Александр Ковалевский

Личный водитель

Роман

© Кобизский А. В., 2018
© DepositPhotos.com / Sheikoevgeniya, nejron, jag_cz, zeferli, обложка, 2019
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке и художественное оформление, 2018


Все персонажи и произошедшие с ними события в этой книге – вымышленные. Любые совпадения имен или фактов из жизни реально существующих людей – случайны.

Часть первая

Вынырнув из перисто-кучевых облаков, монотонно гудевший реактивный лайнер бизнес-класса Falcon 900EX продолжил свой полет в холодном поднебесье. В десяти тысячах метрах под ним простиралось изрытое волнами Средиземное море, а прямо по курсу его встречали два грозовых фронта. Огромные, косматые, высотой до тринадцати километров, армады туч сходились при пушечных раскатах грома, как исполинских размеров антрактно-раздвижной занавес, подвешенный между небом и землей. Его тяжелые темно-синие полотнища прорезали вспышки огненно-красных молний, от которых громадины облаков озарялись изнутри фантастическим оранжево-желтым светом.

Страшнее грозы для самолета ничего нет. Даже не ударом молнии она страшна, а мощнейшими восходящими и нисходящими потоками, которые могут подхватить воздушное судно и швырнуть его, как щепку. Ни один летчик в здравом уме не полетит в грозу, которая может разрушить самолет, сломав ему крылья. Однако пилоты Falcon 900EX не пытались изменить курс или сменить эшелон, чтобы обойти опасную зону стороной.

Тем временем оба грозовых фронта сомкнулись в одну сплошную стену. Внезапно вместо непроглядной тьмы загорелось сразу целое поле ярких зарниц, а по крыльям самолета заскользили разорванные в клочья розовые облака. Еще мгновение – и могучий нисходящий поток рванул многотонный лайнер вниз. Бизнес-джет, будто лишившись поддерживающих его крыльев, падал (именно падал, а не снижался!) вглубь черной облачности. Потеряв за считаные секунды почти три километра высоты, Falcon 900EX оказался в самом центре грозы, и все вокруг закипело в этом адском котле. Беснующиеся воздушные потоки то низвергались вниз, как водопады, то устремлялись вверх, наваливаясь на попавший во власть стихии самолет так, что гнули крылья. Сверкали молнии. Извиваясь, они затеяли вокруг бизнес-джета огненную пляску, и, наэлектризованный до предела, он засветился каким-то странным мерцающим светом. По поверхности крыльев и фюзеляжа заметались веселые огоньки, полетели искры с метелок электростатических разрядников, расположенных на концах крыльев.

Пассажиры, которых в салоне частного самолета, оборудованного под летающий офис, было всего двое – владелица этого бизнес-джета Марина Мамедова и ее личный водитель Эдмон Габен – могли наблюдать это светопреставление в иллюминаторы. Для двадцатипятилетней Марины собственный самолет стоимостью пятьдесят миллионов долларов был не роскошью, а средством передвижения. В Киеве сейчас стояли крещенские морозы, и на уик-энд она решила слетать в «африканский Лас-Вегас», как называли славящийся своим казино «солнечный город» Сан-Сити. Вылетев из аэропорта Борисполь на своем бизнес-джете в девять вечера, она уже в восемь утра должна была прилететь в жаркий город развлечений.

В отличавшемся великолепием салоне Falcon 900EX были созданы все условия для того, чтобы его пассажиры комфортно себя чувствовали при сверхдальних беспосадочных полетах (на борту имелась даже душевая кабина, где принимать душ можно было стоя или сидя, используя ручную лейку или потолочный «дождь»). Однако в этот раз приятный полет был неожиданно прерван кошмарной болтанкой, от которой Марине стало настолько дурно, что ей в любую секунду мог понадобиться гигиенический пакет. Только вот бортпроводник, обязанный заботиться о пассажирах, на ее вызовы почему-то никак не реагировал. С трудом сдерживая накатывавшие волнами приступы тошноты, она попросила Эдмона найти невесть куда запропастившегося стюарда, что в условиях, когда самолет нещадно трепало и кидало из стороны в сторону, сделать было непросто.

Под действием неведомой и страшной силы бизнес-джет с легкостью швыряло в полыхающем небе, как сухой лист на осеннем ветру, и Эдмон набил себе немало шишек, пока добрался в зону отдыха экипажа, где обнаружил валявшегося на полу бортпроводника Дениса, спавшего мертвецким сном. Все попытки разбудить его не увенчались успехом, и Эдмон, терзаемый нехорошим предчувствием, решил проверить самочувствие пилотов, допустивших, чтобы их самолет влетел в эпицентр грозы. Открыв дверь в кабину, он сразу понял, что его самые худшие опасения подтвердились. Обоих летчиков – командира экипажа и второго пилота, так же как и бортпроводника, – сморил какой-то летаргический сон. Для стороннего наблюдателя обстановка в кабине показалась бы паранормальной. Как будто кто-то невидимый управлял самолетом – педали управления рулем направления плавно двигались сами по себе, в то время как пристегнутые ремнями пилоты безмятежно спали в своих креслах, и тщетно Эдмон пытался привести их в чувство. Впавшие в спячку пилоты ни на что не реагировали, а пульс у них еле прощупывался.

Обескураженный увиденным, Эдмон лихорадочно соображал, что он может предпринять в такой ситуации. Марина наняла его в качестве личного водителя-телохранителя, только вот самолетом он управлять не умеет. Пока они летят на автопилоте, умная машина сама справляется с управлением даже в условиях дикой турбулентности. В полете они уже почти три часа, а значит, до посадки в аэропорту Сан-Сити у них есть еще восемь часов. Оставалось лишь надеяться на то, что пилоты к тому времени очнутся и посадят самолет. В то же время Эдмон понимал, что он должен быть готов к тому, что события начнут развиваться по наихудшему сценарию.

Воздушное судно постоянно подвергалось тяжелейшим атмосферным ударам. Впечатление было такое, как будто находишься в железной бочке, по которой извне колотят бейсбольной битой. На стеклах кабины появились толщиной в палец бело-голубые жгуты молний, которые в любую секунду могли вывести из строя электронику, расположенную в носовой части самолета. Осмотревшись в пилотской кабине, Эдмон, к своему удивлению, не обнаружил в ней классических самолетных штурвалов, они были заменены «сайдстиками» – боковыми ручками управления, похожими на джойстики для компьютерных игр. Впрочем, тот факт, что управление самолетом было полностью компьютеризировано, вселил в него уверенность, что он сможет со всем этим разобраться. Эдмон в свое время был заядлым геймером, и джойстик для него был привычнее штурвала. На своем компе он лихо управлял с помощью джойстика не только гоночными машинками, но и «летал» на различных типах самолетов от одномоторного биплана до современного аэробуса, так что кое-какое представление об управлении самолетом он имел. Игры-авиасимуляторы хотя и позволяли получить определенные навыки пилотирования, однако к полету в кабине реального самолета, да еще в грозу, Эдмон был явно не готов.

В отчаянии он сорвал с головы второго пилота наушники, однако услышал в них только щелчки и треск радиопомех. И тут произошло то, чего он больше всего опасался: близкий разряд молнии и последовавший за ним бросок страшной силы лишил бизнес-джет автопилота. Потерявшая управление машина встала на хвост и полезла вверх, словно в нее вселился дьявол.

Недолго думая, Эдмон вытащил из левого кресла обмякшее тело командира экипажа и занял его место. Впервые оказавшийся в кресле пилота Эдмон с трудом ориентировался в расположении приборов на панели. Пристегнув привязные ремни, он сразу же схватился за сайдстик – основной орган управления самолетом, с помощью которого пилот может управлять креном влево-вправо и тангажом вверх-вниз. Если отклонить боковую ручку влево или вправо, то самолет поведет себя соответственно. Если потянуть сайдстик на себя, то самолет полетит вверх, если давить от себя, то крылатая машина устремится вниз.

Сейчас нужно было во что бы то ни стало выровнять самолет, для чего Эдмон отжал ручку от себя, но с управлением, взятым на пикирование, Falcon 900EX стремительно набирал высоту.

Не понимая, как такое может быть, Эдмон удерживал сайдстик в положении до упора от себя, пока понемногу нос бизнес-джета не стал опускаться и на основном пилотажном дисплее пространственного положения самолета показалась горизонтальная планка авиагоризонта. Однако, как только ему удавалось задержать бизнес-джет в горизонтальном положении, самолет тут же попадал в следующий восходящий поток и ракетой взмывал в небо. Тогда снова приходилось отжимать ручку от себя, но вопреки всем законам аэродинамики самолет, вместо того чтобы резко нырнуть вниз, упрямо продолжал ползти вверх. Сильный восходящий поток грозового облака поднимал бизнес-джет с такой скоростью, что самолет мог рассыпаться от перегрузки, при этом на дисплее отображалось катастрофическое падение скорости, несмотря на то что двигатели работали на полную мощность.

Неожиданно для Эдмона нос самолета вдруг резко клюнул вниз и машина из режима кабрирования сразу же перешла в отвесное пикирование, что дало большую отрицательную нагрузку, и от сильного прилива крови у него потемнело в глазах. Тем не менее он среагировал почти мгновенно и потянул сайдстик на себя, но воздушная скорость [1] продолжала угрожающе нарастать, а крылья и фюзеляж начали сильно вибрировать, словно по ним пробегали судороги. Когда он наконец догадался убрать газ – перевел находящиеся между креслами пилотов рычаги управления двигателями назад в положение «малый газ», самолет стал выходить из пикирования. Выровнять по авиагоризонту самолет было теперь делом нескольких секунд, после чего он сразу подал рычаги управления двигателями вперед, установив их на максимальную тягу.

