Да еще напоследок в благородную сыграла. Хотя запросто могла ее сдать.

В итоге ни эффекта неожиданности, ни красивой сцены. А убивать соперницу Лариса была не готова. Не потому, что добрая. Из-за сыновей. Каково мальчишкам будет, если ее посадят?

Собственная гордость уязвлена максимально. Восторжествовать над соперницей не удалось. Взломать «умный дом» – тоже.

Что оставалось?

Только убегать и пока что зализывать раны.

Ну а потом она решит, как поступить дальше.

Но худеть – для Макса! – и танцевать для него стриптиз Лариса точно не станет никогда!

Девять лет назад

Семья Томских покидала Москву. Навсегда.

Михаила сей факт почти не волновал. Зато Кнопка с Леночкой прощались с городом – азартно, увлеченно, со вкусом. То в зоопарке они, то на ВДНХ, то на Воробьевых горах. В последний раз. То есть, конечно, в крайний.

А сегодня вечером в Большой театр собирались.

Юная Леночка перебрала с десяток пар туфель – чтобы обязательно подходили к платью. И даже накрасила себе ногти. А когда Кнопка начала возмущаться, что в восемь лет красный лак – это полное безобразие, девочка немедленно прибежала к папе – жаловаться.

Ни один человек в мире не смел врываться к Томскому в кабинет. Но дочери позволялось все.

Михаил оторвался от компьютера, выслушал дочку. Позвал жену, вступил с ней в дипломатические переговоры. Тянулись они долго, но завершились убедительной победой программиста. Нина Васильевна больше не ругала второклассницу-дочь. Больше того, она и себе сделала маникюр. А также уложила волосы и выщипала брови.

– А вы прям почти красивая, – милостиво похвалила домработница, Галина Георгиевна. (Она с хозяйкой была без церемоний.)

Томский любовался своими девочками. И почему-то страшно не хотел отпускать их одних. Именно сегодня. Даже заикнулся:

– Может, в другой раз сходите?

Но те возмутились.

– Папа, ты, конечно, велик. На афишу ради тебя пока не переписывают, – съехидничала дочь.

И Кнопка ей в унисон:

– Миш, да ты что?! Я за этими билетами два часа в очереди отстояла!

Подошла, обняла, сбавила тон:

– Почему ты не хочешь, чтобы мы шли?

Томский растерянно улыбнулся. Пробормотал:

– Сам не знаю. Я просто очень за вас беспокоюсь.

Леночка немедленно забралась к нему на колени, начала убеждать:

– Пап, но мы ведь идем в главный театр страны! Там Кремль напротив и президент совсем рядом. Что с нами может случиться?

Михаил и сам понимал: он ведет себя глупо. Чего опасного, если жена с дочкой сами сходят на выпускной концерт хореографического училища?

Но ничего с собой поделать не мог.

Чем больше девочки упорствовали, тем сильнее тревога пропитывала все его существо, въедалась в кровь, точила мозг. Казалось: именно сегодня, чудесным июньским днем, случится что-то непоправимое.

«Да что за бред? – говорил он себе. – Возьми себя в руки, несчастный психопат!»

Но трудно успокоиться аутотренингом, когда нервы постоянно на взводе. И дела идут все хуже и хуже.

Его пока еще называли гением. Брали интервью, приглашали в ток-шоу (иногда, под нажимом Севы, он соглашался, шел).

Их фирма продолжала снимать офис в дорогом бизнес-центре. К Михаилу даже, бывало, подбегали восхищенные геймеры или юные программисты, брали автографы.

Но выгодных или хотя бы интересных заказов они не получали давно. А безделушки, что исправно выбрасывались на рынок, продавались все хуже.

Когда-то, после своих побед на международных олимпиадах, Томский считался едва ли не первым и, несомненно, лучшим программистом страны. А теперь задыхался в толпе безликих, но многочисленных конкурентов.

Рынок компьютерных игрушек – как горшок с кашей из рассказа Носова – выходил из берегов, растекался, изгаживал все вокруг. Сотни, тысячи одинаково примитивных стрелялок и бродилок расползались по России.

