правду сказать не решилась. Пока не время, еще слишком рано.

Все-таки я пьян, подумал Юрий. И еще: надо бы зайти к Валиевым, посмотреть, как они там. Уже неделю не был, а им одним тяжело… Только как пойдешь с пустыми руками? И что это за жизнь такая?!

– Ты у нас за Гарольда сегодня?

– Не переживай, вдохновение вернется, – заверила ее Джек, макая в кофе буранское печенье. – Просто нужно набраться терпения.