И хотя самолет по-прежнему трясло и подбрасывало из-за сильной турбулентности, а вокруг полыхали молнии, все это казалось ему уже пустяком. Главное, что полет стабилизировался, и Эдмон мог теперь в относительно спокойной обстановке рассмотреть кнопки на козырьке приборной доски, где находилась панель управления автопилотом. Догадаться о назначении тумблеров, обозначенных как AP-1 и AP-2, мог бы и ребенок, и Эдмон уверенно нажал тумблер AP-1, и тут же загорелся зеленый индикатор. Убедившись, что самолет под контролем автопилота, он облегченно вздохнул – болтанка заметно уменьшилась, а потом и совсем прекратилась. Еще через десять минут полета густая облачность резко оборвалась и Эдмон увидел впереди усеянный звездами черный бархат неба. Гроза выплюнула наконец-то из своих недр многострадальную машину.

Теперь можно было позаботиться и о Марине. Покидая кабину, он еще раз проверил работу радиостанции, но связь с землей по-прежнему отсутствовала.

Вернувшись в салон, Эдмон сообщил ей, что оба пилота и стюард спят мертвым сном и неизвестно, когда проснутся. После всех кульбитов, которые Марине пришлось только что пережить, она была еле живая, и до нее не сразу дошло, чем это им грозит.

– Я не поняла, а с чего это они вдруг всем экипажем спать улеглись? – недоуменно спросила она.

– Не знаю, – пожал плечами он. – Похоже на отравление каким-то сильнодействующим снотворным типа клофелина. А что там с ними на самом деле произошло, вскрытие, как говорится, покажет.

– Что, все настолько плохо, что они могут умереть? – ужаснулась она. – Но кто же тогда посадит наш самолет?!

– Если в ближайшие пару часов пилоты не очнутся, то нам придется это сделать самим…

Произнесенные Эдмоном слова повисли в воздухе, и по мере того, как их смысл доходил до сознания Марины, они молча смотрели друг на друга. Она выдержала его взгляд, восприняв все недосказанное им как совет готовиться к самому худшему. Ведь шансы человека, никогда не летавшего на самолетах, посадить пассажирский реактивный лайнер очень ничтожны.

– А мы сможем посадить эту махину?! – удрученно спросила она.

– Сможем, – уверенно ответил он. – В компьютерных играх я самолеты почти всегда успешно сажал. А в нашем случае это лучше будет сделать где-нибудь в пустыне, а не в аэропорту Сан-Сити.

– Это хорошо, что у тебя есть хоть какие-то навыки. А почему ты полагаешь, что посадить самолет в пустыне нам будет легче, чем в аэропорту, который специально для этого предназначен?

– Если на земле узнают, что наш самолет остался без пилотов, посадку в аэропорту нам никто не разрешит. Хуже того! Нас, скорее всего, собьют еще на подлете к Сан-Сити.

– Как это собьют? За что? Мы же не террористы там какие-то! – возмущенно заметила она.

– Для наземного диспетчера наш самолет без пилота – неуправляемый реактивный снаряд, который проще сбить средствами ПВО, чем подвергать город опасности. Поэтому для всех будет лучше, если мы попытаемся совершить жесткую посадку в какой-нибудь безлюдной местности. В пустыне мы никого, кроме самих себя, хотя бы не угробим, – мрачно усмехнулся он.

– Утешил, называется!

– Ну, извини, если я что-то не так сказал.

– Да все ты правильно сказал, – признала она. – Только я все же надеюсь на то, что наши пилоты скоро проснутся и благополучно посадят самолет в аэропорту Сан-Сити. Как думаешь, их специально кто-то усыпил или они сами чем-то случайно отравились?

– Что-то я не верю в такие случайности. Уж очень все это похоже на диверсию. Подсыпать экипажу лошадиную дозу снотворного можно только с одной целью – чтобы самолет не долетел до места назначения.

– Но кто это мог сделать? Во время полета пилотов обслуживал только наш бортпроводник, который и сам вырубился от этого снотворного. Значит, – заключила Марина, – он был уверен, что еда и напитки на борту нашего бизнес-джета, как всегда, высшего качества.

– Пока что мне пришла в голову только одна версия – кто-то из членов экипажа мог решиться таким оригинальным способом покончить жизнь самоубийством, – предположил он.

– Угробить целый самолет с людьми ради самоубийства? Да нет. Такого не может быть!

– У нас все может. Короче, если мы не хотим, чтобы наш самолет разбился, нам нужно будет самим его как-то посадить. Так что спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

– Ну, тогда чего мы здесь с тобой сидим? Пошли в кабину! – решительно сказала она.

Пройдя с Эдмоном в кабину, Марина сама убедилась в том, что пилоты и бортпроводник абсолютно недееспособны, и если бы не их ровное дыхание, можно было подумать, что все они мертвы. Она помогла Эдмону перетащить отключившихся пилотов в конец салона, где находилась зона отдыха с двумя кожаными диванами. Спавшего же на полу стюарда Эдмон усадил в кресло бортпроводника, расположенное рядом с кабиной экипажа.

Затянув покрепче привязные ремни, чтобы дрыхнувший без задних ног Денис не свалился с сиденья, Эдмон с чувством выполненного долга вернулся в кабину.

Марина к тому времени уже подогнала под себя кресло второго пилота и с интересом рассматривала центральный дисплей с цветной картой, на которой было отражено, где сейчас находится их самолет и куда он держит курс. Несмотря на леденящее душу острое ощущение беды, Марина при этом испытывала восторг от полета, как если бы она сама пилотировала самолет. В детстве она мечтала стать стюардессой, чтобы форму синюю надевать и вместе с ветром в облаках летать. Во всех фильмах «небесные ласточки», как зачастую называли бортпроводниц, выглядели как настоящие принцессы – очень красиво и элегантно, и это, наверное, Марину привлекало в профессии стюардессы больше всего. Только вот по настоянию отца-миллиардера вместо курсов стюардесс ей пришлось учиться на юриста в Сорбонне.

О том, что ее отец – олигарх Рашид Мамедов, Марина Лебедева узнала, когда ей уже исполнилось пятнадцать лет. Возможно, Марина никогда бы этого так и не узнала, если бы отчима-алкоголика не посадили в тюрьму за кражу ящика водки из подсобки магазина. Когда отчима посадили, у мамы обнаружили рак груди, от которого она сгорела за шесть месяцев. Но перед тем, как уйти в лучший мир, она успела рассказать дочери, как семнадцатилетней девчонкой она загуляла с заезжим карточным шулером – рыжим щуплым пареньком лет двадцати по имени Рашид.

Рашид Мамедов тогда приехал к ним в Сочи на «гастроли» с бригадой «катал». Мама в тот год только окончила школу и на курортный сезон устроилась горничной в гостиницу, где остановился Рашид. Он соблазнил ее, когда она пришла сделать уборку в его номере люкс, а на следующий день Рашид выехал из гостиницы. Благодаря этой ночи любви Марина и появилась на свет. И хотя мама потом узнала у администратора гостиницы паспортные данные отца родившейся у нее девочки, разыскивать Рашида, чтобы заставить его платить алименты, она не стала. За проведенную с нею ночь Рашид щедро заплатил ей, и мама не хотела, чтобы кто-то когда-нибудь узнал об этом позоре. Вот, собственно, и вся банальная для курортного города история.

Оставшись в пятнадцать лет сиротой, Марина решила найти своего биологического отца, для чего достаточно было набрать в гугле «Рашид Тимурович Мамедов». В Сети Марина нашла одно его интервью, которое ее чрезвычайно растрогало. Отвечая на вопросы журналистки о том, как ему удается руководить огромной промышленной империей и при столь колоссальных нагрузках поддерживать себя в такой прекрасной форме, Рашид поведал трогательную историю о своем босоногом детстве. Мол, жил большой семьей в домике на шахтерской окраине. «Если пьяный ногой по забору ударит – то дом развалится. Поэтому я прекрасно знаю, что такое бедность. Спали мы на полу, на раскладушках. Умывались из кружки. Туалет находился на улице. В зрелом возрасте я опять побеждал бедность – на своих предприятиях. И сейчас хочу передать тот опыт, который приобрел и в жизни, и в бизнесе, для того чтобы принести пользу всей стране. Ну а в детстве был хулиганом. Чего там греха таить, играя в футбол, разбил не одно окно. А кто в детстве не хулиганил? В кого обычно влюблялись и кого уважали все девчонки? В хулиганов». Однако о своей первой любви Рашид вспомнить так и не смог. Не помнил он и первый поцелуй.

Зато, к удивлению Марины, Рашид Тимурович отлично помнил ее маму и признал свое отцовство даже без экспертизы ДНК. Вся в веснушках, с огненно-рыжими волосами Марина как две капли воды была похожа на самого Рашида в годы его пионерской юности. Да и родилась она ровно через девять месяцев после того, как в начале июля 1987-го он лишил девственности ее маму, так что никаких сомнений насчет того, что эта пятнадцатилетняя девчушка – его родная дочь, у него не было. Несмотря на то что ему недавно стукнуло уже тридцать семь, Рашид собственной семьей пока не обзавелся, и к объявившейся дочери у него, неожиданно для него самого, проснулись настоящие отцовские чувства. Он был единственным акционером в созданной им компании, в которую входили более сотни предприятий, и появлению наследницы, которой он мог завещать все свои капиталы, миллиардер Рашид Мамедов был очень даже рад.

Ефим Шифрин

Личного самолета у него тогда еще не было, поэтому он прислал за Мариной в Сочи специально арендованный для нее чартерный рейс, который доставил ее в Киев.

Мир тесен. Короткие истории из длинной жизни

Ответственный редактор Ю. Раутборт

Когда ей исполнилось шестнадцать, Марина Лебедева при получении паспорта взяла себе фамилию отца. К восемнадцати годам она из рыжей угловатой девчонки с торчащими ключицами и острыми коленками превратилась в настоящую принцессу – солнцеволосую красавицу с высоким бюстом, тонкой талией и крутыми бедрами. В девятнадцать она вышла замуж за Игоря Гладышева – сына начальника службы безопасности компании ее отца, однако взять фамилию мужа она категорически отказалась и в замужестве так и осталась Мариной Мамедовой.