И продукция фирмы Томского ничем не выделялась – наоборот, тонула в серой массе.

Но враги не просто теснили с рынка. В соцсетях, в прессе развернулась гадкая пиар-кампания. То тут, то там проскакивали явно оплаченные статейки. Что игрушки Томского сложны в установке, долго грузятся, занимают непомерное количество памяти.

И доля правды в утверждениях врагов, увы, имелась.

Компьютерная игра (как и любое произведение искусства) получается гениальной, если ты вложил в нее всего себя.

Но Михаил всегда недолюбливал программирование. А сейчас искал любой повод, чтобы тупое занятие отложить. Увильнуть от него. Или сварганить что-то очень быстренько, лишь бы отвязались.

Не до игрушек ему сейчас.

Пять лет назад их семья наконец начала в Болгарии «стройку века». И Томского полностью захватило новое занятие – сделать чудо-жилище, самый необычный, самый лучший дом в мире.

Работать в команде – вместе с любимыми женой и дочкой – ему неожиданно понравилось. Куда интереснее оказалось, чем в гордом одиночестве просиживать за компьютером.

Кнопка с Леночкой обожали летать в Болгарию, болтаться по стройке. Постоянно рвались помогать рабочим. Нина Васильевна выносила строительный мусор, очень ловко клеила обои, аккуратно, по линеечке, выкладывала паркет. А крошка-дочурка однажды увидела в строительном супермаркете маленькую, в десятую долю от обычного размера, плитку, загорелась: «Хочу такую себе в ванную! Только я сама, сама все сделаю!»

И ведь выложила – пусть криво-косо, зато собственными руками. Томский не терпел неаккуратности, но творение любимой дочери переделывать не велел.

…Когда в их любимом доме стало можно жить, Михаил потерял голову окончательно. При любой возможности рвался в Агатополис. Только там, в доме-корабле на обрыве, он чувствовал себя спокойным и счастливым.

Друг Сева до поры с пониманием относился к причудам гения. Соглашался: программист – не слесарь, его работать от звонка до звонка не заставишь. Да и с чего было беспокоиться, если игрушки Томского установлены были, без преувеличения, в каждом компьютере страны.

Но когда их начали выдавливать с рынка, Акимов занервничал.

Сначала искренне старался создать Михаилу максимально комфортную атмосферу для творчества. Придумать для друга мотивацию. Раззадорить.

Но когда понял, что гений программиста теперь направлен на ерунду – какой-то дом! – стал откровенно злиться.

– Сева, – просил Томский, – ну потерпи. Дай я закончу стройку. Перееду в Болгарию и выдам тебе оттуда что-нибудь эдакое. Чтобы весь мир закачался!

Но Акимов безжалостно пожимал плечами:

– А я не могу ждать. Нам зарплату людям платить. И аренду. И кредит гасить. На какие шиши?

– Решай сам! – возмущался программист. – Мы с самого начала договаривались: рутина меня не касается.

– Я сам все и решал. Одиннадцать лет, – парировал друг. – А сейчас ресурсы исчерпаны.

– Надо было резервный фонд создавать!

– Томский, да проели мы уже резервный фонд. Ты этот дурацкий дом начал строить пять лет назад. И ничего хитового с тех пор не написал.

– Сейчас хиты никому не нужны, – отбивался Михаил. – Пипл хавает примитив.

– Так напиши примитив – но чтобы он стал хитом! Вроде тех курочек, что мы в Америку когда-то продали.

Михаил пытался. Честно включал компьютер, силился сосредоточиться… но не выходило ничего.

– Я уеду в Болгарию, и все придет само! Клянусь! – оправдывался он перед другом.

Но Акимов продолжал давить:

– А что мне делать сейчас? Объявлять нас банкротами?!

– Нет, черт возьми! Придумай что-нибудь. Возьми кредит!

– Никто не даст. В тебя никто уже не верит.

– Бред! Чушь! Деньги сейчас всем просто впихивают, только договор подпиши. Ищи тех, кто даст.

– Да нашел я уже, – вздохнул Сева. – Но они просят тебя предъявить. Убедиться хотят, что не спился, что не обкуренный. Пойдешь?

– А что, у меня есть выбор? – зло буркнул Томский.

…Словно назло, банкиры назначили встречу на тот вечер, когда Томский с женой и дочкой собирались в театр. Звонить, просить, чтобы перенесли, Сева категорически отказался.

Ночью Михаил почти не спал и уже с утра был на взводе.

Дома ведь тоже не все шло гладко.

Два месяца назад обокрали их квартиру. Ущерб оказался невелик: музыкальный центр да телевизор. Ну, и простенький сейф вскрыли. Забрали оттуда наличные и охотничью «Беретту» – Томский пару лет назад купил ружье для самозащиты.

«Повезло тебе, – веселилась Кнопка, – что я шубы ненавижу. И драгоценностей не ношу».

Беспечная Нина Васильевна предложила сменить замки и на том успокоиться. Но Михаил всегда очень болезненно воспринимал, когда посягают на его территорию. Потому, не ставя жену в известность, установил в подъезде видеокамеру и написал простенькую программку. Если кто-то у его двери останавливался хотя бы на пару секунд – ему на компьютер мгновенно приходило сообщение.

Сам не ожидал, что тревожный сигнал раздастся настолько быстро – на третий день. Михаил даже сначала подумал: глюк. Программу недоработал. Но просмотр включил. Правда, рассмотреть незваного гостя не успел – тот очень быстро ретировался. Однако бейсболка, низко натянутая на лоб, Михаилу совсем не понравилась.

Он увеличил разрешение и велел программе: если тип в бейсболке появится снова, бить тревогу немедля.

Поделился опасениями с Кнопкой, но та отмахнулась:

– Брось! Два раза в одну воронку бомба не падает.

Однако уже назавтра незнакомец явился снова, и картинка на сей раз получилась отличная: молодое, недружелюбное, прыщавое лицо.

Парень стоял у их двери и неумело ковырялся в замке отмычкой.

Постоянно оглядывался, руки дрожали. Через двадцать секунд раздался собачий лай (тоже смоделированный программой), и воришка прыснул от двери, словно трусливый заяц.

Замки остались в целости. А Томский тем же вечером предъявил фотографию Нине Васильевне.

Та побледнела:

– Тимка…

И вскинула на мужа убитые глаза:

– Миш… он… он, наверно, просто в гости приходил…

Михаил молча увеличил масштаб – теперь отмычку в руках парня было видно отлично.

– Вот дурачок! – грустно произнесла жена.

И убежала на кухню – плакать.

Томский утешать не стал.

Тимофей когда-то жил в детдоме, где работала Нина Васильевна. Она выделяла его среди прочих своих воспитанников. Уверяла Томского, что у мальчика чистая душа, светлая голова. Приглашала в гости. Водила в кино и в театры. Усыновить мечтала.

Однако Михаил все время испытывал к этому ребенку чувство гадливости. И не сомневался: тот лишь прикидывается агнцем, беззащитным сироткой.

Томский не запрещал Кнопке принимать Тимофея в доме. Сам – когда мальчик являлся в гости – встречал того сухо и сразу уходил к себе в кабинет.

Но успевал увидеть, как завистливо шарят хитрые глазенки по дорогой стереосистеме, телевизору, бумажнику, беспечно забытому на журнальном столе.

…Кнопка расстроилась, словно ребенок. Даже отказать Тимке от дома не смогла – попросила мужа.

Парень разговаривал нагло. Что пытался вскрыть их квартиру, не отрицал. Еще и буркнул: «Давно вас надо раскулачить, буржуев».

Михаил даже хотел позвонить следователю, который вел дело о краже. Попросить, чтобы тот проверил Тимофея на причастность к делу. Но Кнопка упросила не портить дураку жизнь. И Томский послушался. Хотя нервничать стал еще больше.

Вот и сегодня с утра, едва проснулся, первым делом побежал проверять замки. Хотя после Тимкиной выходки они не просто запоры в очередной раз сменили, но поставили бронированную дверь и профессиональное видеонаблюдение.