Литературный редактор В. Ахметьева

Младший редактор К. Захарова

А когда пять лет назад Рашида Мамедова застрелил киллер, Марина вместе с папиной бизнес-империей унаследовала и его личный бизнес-джет Falcon 900EX. Когда у тебя есть собственный самолет, стюардесса – это просто прислуга, вроде официантки в ресторане. Поэтому, когда ее муж Игорь изменил ей со стюардессой Таней – роскошной длинноногой брюнеткой, Марина сочла себя униженной и оскорбленной, как будто она сама была принцессой крови, а муж променял ее на какую-то плебейку. Провинившуюся стюардессу она, понятное дело, моментально уволила без выходного пособия, а уличенному в измене мужу Марина пригрозила немедленным разводом. И хотя после гибели отца она доверила Игорю управление всей бизнес-империей, в их брачном контракте было специально оговорено, что в случае развода тот не имел права претендовать на свою долю в ее компании. Прекрасно понимая, что муж просил ее не спешить с разводом не столько от горячей любви к ней (любил бы – не полез бы под юбку стюардессе), сколько из-за этого пункта в брачном контракте, Марина все же готова была его на первый раз простить.

Художественный редактор Р. Фахрутдинов

Дабы побыстрее отойти от пережитого стресса из-за измены мужа, Марина решила слетать в казино Сан-Сити. Причем ей было не важно – сорвет она джек-пот или все проиграет. Главное – испытать бешеный прилив адреналина, который давала ей азартная игра на высокие ставки. Игра в казино для нее – это как охота на подсознательном уровне, кураж. Азарт преследования. Восторг удачи. Выигрыш – как удачный выстрел. А проигрыш – это промах. Временная неудача, которая только подстегивает азарт.

Технический редактор Г. Романова

Компьютерная верстка Л. Панина

Заменив уволенную стюардессу на стюарда, Марина для эскорта взяла с собой в Сан-Сити своего личного водителя, с которым она познакомилась в Париже всего пару месяцев назад, где Эдмон работал простым таксистом. Марина вышла тогда из бутика на авеню Монтель, накупив себе целую кучу обновок, заботливо упакованных продавцами в красивые пакеты. Был уже вечер, народу на этой самой модной улице Парижа было не протолкнуться, и поймать машину оказалось весьма проблематично. Пришлось ей тащиться на площадь Рон-Пуэн и встать в очередь на такси. Очередь, состоящая в основном из французов, была человек в сто.

Корректор Н. Сикачева

В своей меховой куртке и с огненно-рыжими волосами Марина, на свою беду, привлекла внимание проходившего мимо неопрятного вида араба из наводнивших Париж мигрантов. Узрев ее в очереди, араб подошел к ней и попытался вырвать из ее рук один из пакетов. В ответ Марина огрела его по голове сумкой от Луи Виттона. Не ожидавший такого отпора, араб начал размахивать перед ее лицом руками. Брызгая слюной, он изрыгал в ее адрес какие-то проклятия.

Оформление серии и переплета: Александр Кудрявцев, студия графического дизайна «FOLD & SPINE»

В проезжавшей мимо с мигалками полицейской машине плавно опустилось стекло. Не отрывая зада от сиденья, полисмен строго посмотрел на происходящее и, видимо решив, что все в порядке, никого не зарезали и не изнасиловали, закрыл окно и уехал. Араб, увидев, что полиции до него нет никакого дела, достал нож и стал им Марине угрожать. Стоящие же с ней в очереди парижане старательно отворачивались и делали вид, что это их не касается. И вот когда уже Марина готова была отдать арабу все, лишь бы только он ее не порезал, из остановившегося возле них такси выскочил водитель – высокий стройный парень, который ни секунды не раздумывая бросился ей на помощь. В мгновение ока таксист (а это был Эдмон) обезоружил наседавшего на нее с ножом араба, после чего одним приемом уложил его мордой на асфальт.

В издании использованы фото Алексея и Николая Агеевых, Сергея Арзуманяна, Севы Галкина, Михаила Гутермана, Антона Доценко, Филиппа Дронова, Валерия Мясникова, Ивана Никульчи, Виталия Пташенчука, Мартыньша Пунаса, Феликса Розенштейна

А также фото из личного архива автора и предоставленные Государственным академическим театром им. Евгения Вахтангова, Московским театром мюзикла, Театром Романа Виктюка.



Оказавшись на земле с заломленной за спиной рукой, поверженный грабитель тут же начал верещать как недорезанный, и столпившиеся вокруг него парижане в один голос стали осуждать пришедшего ей на помощь таксиста. Мол, тот не имеет никакого права столь нетолерантно обращаться с несчастным мигрантом. В результате такого заступничества Эдмон вынужден был отпустить араба. Как он потом объяснил Марине, если бы он сдал этого мигранта французской полиции, его, скорее всего, самого бы арестовали за драку и забрали бы у него лицензию таксиста. А все французы-свидетели подтвердили бы, что это он первым ударил араба. Когда же Эдмон посадил Марину в свою машину, в толпе нашлись и такие, кто стал возмущаться тем, что она села в его такси без очереди.

© Шифрин Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

По дороге в аэропорт Ле Бурже, где ее ожидал личный бизнес-джет, Марина неожиданно для себя выяснила, что Эдмон никакой не француз, а ее соотечественник. Таксистом в Париже он устроился после службы в Иностранном легионе, где ему присвоили новое имя и фамилию, и теперь его зовут Эдмон Габен. Вот, собственно, и все, что Марина знала про него. Ей, конечно, интересно было узнать его настоящее имя, но проявлять излишнее любопытство она не стала. Если Эдмон захочет, он сам ей скажет, а нет – так нет. Главное, что он принял ее предложение стать ее личным водителем-телохранителем. Правда, Эдмон согласился сменить Париж на Киев только после того, как она пообещала ему зарплату в десять раз больше, чем он мог заработать в своем Париже.

Фото на обложке © Сева Галкин

Установив Эдмону астрономический для персонального водителя оклад, Марина и требовала с него соответственно. И когда ей понадобились услуги частного детектива, чтобы проследить за ее мужем, которого она давно подозревала в том, что тот неровно дышит к их стюардессе Татьяне Чиликиной, Эдмон легко справился с порученным ему делом. Первым делом он заснял, как ее муж водит Таню по кафе и ресторанам, однако для доказательства адюльтера Марине этого показалось мало. Дабы уличить мужа в том, что тот спит со стюардессой, Марине нужно было лично в этом убедиться. Тогда Эдмон организовал ей прямую трансляцию с борта ее самолета с помощью заранее установленных в салоне скрытых веб-камер.

* * *

Увидев своими глазами, как муж кувыркается со стюардессой на диванах и коврах ее бизнес-джета, Марина готова была в тот момент убить их обоих, но быстро утешилась в крепких объятиях Эдмона. Атлетически сложенный, без капли лишнего жира, с литыми бицепсами и кубиками пресса экс-легионер превзошел все ее ожидания. Так что с уличенным в измене мужем она как бы поквиталась и демонстративно улетела с Эдмоном в Сан-Сити, в это гнездо разврата и порока, где их ожидал забронированный в пятизвездочном отеле «The Cascades» номер на двоих. Только вот долететь до южноафриканского «города развлечений» им, очевидно, было не суждено. Оказавшись со своим личным водителем в кабине летящего в никуда бизнес-джета, Марина уже не думала о любовных утехах и развлечениях. Холодея от ужаса в ожидании того рокового момента, когда ее жизнь оборвется в куче скрежещущего железа, она сейчас молилась только об одном – выбраться живой из этой переделки.

– Насколько я помню из компьютерных игр, – отвлек ее от мрачных мыслей Эдмон, – для захода на посадку нужно убрать газ и при снижении скорости выпускать закрылки. А перед самым касанием полосы надо немного подобрать ручку на себя, чтобы самолет приземлился сначала на основные шасси, а потом плавно опустить нос на стойку переднего шасси. В чистом поле нам, правда, придется садиться на брюхо, без выпущенных шасси. Потому как если колесо передней стойки попадет в какую-нибудь ямку, самолет клюнет носом в землю – и привет…

– У меня так переднее колесо как-то на велике отвалилось, и я на полном ходу кувыркнулась через руль. До сих пор удивляюсь, как я тогда себе шею не сломала, а отделалась лишь легким испугом и разбитыми в кровь коленками. Сейчас, боюсь, одними ободранными коленками дело не обойдется, – горестно вздохнула она.

– Мягкую посадку гарантировать, конечно, не могу, но постараюсь, чтобы все, по крайней мере, остались живы, – заверил он. – Надо только площадку подобрать поровнее. Вот смотри! – Эдмон ткнул пальцем в центральный дисплей, где отображался маршрут их полета. – Это дельта реки Окаванго в северо-западной части Ботсваны. Там на сотни километров вокруг заболоченная безлюдная равнина, так что лучшего места для аварийной посадки нам во всей Африке не найти.

– Ты это по карте определил, что там все безлюдно и заболочено?! – недоуменно спросила она.

– Нет конечно. Моя служба в Иностранном легионе в основном проходила на этом Черном континенте, так что Африку я знаю не только по картам, – пояснил он.

– Эдмон, ты не перестаешь меня удивлять! – Марина посмотрела на него с восхищением. – Ну и долго нам еще до этой дельты лететь?

– Думаю, еще часов пять как минимум.

– И ты за эти оставшиеся нам пять часов хочешь научиться управлять этой штуковиной?

– Обязан научиться! Тем более что ничего особо сложного тут нет. Ручку влево – самолет накренился на левое крыло, вправо – на правое. Потянул джойстик на себя – полезли вверх, подал от себя – пикируем вниз. А педалями мы управляем рулем направления. Вот, собственно, и все премудрости пилотирования твоего бизнес-джета.

Мир тесен. Короткие истории из длинной жизни

– Было бы все так просто, как ты говоришь, я бы сама давно научилась свой самолет пилотировать. Кстати, Эдмон, а зачем это на джойстике красная кнопочка? – полюбопытствовала она.

– Нажми, узнаем! – предложил он.

Черновики превращаются в мемуары лишь тогда, когда собственные грехи оборачиваются в них всеобщей неправотой окружающих…
Однажды я летел в самолете из Саратова с небольшой группой хасидов. Они сидели по диагонали от меня, заняв через проход пару рядов тройных кресел. Когда пришло время молитвы, самый молодой из них, безошибочно узнав во мне человека, к которому есть смысл обратиться, показал жестом, не хочу ли я воспользоваться тфилин — известным всем верующим евреям приспособлением, состоящим из кожаных ремешков, продетых через две маленькие коробочки, одна из которых прикрепляется к руке, а другая посредине лба, а точнее, на линии волос, даже если они когда-то там были. Мои читатели знают, как я безнадежно ненабожен, и я ответил молодому парню, что лучше сделаю это дома.

Недолго раздумывая, Марина нажала, отключив этой кнопкой автопилот. Машинально потянув сайдстик на себя, она дернула самолет вверх, и Эдмону пришлось своей кнопкой приоритета взять управление на себя. Выровняв бизнес-джет, он решил поупражняться в пилотировании. Когда он подал вперед левую педаль, правая педаль синхронно переместилась назад, однако самолет не сразу отреагировал на его движение, а начал поворачивать нос влево с некоторым запаздыванием. При этом скорость самолета немного упала, очевидно, из-за того, что киль действовал при повороте как воздушный тормоз. Убедившись, что при таком рысканье машина слушается руля направления как бы неохотно и резко, как на автомобиле, педалями не повернешь, он попробовал выполнить поворот элеронами [2], управление которыми происходило при отклонении сайдстика влево-вправо.

— У тебя есть? — доверчиво спросил он.

Кивком я дал знать, что не стоит беспокоиться.

Выполняя вираж, Эдмон вовремя вспомнил навыки, полученные им в компьютерных воздушных «стрелялках», и вместе с креном в сторону поворота он выбрал сайдстик на себя, компенсировав тем самым потерю высоты при развороте элеронами. Также он помнил важное правило при использовании элеронов – всегда возвращать ручку в центральное положение, иначе самолет начнет крутить «бочку».

И затем утонул в облаках воспоминаний.

Чтобы приноровиться к сайдстику, которым он управлял левой рукой, Эдмон сделал еще несколько небольших поворотов влево-вправо, после чего вернул бизнес-джет примерно на тот курс, которым они летели ранее, и включил автопилот.

Можете ли вы себе представить, что на Колыме у нас действительно были тфилин! Я часто наталкивался на голубую коробочку, когда изучал содержимое особого сундука под сиденьем дивана. Там хранились пластинки с еврейскими песнями, Пятикнижие на двух языках издания 1913 года, какие-то мамины безделушки и бесполезные раритеты вроде выходных туфель или ридикюля, альбомы с фотографиями и, кажется, пара верблюжьих одеял на случай, если я опять заболею воспалением легких.

– Ну как? – тихо спросила его Марина, внимательно наблюдавшая за пространственным положением самолета на пилотажном дисплее, где, помимо символического изображения авиагоризонта, слева отображалась полоска воздушной скорости, а справа – вертикальной скорости и данные радиовысотомера.

В один из дней папа вытащил голубую коробочку и объяснил нам с братом назначение таинственных ремешков.

– Нормально, – заверил он и добавил, что самый оптимальный для них вариант захода на посадку – это лететь над землей на небольшой высоте, постепенно снижаясь, пока самолет сам не сядет.

Не знаю, сохранил ли мой брат Самуэль эту коробочку в многочисленных переездах после кончины отца, но Книга, обернутая по традиции прежних времен в гладкую бумагу, каким-то образом оказалась у меня.

Марине ничего не оставалось делать, как полностью довериться Эдмону, который вынужден был переквалифицироваться из ее личного водителя в пилота самолета. Оставив его в кабине одного, она сходила в зону отдыха проверить, как там чувствуют себя ее штатные пилоты, а заодно и переодеться. Слишком уж нелепо смотрелась она в своем вечернем платье от Диора за штурвалом самолета.

О том, что отец был верующим, я узнал только в самом конце его трудной жизни, когда в письмах ко мне и в персональном завещании, написанном от руки в больнице Рамат-Гана, он ссылался на «нашего доброго Бога», который и после его смерти должен был хранить нашу семью.

Оба пилота, увы, по-прежнему спали как убитые. Не обращая на них внимания, Марина стянула с себя облегающее платье и облачилась в более подходящие случаю джинсы и блузку. Придирчиво осмотрев себя в зеркале, она вернулась в кабину к Эдмону.

Во мне нет религиозного чувства, я также ничего не могу сказать о набожности моей матери, поскольку вырос в те времена, когда на Колыме даже православным не полагалось церкви. Но маленькое приключение в самолете привиделось мне началом книги, которую я и выношу на суд своих верующих и неверующих читателей.

* * *

* * *

Река Окаванго, стекающая с возвышенностей Анголы, своими рукавами похожа на раскрытую ладонь, протянутую в сторону пустыни Калахари, где ее иссушат жаркие пески, а остатки воды испарятся под безжалостно палящим солнцем. Окаванго – это «река, которая никогда не находит моря», растекаясь на множество рукавов, образует бесконечный лабиринт проток, болот и озер и уходит в песок. Однако перед тем, как принести себя в жертву знойной пустыне, река Окаванго, не имеющая стока в мировой океан, образует самую большую внутриконтинентальную дельту на планете. Благодаря водам этой реки в самом сердце Африки цветет настоящий эдемский сад. Среди песков пустыни Калахари колышутся заросли папируса, и в этот поросший тростником гигантский оазис приходят на водопой слоны, жирафы и антилопы, львы, леопарды и гиены. При этом дельта Окаванго, давшая приют практически всем видам африканских животных, осталась почти нетронутой цивилизацией. Это рай для водоплавающих птиц, бегемотов и всевозможных насекомых, где человеку природой место не предусмотрено, поэтому дельта Окаванго по сей день остается одним из оазисов среди неосвоенных уголков Африки.

Два плюшевых полотна, собранных петлями у простенков в конце коридора, который длинной стороной буквы «Г» сначала вел от комнаты тети Маши, расположенной напротив входа в квартиру, мимо туалета, а потом заворачивал короткой чертой в кухню — возможно, все началось с этого занавеса… За ним, посреди комнаты, служившей до Элькиного приезда гостиной, стоял круглый стол, покрытый скатертью из того же синего плюша, который становился серебристым, если гладить его против ворса. Над столом висел желтый тканевый абажур, отороченный по кругу чуть более короткой, чем у скатерти, бахромой.

Выбрав для посадки бизнес-джета этот кишащий всевозможной живностью зеленый остров площадью в пятнадцать тысяч квадратных километров, Эдмон отключил автопилот сразу после того, как Falcon 900EX вошел в воздушное пространство Ботсваны. С этого момента он мог полагаться только на себя. Чтобы почувствовать машину, он попробовал слегка покачать ее носом вверх-вниз.

Малый зал моего домашнего театра предназначался для кукольных представлений. В верхней половине двери в смежную комнату был стеклянный проем — я становился на стул позади двери и, держа за ноги своих игрушечных человечков, передвигал их в плоскости, параллельной стеклу, и озвучивал, как мне тогда казалось, разными голосами.

Эдмон двинул сайдстик вперед и тут же вернул его назад, но бизнес-джет на это не отреагировал. Тогда он попробовал еще раз – плавно подал сайдстик от себя и оставил его в положении на пикирование. Нос самолета стал опускаться. Вначале незаметно, а затем машина так внезапно нырнула вниз, что у Эдмона от неожиданности перехватило дыхание, а Марина, сидевшая рядом с ним в кресле второго пилота, до крови прикусила губы, чтобы не закричать.

Театр, по-видимому, начался еще в бараке, из которого мы переехали в типовой шестнадцатиквартирный дом в 1960 году, но, к сожалению, если бы не фотография, запечатлевшая меня на велосипеде у крыльца нашего прежнего жилища, я бы даже не вспомнил, каким именно надо обрисовать его читателю.

Самолет тем временем продолжал терять высоту с ужасающей скоростью. Сцепив зубы, Эдмон тянул сайдстик на себя, пока Falcon 900EX не начал наконец ему повиноваться.

Пока же настоящий театр таился в самом главном для меня доме поселка — в конце центральной улицы, в местном клубе, где в роли хулигана с нарисованным синяком успел блеснуть мой брат (в миниатюре под названием «День рождения») и где блеснул я, только спустя четверть века после нашего отъезда с Колымы, во время моих первых гастролей по Магаданской области.

– Смотри! Скорость, скорость падает! – воскликнула Марина, заметив, что цифровой индикатор воздушной скорости сползает к красному сектору, тогда как Эдмон просил ее следить за тем, чтобы стрелка показателя скорости постоянно находилась в «зеленой зоне».

Мой брат Самуэль рассказывает:

Бросив взгляд на указатель скорости, Эдмон прекратил набор высоты и перевел самолет в горизонтальный полет.

Марина проверила скорость.


Схватки у мамы начались с утра 28 февраля 1955 года. Но в Адыгалахе была только поликлиника, и обычно роды принимала какая-нибудь акушерка из бывших зэчек, уже жившая на поселении. В тот февральский день она болела, поэтому роды принять не могла.
Местный фельдшер сказал, что надо ехать в Нексикан и рожать там — в больнице. Почти все машины были в рейсах, незанятые шоферы отдыхали. Нашли вроде один газик, но водитель был в отгуле, потому что назавтра должен был везти какого-то начальника в Нексикан с важными документами. Тогда местное руководство решило, что можно взять свободный самосвал, в кабину все же посадить в этот день начальника с документами, а роженицу, жену «врага народа», поместить в кузове. Для нее даже поставили скамейку.
Выехали после обеда. Расстояние от Адыгалаха до Нексикана — 125 км. Подъемы, повороты, дорога скользкая, ехали не быстро, но все равно мама несколько раз соскальзывала со скамейки на металлический пол. Два раза останавливались в дороге — сходить в туалет прямо на обочине, в страшный мороз. В третий раз остановились надолго: что-то случилось с мотором.
Этот начальник, не уступивший кабину несчастной женщине, несколько раз выходил пройтись, размять ноги, забирался на борт и спрашивал маму, жива ли она еще. Мама отвечала, что жива, хотя чувствовала, что обливается кровью.
Приехали поздно вечером. Сама идти до отделения уже не могла. Пришли санитары. Вынесли из машины. Потом без всякой операции ребенка с очень крупной головкой вытащили, но он был уже весь в крови и не дышал. Мама тоже несколько раз теряла сознание. Поздно ночью, когда пришла в себя, ей сообщили, что ребенок мертв, и принесли его.
Этому крошечному человеку по имени Марик мой младший брат Нахим обязан жизнью: он родился спустя год и один месяц. Останься Марик жив, родители бы вряд ли решились завести третьего ребенка на Колыме.