Затем отправился в кухню.

Домработница Галина Георгиевна стояла у открытого окна, щурилась на робкий после дождя солнечный луч. Михаил решительно подошел. Затворил створки, задернул шторы.

– Душно ведь! – пискнула женщина.

– Включите кондиционер, – отрезал Михаил.

Нечего демонстрировать потенциальным преступникам богатую обстановку.

…А девочкам сказал:

– В театр я закажу вам такси. Государственное. Туда и обратно.

Кнопка глазами захлопала:

– Миш, ну зачем? К семи вечера в центр, самый час-пик. И Леночку в чужих машинах часто укачивает, сам знаешь. А после спектакля мы погулять хотели.

– Черт, вот Севка некстати эту встречу назначил! Я бы вас сам отвез! – досадливо молвил он.

– Папа! – Дочка обняла его за талию. – Ты, конечно, в тысячу раз лучше любого такси! Но на метро мне тоже нравится. Я смотрю, как люди одеты, запоминаю фасоны.

…В свои восемь лет Леночка успела выбрать профессию. Всем заявляла: когда вырастет, она будет модницей.

Крутиться перед зеркалом девочка уже сейчас могла часами и совершенно серьезно упрекала маму: «Как ты можешь жить, если у тебя туфель на шпильках нет? Ни одних?!»

– В кого она у нас такая? – хохотала Кнопка.

И пыталась увлечь ребенка рисованием или спортом. Однако если Леночка рисовала – то исключительно одежду. А на фигурное катание и бальные танцы чуть не каждую неделю просила купить себе очередной комплект красивой формы.

Кнопка ворчала, что дочь у нее растет мещанкой, но Михаил безропотно покупал для девочки все новые и новые наряды. И даже предусмотрел в болгарском доме – специально для Леночки – секретный будуар под самой крышей.

Он обожал свою легкую, изящную, веселую, яркую, жизнерадостную дочку.

И лелеял тайную от Севки мечту: в Болгарию уехать. Но никакой компьютерный хит там не писать. Вообще бросить постылое программирование. Денег он скопил. Лет на десять жизни без излишеств ему с семьей точно хватит. Он не будет делать ни-че-го. Только наслаждаться соленым бризом на террасе. Смотреть, как переливаются всеми красками волны на закате. Обнимать Кнопку, баловать дочь. И, может быть, закончит наконец докторскую по физике.

…Но пока надо дотерпеть. Последние денечки в Москве.

Михаил тяжко вздохнул, украдкой взглянул на часы: восемь вечера. В театре, наверное, антракт. Леночка, конечно, потащила маму бродить по парадным залам Большого. Для похода на балет он заказал дочке в Интернете изумительно красивое платье – с пышной юбкой ниже колена и коротенькой пелеринкой.

Сева что-то горячо вещал хмурому банкиру и двум его не менее суровым прихлебателям. Михаил мазнул взглядом по неприветливым лицам. Чего друг старается? Разве дадут кредит, когда сидят с такими физиономиями? Хотя, может, и дадут. На таких условиях, что их фирма окончательно разорится.

…Он с трудом дождался, пока переговоры завершились. Едва финансисты вышли, Сева напустился на партнера по бизнесу:

– Чего ты надулся как мышь на крупу?! Хоть бы словечко сказал!

Михаил слушать не стал: отвернулся, нажал на телефоне единичку – быстрый набор Кнопкиного номера.

«Аппарат абонента выключен».

Странно. Ровно девять часов, концерт должен был закончиться десять минут назад (Михаил проверил на сайте Большого театра). Нина Васильевна забыла телефон включить? Или девочки сразу в метро побежали? Не может быть: Кнопка обещала дочке, что они после спектакля пойдут гулять.

Михаил набрал номер Леночки – и опять нарвался на механический голос. Тоже еще не включила? Или просто оставила дома?

Девочка свой сотовый телефон ненавидела. Она вожделела китайскую дешевку со стразиками, но Томский купил ей строгий и современный аппарат. Так что упрямица могла просто из принципа забыть это страшилище.

Томский снова позвонил Кнопке, потом снова дочке. Опять услышал автоответчики…

Сеня наконец заметил его волнение, спросил:

– Ты чего такой зеленый?

– Сейчас, подожди. – Михаил уже набирал домашний.

Ответила Галина Георгиевна:

– Нет, они не появлялись. Так ведь и рано еще! Леночка сказала, что они на Красную площадь пойдут.

Томский не дослушал, бросил трубку. Вытащил из кожаного чехла верный лэптоп, пробудил его из спячки.

Сева маячил за спиной, дышал в ухо. Для него личный компьютер Томского был чем-то вроде алтаря, сгустком божественной энергии, куда его – простого смертного – не допускали.

Михаил одним кликом запустил нужную программу.

У дочери на телефоне стоял «маячок».

«Пожалуйста, покажи, – молил он, – что они на Красной площади, и я немедленно успокоюсь».

Однако на экране вместо жизнерадостного зеленого огонька высветилась черная точка.

Сева не удержался:

– Что за программа, впервые вижу. Ты написал?

Михаил молчал. Разом вспотевшие ладони судорожно вцепились в столешницу.

Сева склонился к экрану, прищурился, укорил:

– Шрифт выбрал неудачный, глаза сломаешь. Что написано, не разберу… Destroyеd?

И вскинул глаза на друга:

– Чего там у тебя уничтожилось?

– Дочкина сим-карта, – разом севшим голосом отозвался Михаил.

Сева вздохнул с облегчением:

– Ф-фу, напугал! Подумаешь! Может, сломалась. Или телефон украли, а симку выбросили. Обычное дело. Купишь новый.

Севин голос раздражал, будто писк комара. Жаль, невозможно прихлопнуть. Или нажать «delete».

Томский зажал уши руками. Кликнул по кнопке «эпитафия».

Так – шутливо – он назвал сосредоточение информации по потерянной сим-карте.

Но сейчас было ощущение, будто он действительно стоит у могильного памятника.

Сим-карту Леночки уничтожили в 18.03. На улице Маломосковской, в двух кварталах от их дома. Возле мусорного бака. Дочка выронила телефон или его украли по пути к метро?

Но проблема в том – он увеличил масштаб, хотя и так было ясно, что метро находилось совсем в другой стороне.

– С ними что-то случилось, – выдохнул Михаил.

Сева взглянул презрительно:

– Слушай, ты прямо клушей становишься. Гуляют твои дамы! Лето, вечер! В кафешке они. Или в детском мире каком-нибудь!

Михаил не удостоил его ответом. Из офиса на парковку он, не стесняясь, бежал. И домой гнал, объезжал пробки по выделенке и тротуарам.

Галина Георгиевна встретила его в коридоре. Всплеснула руками.

– Ой, а я думала, это Нина с Леночкой! Давно бы им пора появиться! Половина одиннадцатого!

Михаил няни стесняться не стал. Прямо в коридоре опустился на пол, обхватил голову руками, заплакал. Что делать, что, что?!

Бежать в полицию? И говорить, что жена с дочкой задержались в театре – всего-то на час? Бред.

Искать их самому?

Когда жизнь припирала к стенке, Томскому по силам было все. Взломать систему видеонаблюдения в Большом театре? Пожалуйста. Грохнуть сеть видеокамер возле их станции метро? Тоже без проблем – какая бы защита там ни стояла.

Он и ринулся было в свою стихию, в кабинет, но удержал себя усилием воли. Начать компьютерный взлом – политика страуса. Он просто убьет несколько часов времени. А жене с дочкой – реально! – никак не поможет. Ну, убедится, что они входили (или не входили) в метро. Присутствовали (или нет) на спектакле. Только Михаил и без того – душой, всем сердцем, мозгом, интуицией чувствовал: с его любимыми девочками беда произошла раньше. Не в метро и не в театре, а здесь, совсем недалеко от дома. Там, где разломали дочкину сим-карту.