– Теперь все в порядке. – Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоить колотящееся в груди сердце.

* * *

Не знаю, может быть, и есть счастливцы, которые помнят свой первый крик по выходе из материнского лона. Мое первое яркое воспоминание — это пожар в Сусумане. Что горело — не помню. Но зарево это осветило все, что случилось потом, включив в тот момент мою детскую память. Я родился весной 1956 года и знаю, что меня привезли из роддома сначала в Адыгалах. Мой старший брат Элик помнит, как ждали машину с родителями и новорожденным из Нексикана. Он стоял на пригорке возле дома, вместе с тетей Машей, маминой сестрой, которую наш отец забрал с Урала, где она пережила эвакуацию в семье старшей сестры, — просто заехал за ней в село Бреды, возвращаясь из своей вольной поездки на материк. Всю жизнь тетя Маша потом прожила вместе с нами.

Эдмону тоже пришлось изрядно переволноваться. От пережитого срыва в почти отвесное пикирование его бил легкий озноб. Он чувствовал, как по спине холодной струйкой стекает пот, однако быстро взял себя в руки и уверенно заложил левый вираж, чтобы лечь на курс вдоль русла реки Окаванго, после чего начал снижение с небольшим углом наклона.

Дело было вечером. Маша шутя спросила у Эльки:

— Ты хочешь, чтобы тебе привезли мальчика или девочку?

Дельта Окаванго – это в основном поросшие папирусом плавни, изрезанные рукавами и каналами, и миллионы маленьких островков, возвышающихся над обширными мелководными озерами, но сейчас под ним было больше выжженной солнцем суши с высохшей травой, чем болот. Расчет Эдмона на то, что заболоченная дельта – это идеально ровная площадка для посадки самолета, не оправдался из-за многолетней засухи, осушившей поймы рек и озер, обычно затопленные в это время года.

УЗИ, ясное дело, тогда не было. Элька чуть не поперхнулся от шанса заиметь на свою голову сестренку.

Спикировав до высоты, с которой уже можно было разглядеть пришедших на водопой животных, он выровнял самолет, решив дальнейшее снижение продолжать только за счет уменьшения тяги двигателей. Скорость при этом соответственно падала, и самолет постепенно терял высоту. Но чем ниже скорость самолета, тем меньше подъемная сила крыльев, удерживающих его в воздухе, и, чтобы не свалиться в штопор на малых скоростях, для увеличения несущей способности крыльев необходимо выпускать закрылки.

— Конечно, мальчика!

Когда Эдмон выполнял заход на посадку в компьютерных играх, у него под рукой была таблица ограничений скорости по закрылкам. Если в таблице было указано 10°/210, то это означало, что на скорости выше 210 узлов выпускать закрылки на 10 градусов и более запрещено. Выпущенные закрылки повышают аэродинамическое сопротивление крыла, и при нагрузках больше допустимых они могут не выдержать напора воздуха. Их просто вырвет из крыла самолета, и все это может очень плохо закончиться. Эту таблицу он написал на клейкой бумажке и прилепил рядом с монитором. Сейчас такой таблицы у него не было, и все приходилось делать, полагаясь только на свой опыт геймера.

— А вдруг мама родила девочку?

— Значит, пускай она останется там, в Нексикане…

Снизившись до высоты восемь-десять метров, Эдмон никак не мог решиться перевести рычаги управления двигателями в положение «малый газ» для посадки. Он только сейчас осознал, насколько кабина самолета находится выше привычной для него кабины автомобиля, что значительно усложняло посадку, поскольку он не мог точно определить «клиренс». Он продолжал лететь на предельно низкой высоте, пытаясь как можно дольше повисеть над поросшей редкими деревьями саванной. Но какой бы бескрайней дельта Окаванго ни была, бесконечно так продолжаться не могло.

Со слов брата я могу описать и дом, в котором прожил ровно одну зиму, — до того, как мы переехали в дом у дамбы, тянувшейся вдоль реки Берелех.

Разозлившись и на себя, и на самолет, который он никак не мог посадить, Эдмон подвел крылатую машину с полностью выпущенными закрылками еще ближе к земле. Самолет висел-висел, снижаясь все ниже и ниже, пока не задел днищем какой-то пригорок. От жесткого удара Эдмона с Мариной так подбросило в креслах, что чуть не лопнули привязные ремни, больно впившиеся в тело. Через секунду последовал новый страшный удар, от которого машина подпрыгнула, как на батуте, и на какое-то мгновение снова зависла в воздухе.

Это был продолговатый одноэтажный барак с несколькими квартирами в техснабовском поселке на окраине Сусумана. Как и в нынешних коттеджах, в каждую квартиру имелся отдельный вход. Разница с сегодняшними таунхаусами состояла, пожалуй, в том, что воды и туалета в доме не было. Уборная располагалась на улице. Не было и колонки. Раз в день во двор заезжала машина с цистерной, рядом с ней выстраивалась очередь, и жильцы тащили воду в ведрах домой. Элька рассказывал, как однажды в очень суровую зиму мама отправилась за водой, а он, заждавшись взрослых и не зная, как еще оповестить о своем отчаянии, снедаемый ревностью к маленькому человечку, который спал в общей комнате, сначала осторожно примеривался, а потом уже, поддавшись детскому капризу, разбил оловянной ложкой оконное стекло.

Вцепившись в рычаги управления двигателями, Эдмон сбросил тягу и потянул сайдстик на себя, успев немного приподнять нос машины, перед тем как самолет сел на брюхо. Содрогаясь от ударов и поднимая в воздух комья земли, Falcon 900EX с металлическим скрежетом полз на брюхе со скоростью двести пятьдесят километров в час! Прошло пять секунд… шесть… семь… десять… пятнадцать, а бизнес-джет, вспарывая капотом бурый грунт, продолжал бороздить саванну. Сыпля проклятьями сквозь клацающие зубы, Эдмон, упершись ногами в педали, с отчаянием обреченного ожидал, когда они врежутся в маячивший перед ними высокий берег пересохшей реки, расстояние до которого неумолимо сокращалось, а потерявшую управление машину несло вперед с инерцией стада бегущих слонов.

— До сих пор помню, как я это сделал, и как морозный воздух ворвался в комнату, как мама даже не стала меня ругать, а только горько заплакала. Где были папа и Маша, не помню… Наверное, на работе. Как ты только тогда не простудился, лежа в маленькой коляске, на этом внезапном сквозняке…

Была еще собака Тобик, которая однажды раздухарилась и взметнувшейся цепью огрела маму.

Внезапно самолет за что-то зацепился правым крылом, и все завертелось и загромыхало, как на карусели во время землетрясения. Машину крутило и швыряло так, что сломались крылья и раскололся фюзеляж, от которого оторвало обвешанную двигателями хвостовую часть. Из лопнувших топливных баков на землю пролились тонны авиационного керосина, и одной вылетевшей из двигателя искры оказалось достаточно, чтобы все вокруг вспыхнуло всепожирающим огнем. От пожара Эдмона с Мариной и бортпроводника Дениса спасло то, что они находились в носовой части самолета, которая на излете плюхнулась в облюбованную бегемотами запруду.

У нас в семейном альбоме есть этот снимок — мама с фингалом под правым глазом. Эта фотография не для посторонних глаз.

Для читателей у меня есть другие — где моя мама всегда улыбающаяся и красивая.

А вот командиру экипажа и второму пилоту судьба такого шанса не дала. Обоих пилотов выбросило из разорванного пополам самолета вместе с диванами, к которым Марина их заботливо пристегнула, и когда вокруг них загорелась пропитанная керосином земля, они, скорее всего, были уже мертвы.

* * *

После неожиданного приводнения у Эдмона еще несколько секунд все мелькало перед глазами. Он был оглушен и потрясен. Выйдя из оцепенения, он освободился от ремней и посмотрел на Марину. Та уткнулась лицом в ладони и беззвучно рыдала. Не найдя подходящих слов для ее утешения, Эдмон молча погладил ее золотистые волосы. Она подняла голову и благодарно улыбнулась.

Эльку отправили к бабушке в Оршу в 1958 году. Мне было уже два года, старший брат рос слабеньким; было решено, что у бабки, в распоряжении которой был большой сад и огород, ребенок отъестся, наберется сил, а потом мы снова заберем его на Колыму, если до того не вырвемся оттуда сами. Шестилетний мальчишка под присмотром двух женщин, знакомых наших родителей, которые сорвались в отпуск на материк, добрался из Сусумана до Москвы самолетами с пересадками в Магадане, Охотске, Хабаровске и Красноярске. Добрые женщины отвезли его из Внуково на такси в Клязьму, где жила жена погибшего на войне папиного брата, по совместительству его же троюродная сестра, а через неделю Элька, тетя Лиза и ее новый муж дядя Саша поехали на Белорусский вокзал, где встретили родного брата отца — однорукого дядю Гесселя, ставшего инвалидом во время войны. Вместе с ним на следующий день Элик и уехал в Оршу.

Спустя год я с родителями впервые поехал к бабушке в Белоруссию — тоже сначала самолетами с остановками и пересадками, тоже с недельным гощением в Клязьме, а потом — на паровозе с большими красными колесами и протяжным гудком, который многие помнят лишь по военным фильмам.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась и в кабину хлынула вода из наполовину затопленного салона. Застывший в дверном проеме бортпроводник Денис изумленно уставился на Марину с Эдмоном.

Колымский отпуск длился почти все лето, поскольку папа брал его ровно раз в два года. Пятилетним мальчишкой в 1961 году я с родителями еще раз повторил этот путь, а еще через пару лет, 8 сентября мы выехали из Орши уже вместе с братом. Заехали в настоящую заграницу — в Ригу, где жила мамина тетка. 17 сентября мы приземлились на сусуманском аэродроме. В единственную в городе общеобразовательную школу пошли уже на следующий день, а еще через день с папками для нот, на которых был выдавлен гордый лик композитора Чайковского, зашагали на занятия в музыкальную школу.