Он продолжал сидеть в коридоре, у тумбочки для обуви, на полу. Глотал слезы. Няня суетилась вокруг, лепетала:

– Михаил, Мишенька! Вам плохо? Вызвать «Скорую»?

Больше всего ему сейчас хотелось схватить женщину и придушить – ее же кокетливым шейным платком. Не навсегда – пусть просто потеряет сознание и помолчит хотя бы минут пятнадцать.

«Томский, не сходи с ума. Не сейчас. Сначала спаси жену с дочкой. А потом можешь душить кого угодно», – сказал он себе.

Огромным усилием воли взял себя в руки. Тяжело поднялся, сухо бросил Галине Георгиевне: «Пойдемте». Остановился в кухне у окна. Незаметно, в кармане, включил диктофон на запись. Спросил:

– Во сколько они ушли? До минуты?

– Ну… я прямо до минуты не помню, – смутилась женщина. – Часов в шесть, около того.

– Наблюдали за ними в окно?

– А как же! – улыбнулась няня. – Леночка такая красивая была…

Затравленно взглянула, поправилась:

– Ой, почему «была»? Тьфу на язык мой глазливый! Я имею в виду, платьице вы ей красивое купили, я налюбоваться не могла. Она еще подол так смешно поднимала, чтобы его об землю не испачкать…

– По делу говори, – с ненавистью бросил Михаил.

– А чего по делу? – испуганно взглянула она. – Ну, пошли они, как мы всегда отсюда к метро ходим. Наискосок через двор, мимо магазина… а дальше я уж не видела.

Михаил иногда тоже ходил пешком до метро. И знал, что после магазина можно свернуть направо на бульвар, а оттуда еще раз повернуть перпендикулярно, непосредственно к подземке. Но свои – кто знал, как срезать – всегда шли по гипотенузе. Сквозь территорию поликлиники. В одну калитку входишь, в другую выходишь (обе всегда открыты). И ворота открыты – заезжай, кто желает.

Их могли затащить в машину там. Или на большой парковке у метро. Ранний вечер, теплый июнь, у народа в голове одна мысль: пивка и расслабиться. Даже если женщину с девочкой тащат в автомобиль, а они вырываются, кто там будет обращать внимание? Решат: дело семейное.

Но зачем, зачем?! Будут требовать выкуп?

Неужели это Тимка, подлый гаденыш? Или, может быть… конкуренты? Сева старался не посвящать его в рутину, но Томский знал: не так давно им предлагали уйти с рынка «по-хорошему». За символическую, совсем несерьезную сумму. И, кажется, угрожали.

Но – если ситуация была настолько критической – почему Акимов не предостерег? Начальника службы безопасности они держат, зарплату ему платят. Почему все молчали? Если бы только намекнули, что девчонок подстерегает опасность, Томский в тот же день взял бы им охрану.

…А Галина Георгиевна продолжает лепетать:

– Мишенька, не волнуйтесь, пожалуйста. Наверняка они просто загулялись, погодка-то какая дивная…

Хотя у самой – глаза испуганные.

В кармане взвыл мобильник. Михаил схватил его дрожащими руками и еле удержался, чтобы не метнуть в стену: на определителе значилось «Сева».

– Ну что? Явились твои красавицы? – весело поинтересовался друг. – Как нет? Уже полночь. Ты шутишь?!

– Сева… – Томский пытался сдержать рыдания в голосе и не мог. – Они пропали. Что нужно сделать, чтобы их найти? Скажи мне. Пожалуйста!

– Э… – Всегда безапелляционный друг неприкрыто растерялся.

– Не знаешь, что сказать? – Томского швырнуло от отчаяния к дикой ярости. – Смотри, Севка. Если это по твоей вине… если ты недосмотрел, я тебя первым убью!

Любой другой на его месте бы возмутился: «При чем здесь я?»

Но Акимов работал с Томским много лет и знал к другу подходы. Потому оправдываться не стал. Решительно молвил:

– Хватит орать. Надо в бюро несчастных случаев звонить. В полицию. Выяснять: может, авария. Или ограбили их. Или несчастный случай.