– А пилоты где?! – стоя по колено в воде, растерянно спросил он.

В то время, пока я не видел Элика, он жил для меня в синем почтовом ящике — на стене нашей сусуманской почты, совсем маленький, как игрушка Дюймовочка, и получал там письма от родителей, а от меня — веселые открытки. Я все время думал о брате, думал о том, что мы обязательно снова будем жить вместе. Но вместе мы жили недолго — два года на Колыме, когда я еще был совсем крохой, потом два года после его возвращения из Белоруссии, потом совсем немного — в Юрмале, где у него началась своя взрослая жизнь, еще чуть-чуть в Москве — на съемной квартире в Малом Ивановском переулке и теперь уже неразлучно — в окошке скайпа, куда помещается вся наша семья — с тремя моими племянниками и семью чудесными внуками.

* * *

– Это мы тебя хотели спросить! Что с пилотами? Чем ты их опоил, что нам с Эдмоном самим пришлось сажать этот чертов самолет, пока летчики отсыпались на наших диванах?! – напустилась на него Марина, забравшись с ногами на кресло от прибывающей в кабину воды.

Там все — в той грязи, которую стеклянная гребенка льда делала свежей, остро пахнущей весной, там, где вовсе не было никакой грязи — ни на голубике, ни на жимолости (но только матовая пыль на крупных ягодах), там — в моем навсегда родном поселке, в сыром доме, который никогда — никто! — до недавних пор не называл бараком, — там, в крохотном чипе поблекшей памяти остались и солнце, и свет, и живые родители, и брат, и вéлик, и кошка…

Иногда мне кажется, что инерция, с которой я прожил остальную жизнь, вся была сообщена нетерпеливым ожиданием сусуманской весны. Ее — какую-то из них — я всегда узнаю в похожих друг на друга вёснах, неотличимых за шестьдесят с лишним лет…

– Да я им после взлета только кофе из кофейного аппарата подал и все, – начал оправдываться Денис. – Ну и сам чашечку выпил для бодрости. А потом меня так сморило, что не помню, как отключился. Очнулся от жуткого грохота и тряски. Хорошо хоть пристегнут был. А командира экипажа и второго пилота после того, как я им кофе отнес, я больше не видел. Я-то был уверен, что они в кабине, а тут вы, оказывается…

И та сверкающая льдинками грязь мне слаще прустовского печенья, и нет для меня ничего мучительнее и роднее той колымской весны в моей сегодняшней усталой московской осени…

– Ладно. Про кофе для экипажа мы с тобой позже еще поговорим, – пообещал Эдмон. – А сейчас пора выбираться отсюда, пока нас тут совсем не затопило, – решительно сказал он.

* * *

Покидать кабину пришлось через окно со стороны командира экипажа, которое удалось открыть с большим трудом. Первым вылез на фюзеляж Эдмон. Осмотревшись, он помог вылезти из кабины Марине, которая довольно ловко взобралась на крышу самолета, а следом за ней выбрался наверх Денис. Зрелище догоравших в саванне обломков бизнес-джета, среди которых где-то были и погибшие пилоты, было удручающим.

Она всегда жила вместе с нами. Родители забрали ее к нам на Колыму, когда в первый папин отпуск заехали к старшей маминой сестре в уральское село Бреды. Сестер вообще было четверо. Еще одна преподавала русский язык в Орше. Единственный их брат Иосиф встретил войну в Брестской крепости и, вырвавшись из окружения, погиб в лагере военнопленных около города Бяла-Подляска.

* * *

Младшую мамину сестру звали Мина. Но в паспорте, а потом и на могильной плите написано «Мария» — под этим именем ее знали на работе, и лишь у нас в семье, где говорили вперемежку на русском и идиш, она продолжала оставаться Миней — так, как нарекли ее в 1924 году, когда она появилась на свет в Лядах, маленьком белорусском местечке Дубровинского уезда.

Перед угрозой расползавшегося по саванне пожара единственный способ выжить для всего живого – побег. Даже африканская гадюка, обычно избегающая водоемов, ради спасения своей шкуры нырнула в запруду. Держа голову над водой, она подплыла к полузатонувшему самолету и проскользнула внутрь через разбитый иллюминатор.

Вам, наверное, знаком этот тип женщины, которая всегда живет для других, считая семью своей сестры родной, а к племянникам относится точно как к родным детям.

В молодости Миня была очень красива. Я даже помню всех ее ухажеров в Риге и на Колыме. Но до брака почему-то дело так и не доходило. Моя мама всегда оставалась главнее любого жениха, а мы с Элькой были дороже всех женихов на свете.

До островка, где обосновалось семейство львов с детенышами, огонь, выпаливший все вокруг, не добрался, и львы благополучно пережили пожар. Скитаясь по опаленной земле, стада животных искали кое-где сохранившиеся ямы с водой. А крокодилы, как всегда, сидели в засаде, поджидая все живое, спасшееся от пожара: вездесущих обезьян, бородатых антилоп гну, поджарых бородавочников с выводком, гиеновых собак и шакалов. Крокодилы едят почти всех, кого могут схватить своей зубастой пастью. Им по зубам даже буйволы и большие кошки – львы и леопарды, а иногда и люди. Африканские крокодилы внушают местному населению больший ужас, чем царь зверей лев, который редко нападает на человека.

Когда мамы не стало, они остались вдвоем с моим отцом — уже совсем пожилые, и после того, как папа решил перебраться в Израиль, Мине не оставалось ничего другого как последовать за ним — разве могла она поступить как-то иначе?

Воспитание детенышей в прайде и охота – это прерогатива и обязанность львиц, а сам лев, как и подобает царю зверей, в это время нежится себе в тенечке и довольствуется тем, что добывают ему львицы. Но иногда самцы, возглавляющие прайд, тоже участвуют в охоте, когда надо, например, одолеть очень крупное животное – слона, жирафа, бегемота или носорога. А бушмены и другие бедные кочевые племена, ведущие первобытный образ жизни, даже радуются появлению львов, в которых они видят не врагов, а поставщиков свежатины. В саванне бушмены питаются в основном корешками и клубнями растений, которые они находят в земле, однако они никогда не откажутся от куска свежего мяса, приготовленного, как правило, на открытом огне.

Элькины дети, естественно, стали самыми что ни на есть родными внуками своей на самом деле двоюродной бабушки.

Благодаря же соседству со львами, бушменам достаются остатки их львиной добычи. Поэтому они высматривают льва или идут по его следам, пока не набредут на него самого или на тушу убитого львами какого-нибудь крупного животного – буйвола, слона, жирафа, бегемота или носорога, которого самим бушменам не так-то просто добыть. Если лев еще трапезничает, бушмены терпеливо ждут, пока он наестся до отвала. Когда лев сыт, его можно даже почесать за ухом, не опасаясь быть съеденным. А вот львица такого никогда не допустит. К ней не стоит близко приближаться.

Больше всех, никогда не скрывая своей особой привязанности, она любила меня. Честно говоря, может быть, в силу ее возраста, мне бывало легче объясниться с ней, чем с мамой. Мы проводили много времени вдвоем и даже покуривали втайне от мамы, которую, как ни странно, побаивались, помня ее острый язык и особенно — красноречивые взгляды.

Так, однажды во время первой своей африканской командировки легионер 1-го класса Эдмон Габен чуть было не оказался в когтях этой царицы саванны. Он отошел тогда по малой нужде от боевой машины пехоты АМХ-10P всего на несколько метров. Почувствовав спиной чей-то прожигающий насквозь взгляд, он обернулся и обомлел – метрах в десяти от него в траве стояла львица, немигающий взор которой был устремлен на него. Рядом с ней лениво развалился в траве абсолютно равнодушный черногривый лев.

Как удивительно работает генетика — не столько в смысле моей уникальной похожести на погибшего дядю или в прямом наследовании актерских талантов матери.

Минина судьба мистическим образом повторилась в моей, буквально скопировав основную сюжетную линию. Мне, как и Мине, никогда не приходилось жалеть о своей участи: вокруг меня — родные дети и уже подросшие родные внуки, и для меня всегда дико звучит, когда кто-то намекает мне, что «они — все же не ваши…».

Для Эдмона встреча один на один с изготовившейся к прыжку львицей была столь неожиданной, что с перепугу он чуть в штаны не наложил. Получилось бы как в анекдоте: мужик зашел в лес пописать, увидел медведя, заодно и покакал… Первым порывом незадачливого легионера было рвануть под защиту брони, но благо вовремя сработал какой-то внутренний тормоз, потому что ничем хорошим это для него не закончилось бы. Попытайся он убежать, у львицы сработал бы охотничий инстинкт и она настигла бы его в два-три, от силы четыре прыжка.

Справка о моем дяде Иосифе Цыпине из Музея Брестской крепости

Интуитивно Эдмон выбрал единственно правильный вариант отступления. Не делая резких движений, потихоньку оглядываясь, он пошел себе восвояси, и львица не решилась наброситься на него.


Цыпин Иосиф Ильич (1918–1941)
Выявлен в 1957 году из письма сестры С. С. Смирнову — Зинаиды Ильиничны Цыпиной (сканированный вариант прилагается).
Уроженец с. Ляды Витебской области Белорусской ССР, еврей.
На 22 июня 1941 г. — сержант 8-й стрелковой роты 3-го стрелкового батальона 333-го стрелкового полка.
В книге Х. Д. Ошаева «Слово о полку чечено-ингушском» автор приводит воспоминания ст. сержанта 333-го стрелкового полка Бейтемирова Сайд-Ахмад Мучуевича: «…В феврале 1940 года получил повестку о призыве в Красную Армию, вместе со мной… призвали… также учителя Иосифа Цыпку, еврея по национальности, и Сошенко Николая…»
О службе в Брестской крепости Вашего дяди как раз и вспоминал Николай Леонтьевич Сошенко. В справочной карточке он сообщает сведения о сослуживцах, в т. ч. и о И. И. Цыпине: «Ком. отд. Цыпин Иосиф Ильич, 18–19 г., ст. сержант».
Участие И. И. Цыпина в обороне Брестской крепости подтверждает Евгений Георгиевич Хлебников: «Проходя с боем участок в 75 метров к столовой комсостава в центре крепости возле костела в зверской рукопашной схватке сержант 8-й стрелковой роты Ципин Иосиф и мл. сержант Чалов с 3-й минометной роты уничтожили штыками и огнем 19 человек гитлеровцев, выйдя из боя легко ранеными».
Один из участников обороны, Александр Федорович Могилев, ошибочно полагал, что И. И. Цыпин погиб в крепости: «…у 3-м батальоне був такий Ципин, замполит, тоже погиб у крепости» (орфография сохранена).


Избегая смертельно опасных встреч со львицами, бушмены выслеживают какого-нибудь изгнанного из прайда льва, которому приходится самому охотиться, чтобы добыть себе пропитание. Дождавшись, когда одинокий лев насытится и удалится, они забирают оставшееся мясо, пока до него не добрались гиены и стервятники.



Эдмон совершил аварийную посадку в низовье дельты, где воды реки Окаванго встречаются с пустыней Калахари. После пожара поросшее папирусом пространство дельты уступило огню, но через два-три месяца хлынут новые потоки воды, и эта пустошь преобразится, и путешествие по ней будет возможным на единственном местном водном транспорте – выдолбленных из цельного ствола дерева лодках «мокоро».

О нахождении И. И. Цыпина в плену вспоминал Василий Венедиктович Бабичев:

Эдмону же с Мариной и Денисом предстояло вплавь перебраться с затонувшего посредине запруды самолета на берег, поскольку ни лодки, ни плота у них не было. До берега было метров десять, но из-за недобро посматривающих на них бегемотов, не говоря уже о крокодилах, чьи уродливые морды время от времени показывались на поверхности, эти считаные метры могли оказаться роковыми.


«Из защитников крепости встречал в плену Ципина Иосифа — был переводчиком нач. лагеря Ченстохов, говорят, расстреляли, был еврей». После общения с Вами мы узнали о том, что он не знал немецкого языка, но, видимо, мог его понимать, т. к. семантика еврейского и немецкого языков похожа.
В базе данных «саксонские мемориалы» и сайта obd-memorial.ru — сведения о И. И. Цыпине отсутствуют.
Основываясь на воспоминаниях сослуживцев И. И. Цыпина, можно сделать вывод о том, что Иосиф Ильич Цыпин действительно участвовал в обороне Брестской крепости, был пленен и, вероятнее всего, был расстрелян.
Находился в лагере для военнопленных около польского города Бяла-Подляска (информация об этом лагере прилагается).
На основании вышесказанного Иосиф Ильич Цыпин был утвержден защитником Брестской крепости на методическом совете в 2016 г.
Имя И. И. Цыпина вынесено на интерактивную карту в экспозиции «Музей войны — территория мира». В скором времени появится и его фотография[1].


* * *

Поднимающееся над саванной солнце нещадно припекало, и к полудню возвышавшаяся над водой часть фюзеляжа превратилась в раскаленную сковородку, находиться на которой было настоящей пыткой. Надежды на то, что кто-то придет им на помощь, ни у кого уже не было. После того как их самолет исчез с радаров, прошло почти семь часов, и за это время они не видели в безоблачном небе ни одного самолета или вертолета. В этом забытом богом уголке Африки никто, очевидно, и не думал их искать, поэтому рассчитывать они могли только на самих себя.

Зимой 1963 года бабушка начала болеть, в мае ее отправили в Ленинград, где жил младший брат отца, Моисей, преподаватель математики и физики; с помощью его жены-врача бабушка Малка-Чарня прошла обследование, во время которого у нее обнаружили рак и не оставили шансов на выздоровление.

В июне того же года родители в очередной отпуск привезли меня в Оршу. Поскольку Малка была уже безнадежно больна, нас с Элькой решили увезти подальше от картины ее тяжелого угасания. Мама списалась со своей тетушкой, нашедшейся в Риге после войны, и та, заручившись согласием своего мужа Петра Соломоновича, пригласила нас погостить в латвийской столице.

Благоприятный момент перебраться на берег настал только ближе к вечеру, когда бегемотам, весь день отдыхавшим в пруду, пришла пора вылезать из воды на кормежку. Бегемоты считаются самыми опасными животными в Африке, и от их нападений погибает больше людей, чем от тех же крокодилов. Пасть у бегемота может открываться более чем на метр и захлопываться одним щелчком с силой, достаточной, чтобы сломать хребет крокодилу или переломить моторную лодку. Взрослый бегемот, вес которого может достигать четырех тонн, запросто перекусит человека пополам, однако опасность это самое крупное после слона млекопитающее представляет лишь для тех, в ком разъяренный гиппопотам усмотрит угрозу для себя и своих детенышей. Предугадать же поведение этого страшного в своем гневе животного с ярко выраженной агрессивностью невозможно.

Рига предстала перед нами совершенной заграницей. Тетя Зина жила на улице Кирова, на четвертом этаже старинного дома, где они с мужем делили большую четырехкомнатную квартиру с единственной соседкой, пожилой Мирдзой Яновной, занимавшей одну комнату слева от входа.

Запах мастики, которой натирали паркет во всех старых рижских домах, проникал даже на лестницу. Окна квартиры выходили во двор, в который можно было попасть через дверь первого этажа, напротив тяжелых входных дверей. Рядом с домом был молочный ресторан, а через дорогу — Стрелковый парк, в котором мы с Элькой резвились с утра до самого вечера.

За целый день, проведенный в окружении семейства бегемотов, Эдмон проявлений какой-либо агрессии с их стороны не заметил. Погрузившиеся по самые ноздри в воду, спокойные на вид бегемоты, казалось, не проявляют никакого интереса к людям, которых угораздило оказаться с ними в одном болоте. Также равнодушно-терпимо относились бегемоты и к крокодилам, пока те находились на почтительном от них расстоянии. Но стоило только одной рептилии раскрыть пасть на детеныша бегемота, как все стадо ринулось на его защиту. Разгневанные гиппопотамы так намяли бока крокодилу, что тот еле вырвался от них живым.

Однажды мама стала свидетельницей сценки, которая удивительным образом определила наше грядущее поселение именно в Риге. Пожилая латышка на маминых глазах подобрала окурок, выброшенный прохожим прямо на тротуар, догнала этого прохожего и, запыхавшись, сказала со значением:

Первым на берег вылез альфа-самец, распугавший своим громоподобным ревом всю живность в округе, а за ним на сушу выбралось и все стадо с детенышами. Опасаясь быть растоптанными этими свиноподобными гигантами, убрались с насиженных мест и крокодилы, так что этот участок пляжа на какое-то время освободился от кровожадных рептилий.

— Молодой человек! Вы что-то уронили…

Вслед за бегемотами поспешили выбраться на берег и Эдмон с Мариной и Денисом. Марина, старавшаяся не отставать от Эдмона, успела вылезти из воды вместе с ним. А вот Денис немного замешкался. На пляже, превращенном стадом гиппопотамов в месиво грязи, у него слетел с ноги туфель, и пока Денис его искал, за его спиной раздался громкий всплеск. Мутные воды вспучились бугристым корявым бревном с разверстой пастью, и это мокрое в наростах «бревно» молнией метнулось к увязшему в грязи Денису. Раздался истошный вопль, вырвавшийся у него из глотки в тот момент, когда страшные челюсти пятиметровой рептилии с жутким хрустом сомкнулись на его бедре. В следующее мгновение огромный крокодил утащил его под воду, которая тут же забурлила в бешеном водовороте кроваво-бурого цвета.

Эту историю, которую мама с блеском рассказывала, деликатно передавая латышский акцент, я слышал почти на каждом застолье, когда за столом собирались гости, которые ее еще не слышали.

Оглянувшиеся на его дикий крик Эдмон с Мариной с ужасом увидели, как отвратительное чудовище выкручивается в болотной грязи, как мелькают его покрытая чешуей темно-зеленая спина и светлый живот, как разлетаются во все стороны кровавые ошметки несчастного бортпроводника.

Мама выбрала Ригу. И разве мог папа возражать ей, когда в одну эту байку поместилось все наше восхищение прекрасным городом и еще не виданным укладом жизни.

Они были потрясены случившимся, но помочь Денису уже ничем не могли. Не обращая внимания на истерические рыдания Марины, Эдмон схватил ее за руку и увел подальше от этого кошмарного зрелища. Он держал ее за руку, пока она не перестала плакать и послушно пошла за ним.

Через неделю позвонили из Орши. Бабушка умерла. Мама рвалась уехать на похороны, но уже не успевала: у евреев принято хоронить покойников в день смерти.

Африка – это постоянная угроза того, что любой хищник может сожрать тебя, и здесь идет не прекращающаяся ни на секунду борьба за выживание. Чтобы одни особи могли жить, другие должны пойти им на прокорм, и безоружный человек в дикой природе находится в самом низу пищевой пирамиды, как попавший в пасть крокодилу бортпроводник, на месте которого мог оказаться любой из них.

Еще через неделю мы вернулись в Оршу.

Правда, Эдмон, вооружившийся длинной палкой с развилкой на конце, заверил свою заплаканную спутницу в том, что с этой рогатиной он сумеет защитить ее от любого хищника. И действительно, рядом с ним Марина чувствовала себя защищенной.

Обратные сборы на Колыму затянулись до конца первой недели сентября. Нужно было собрать в контейнер вещи, в том числе Элькино пианино «Беларусь» и дубовый, еще довоенный, раздвижной стол. Оба эти предмета так и кочевали вместе с Эликом: сначала из Орши в Сусуман, оттуда в Юрмалу, затем в Актогай, куда он получил распределение после окончания военно-дирижерского факультета консерватории, затем в Алма-Ату, а потом, по странности судьбы, — в Ригу.