– Они бы тогда давно дали знать, – глухо отозвался муж и отец. – Нина нашла бы возможность меня предупредить.

– А если телефона нет под рукой? Или без сознания, не дай бог?

Михаил представил свою жену и красавицу дочь в паутине капельниц, катетеров, дыхательных трубок и застонал.

И в этот момент зазвонил городской.

Галина Георгиевна кинулась к аппарату, но Михаил ее опередил, оттолкнул, выкрикнул:

– Да!

– Томский, ты? – дурашливо, в стиле булгаковского Коровьева, молвила трубка.

– Да, – прохрипел он в ответ.

– Твои дамы у меня, – весело доложил дребезжащий голосок.

– Сука! – выкрикнул Томский.

А дальше завернул такую тираду, что нянька в страхе присела.

Весельчак терпеливо выслушал. Когда Михаил иссяк, произнес – все тем же игривым тоном:

– Ругаться нехорошо, господин программист. А то я могу твоей дочке и пальчик отрезать. Или носик. Он у нее такой милый, с веснушками. Косточки нежные. Даже пилы не надо. Одним скальпелем обойдусь.

– Что… что ты хочешь?

– Как – что, за таких красавиц? – Собеседник обиженно хохотнул. – Денежку.

– Сколько? – сразу взял быка за рога Михаил.

– Пять миллионов долларов.

– Но у меня столько нет!

– У всех нет. Ищи где хочешь, – посуровела трубка. – Я позвоню через два дня. А если ты к ментам сейчас побежишь – сразу мизинчик тебе пришлю. С красным лаком. Фу. Как можно девчонке разрешать ногти красить?

И, прежде чем запищали гудки отбоя, еще раз хихикнуть успел.

– Пьяный. Или наркоман, – прошептал Михаил.

– Что ж теперь будет? – по-бабьи охнула нянька.

Лицо перепуганное и какое-то, показалось Томскому, жадное – до чужих страданий, чужой беды.

Он грубо крикнул:

– Пошла вон отсюда!

И бросился в кабинет.

Запер за собой дверь.

Нужно срочно собирать деньги. Что-то продавать, занимать.

Когда речь о Кнопке и любимой дочке, других вариантов просто нет.

…В дверь торопливо, требовательно застучали. Ну, разумеется, Севка явился. Сочувственный, деловитый. В руках бутылка коньяка, стопки. Первым делом налил, заставил выпить до дна. Сам едва отхлебнул. По лицу было видно: нянька ему все уже рассказала.

Друг осторожно произнес:

– Миш… чего делать будем?

– Как – что? – пожал плечами Томский. – Платить, конечно.

– А если ты заплатишь… а они – все равно? Ну, ты понимаешь… Может, лучше в полицию?

– Нет, – рубанул Михаил.

Обхватил себя руками, вонзил ногти в кожу. Удерживался из последних сил, чтоб не начать рыдать. Топать ногами. Биться головой в стену.

– Миш. – Акимов смотрел жалобно. – Я согласен. Полиция работает грубо, им такое дело деликатное не доверишь. Давай своими силами попробуем. Хотя бы этого детдомовца дернем, как его – Тимофей, что ли? И тех гадов, что фирму нашу купить хотели, прощупаем.

– А если Лену с Кнопкой убьют?

– Но их… их и так могут убить. Даже если ты заплатишь. Я тебе говорю: давай рискнем. Нельзя ведь карты сбрасывать совсем без борьбы…

Тут Томский не удержался.

Схватил Севу за грудки. Встряхнул от души – у друга клацнули зубы, голова запрокинулась. Прошипел в лицо:

– Мы не в казино, придурок. На жизнь жены с дочкой я играть не буду.

* * *

Михаил ждал. Ждал. Ждал.

Как раздастся звонок в дверь и на пороге покажутся они: похудевшие, несчастные, любимые.

Или в телефоне наконец дрожащий Кнопкин голос: «Нас отпустили».

Однако пошла уже четыреста двадцать седьмая минута с момента, как он оставил дипломат с деньгами на вокзале. И сообщил глумливому голосу шифр от ячейки камеры хранения.

– Жди, милок, – велел тот. – Если все чики-пики, мы тебе позвоним.

Михаил никому, даже верному Севе, не сказал, куда ему велели подвезти деньги. А то с друга станется приставить за курьером «хвост» и все сорвать.

Но сам кое-что успел.

Похититель сделал глупость. Позвонил ему в девять вечера и велел быть на Казанском вокзале аж к десяти тридцати. Михаилу хватило времени прежде, чем выехать, взломать вокзальную сеть видеокамер.

Хотя сейф, куда следовало положить дипломат с деньгами, и оказался от камеры в самом дальнем углу (специально, видно, выбирали), кое-что разглядеть было можно. По крайней мере, себя – настороженного, бледного, с портфелем в руках – Михаил потом узнал сразу. А вот лицо курьера различить можно было с большим трудом. Кепка надвинута на самый нос, темные очки, воротник поднят. Сутулый, дерганый. Что-то очень нервное и неуловимо женское в облике. Томскому показалось: это тот самый обладатель козлиного голоска. Похоже, не только алкоголик или наркоман, еще и гомосексуалист.

Может, Сева был прав, когда говорил, что Михаил переоценивает силы противника? И действует никакая не банда, а двое, от силы трое никчемных гопников? А то и вообще этот парень в одиночку?!

С каким бы удовольствием Томский размозжил проходимцу череп!

Но теперь поздно каяться. Нужно надеяться, молиться и ждать.

Однако час бежал за часом. Козлиноголосый не звонил. И девочки не появлялись.

«Говорил я тебе: деньги отдать проще всего, – безнадежно вздыхал Севка. – Могли бы побороться, могли!»

А няня – та не говорила ничего. Потому что Михаил ее выгнал – достала своими всхлипами и причитаниями. Потом, правда, одумался – она у них с проживанием, свой дом – за тысячу верст от Москвы. Но Акимов успокоил:

– Приютил я Галину Георгиевну, не волнуйся.

– Скажи ей, пусть возвращается, – буркнул Михаил. – Но чтобы сидела в своей комнате тихо, меня не трогала.

Он уже третий день ничего не ел. Но голова кружилась не от голода – от ужаса. И от раскаянья: хотел, как лучше, но, похоже, своих девчонок приговорил. Хотя мог бы обратиться в полицию. И тогда еще были бы какие-то шансы.

Но все равно продолжал надеяться. Не спускал глаз с городского телефона. Постоянно брал в руки мобильник. То и дело бегал вниз, к почтовому ящику. Почему-то ему казалось: на его поле, через компьютерные сети, похитители играть не будут.

Однако письмо явилось – именно по электронной почте.

Одна-единственная строка: широта и долгота. Ящик – явно одноразовый, и отправлено из интернет-кафе (Михаил даже проверять не стал).

Он схватил навигатор. Руки тряслись, и координаты он вбил только с третьей попытки.

– Маршрут построен! – жизнерадостно отозвалась коробулька.

И предложила на выбор два пути, один чуть короче, другой – длиннее. Но оба вели в дальнее Подмосковье.

* * *

Деревенька, куда притащил его навигатор, оказалась полностью мертвой. Дома с выбитыми окнами, несчастная, полуразрушенная церковь. По ухабистой, с огромными ямами, дороге Томский кое-как доехал до околицы. Но дальше началась грязища абсолютно непролазная, и машину пришлось бросить у сломанного щита с надписью «Весе…» (когда-то – вот ирония судьбы! – селеньице называлось «Веселое»).

Сердце колотилось отчаянно, на душе становилось все чернее и чернее. Если его девочки здесь и свободны – почему не бегут навстречу?

Навигатор показывал: осталось триста метров. Михаил, утопая в грязи, спотыкаясь о битый кирпич, припустил бегом.

«Вы приехали!» – иронично сообщил прибор у черной от времени избы-пятистенки.

Те же выбитые окна, сорванные с петель двери.

– Нина? Леночка? – неуверенно произнес Михаил.