* * *

Эдмон сказал, что им нужно идти на юг, где он рассчитывал встретить какое-нибудь племя бушменов, однако за весь световой день они так и не увидели ни одного человека. Зато животный мир в саванне был представлен в изобилии. Все куда-то брели, бежали, летели или ползли. Все что-то жевали. Кто-то пощипывал траву, а кто-то закусывал другими. И каждая хищная тварь, будь то царь зверей лев или неказистая гиеновидная собака, африканский коршун или питающийся падалью гриф-стервятник, хочет засунуть себе в пасть или в клюв другую тварь. Разбросанные по всей саванне обглоданные до костей останки ее обитателей – наглядное свидетельство того, что Африка – это жестокая арена схваток не на жизнь, а на смерть.

Мы сидели с мамой в конце автобуса, тогда третий и пятый маршруты еще ходили по улице Йомас, и женщина, плюхнувшаяся на сиденье где-то в районе «Пирожковой», на месте которой теперь стоит гостиница «Юрмала», сказала мне, чуть отдышавшись:

Нашим путникам тоже давно пора было подкрепиться, ведь они сутки почти ничего не ели. Хорошо еще, что по дороге им удалось утолить жажду из ручейка с чистой водой. К сожалению, они не могли взять с собой хоть какой-то запас воды, которую им не во что было набрать. Эдмон прошел в центре подготовки коммандос обязательный для всех легионеров курс выживания, когда их группу забросили на три дня в экваториальный лес без провизии, с одной винтовкой на взвод и одним мачете на всех. Сейчас же из минимального набора для выживания у него был только многопредметный швейцарский нож «Victorinox». Этот складной нож с большим и малым лезвиями, с удобной открывалкой для консервных банок и штопором, с небольшой пилой по дереву, ножницами и многими другими необходимыми в любом путешествии инструментами Эдмон предусмотрительно взял с собой в Африку. В саванне швейцарский перочинный нож ему теперь очень пригодится. Первым делом он заострил им палку, сделав из нее примитивное копье, но много с таким первобытным оружием не поохотишься.

— Ты очень похож на бабушку.

Мама загадочно улыбнулась, а я, задетый до крайности таким неожиданным хамством, ответил:

— Это не бабушка, а моя мама.

В Латвии мама состарилась быстро, ее подъедали диабет и гипертония, но разница в сорок лет между нами чувствовалась ровно до той минуты, пока мама не решала улыбнуться. Улыбка, теперь я это знаю, может омолодить целый зал. А в случае с мамой срабатывала еще надежнее: природа подарила ей ровные белые зубы, которые мама до самого своего ухода чистила только зубным порошком, потеряв незадолго до смерти ровно один незаметно сжеванный зуб.

Она уверяла меня, что в молодые годы чистила зубы мелом, а когда на Колыме появилась китайская зубная паста, тут же отринула ее, поскольку обильная пена, появлявшаяся во время чистки, вызывала у мамы спазм тошноты.

Те же бушмены, встретить которых он так надеялся, охотятся на антилоп, бородавочников и прочих не очень крупных травоядных с примитивным луком и короткими отравленными стрелами, не имеющими даже оперения. И если лук с тетивой он еще мог как-то изготовить в полевых условиях, то где взять яд для стрел, секрет изготовления которого известен только самим бушменам?

В Юрмале я перестал болеть так часто, как в Сусумане, после того как мне вырезали гланды.

Я лежал в детской больнице в Булдури с гнойным тонзиллитом, а вышел из нее с новыми знакомствами и с ощущением, что у меня началась новая жизнь. Меня больше никогда не будут закутывать в горчичную простыню, и я, умирая от невыносимого жжения, перестану считать до пятисот, а потом еще чуть-чуть, и еще, и в который раз слушать «Сказку о царе Салтане», которую папа знал наизусть и которую я еще долго помнил, пока эстрадные тексты не выбили из моей головы песни и стихотворения колымского детства.

К разочарованию изрядно проголодавшейся Марины, ее верный телохранитель до захода солнца так и не смог ничего раздобыть им на ужин. А когда пришло время устраиваться на ночлег, Эдмон предложил ей провести эту ночь на дереве, как расположившаяся на соседних деревьях стая павианов, присутствие которых было гарантией того, что поблизости нет львов и леопардов.

Мое ощущение здоровья и теперь связано с воздухом весны, а в памяти — с запахом маленьких клейких листков на веточках вербы, которые пускали длиннющие корни в трехлитровой банке на подоконнике. Точно в такой же банке стоял у батареи чайный гриб. В нем плавали настоящие витамины, и вкус этого пьянящего напитка мне не заменили потом ни напиток «Байкал», ни появившаяся уже в Риге пепси-кола.

– Ну что, полезли тогда на дерево! Не хочу, чтобы меня во сне какой-нибудь носорог затоптал, – без особого энтузиазма поддержала его предложение Марина, валившаяся уже с ног от усталости.

— У него упадок сил, — говорила мама после того, как осторожно открывалась форточка в нашей с Элькой спальне, ветерок со стороны Морджота влетал в комнату, залитую солнцем, и я знал, что навсегда перестану болеть, если когда-нибудь стану сильным.

* * *

Эдмон помог ей вскарабкаться на раскидистое дерево, где они устроили себе весьма комфортное ложе в развилке ветвей и вскоре забылись в тревожном сне.

У дяди Гесселя не было левой руки, он потерял ее в войну, но не на войне, а при неизвестных мне обстоятельствах; говорили, что это следствие гангрены, развившейся после того, как удалили осколок, но что за осколок, я, честно говоря, не знаю. За несколько лет до смерти Гессель еще и ослеп, но так же, как и мой отец, не терял оптимизма, никогда не жаловался ни на здоровье, ни на жизнь и, лишенный возможности читать, спокойно переключился на радио.

* * *

После войны Гессель с семьей жил в Орше, в пяти минутах ходьбы от бабушки, у которой был дом, большой огород, сад и куры. Помню, что Гессель съедал зеленый лук со стрелками, даже не поморщившись, чем приводил меня, маленького, в восхищение, а в школе его одинаково любили родители, учителя и ученики: все очень ценили его преподавание и частное репетиторство и, главное, никогда не разочаровывались в нем после того, как его питомцы держали экзамены в вузы.

Из-за суетливых соседей выспаться хорошо не получилось, зато павианы действовали как система раннего оповещения. При появлении хищников они начинали визжать как недорезанные, отпугивая своими дикими воплями незваных ночных гостей.

Когда мы стали вместе жить в Юрмале, мама и жена Гесселя, как это часто бывает, рассорились; пришлось делить дом: нам достался нижний этаж, а семье Гесселя — верхний, мы почти перестали общаться, хоть и жили под одной крышей, и даже свадьба его младшей дочери отшумела без нас. Эта нелепая размолвка стоила папе обширного инфаркта. Вскоре семья Гесселя переместилась в Каугури, а мы стали делить двор и сад с чужим семейством, переехавшим в Юрмалу из Слуцка.

* * *

На рассвете Эдмона с Мариной разбудил страшный рев льва, заявлявшего с утра пораньше о своих правах. Определить, откуда несутся эти громовые раскаты, было невозможно. Ревущий лев опускает морду совсем низко к земле, и громоподобный рев эхом разлетается по всей саванне.

Все равно не успеваешь зажмуриться. Да даже закрыв глаза, я не сумел бы отделаться от этого хруста в ушах. Я возвращался из школы в Яундубулты, вышагивая с портфелем по узенькой, вытоптанной в снегу колее, когда передо мной вырос человек без шапки, в незастегнутом пальто. Он зачем-то уступил мне дорогу, а затем рванул вдогонку проходящей электричке: то есть сначала быстро зашагал, потом побежал, а потом ринулся головой под колеса. Я видел все это — до того момента, когда, отвернувшись, услышал страшный треск сдавленных костей и затем кряхтенье резко тормозящего поезда.

Эдмон поспешил успокоить Марину, заверив, что лев, по праву считающийся самым грозным хищником в Африке, не умеет лазить по деревьям, так что никакой опасности царь зверей для них пока не представлял. Не проявляли особого беспокойства и павианы, мирно дремавшие на ветках. Лев, очевидно, был достаточно далеко, чтобы представлять для их взбалмошной стаи угрозу.

Самоубийца.

Что за горе стояло за его решением уйти из жизни на виду у мальчишки, посреди белого дня? Какая мука предшествовала этому страшному бегу от жизни в никуда — в черную дыру небытия, через готовность испытать возможный ужас самой последней в жизни боли?

Львиный рев, конечно, напугал Марину, которая до этого слышала, как рычит лев, только в зоопарке, однако Эдмону не пришлось долго уговаривать ее слезть с дерева. Она уже знала, что лев не самый страшный зверь, который им может встретиться в Африке, поэтому, как и бушмены, о которых ей накануне рассказывал Эдмон, не очень-то этих львов она теперь и боялась. Еще Эдмон ей говорил, что павианы всегда селятся возле источника чистой воды, и ей хотелось побыстрее до него добраться.

Когда мы купили дом в Майори, квартирант, доставшийся нам на время вместе с домом, красивый темноволосый латыш, тоже бросился под поезд у переезда на улице Турайдас. Мне было всего десять лет, и я помню только, что к нам приходила милиция и записывала сведения о нем. К сожалению, у этого тихого человека, кроме фамилии Димант, не было вообще никакой известной нам биографии. Появлялся он в общем коридоре утром и вечером, уходя и возвращаясь с работы, и еще оставлял за собой крепкий запах одеколона после походов в туалетную комнату.

Как бы я сейчас хотел узнать: почему он решил уйти? Почему он всегда был один? И почему своим убийцей тоже выбрал поезд?

Небольшое озерцо, разлившееся в низине, она заметила еще с дерева, только попить воды и искупаться в нем также захотелось и огромному белому носорогу. В Африке есть еще и черные носороги, которые чуть не вполовину мельче белых, зато отличаются более свирепым нравом. Черные носороги для человека даже опаснее льва, поскольку набрасываются на всех, кто попадается им на глаза, просто потому, что им надо на ком-то сорвать свою ярость.

Господи, я опять закрываю глаза, но даже при закрытых веках вижу это неописуемое сальто, которое сделала уже, по-видимому, мертвая старушка, которой неистово сигналил поезд, приближаясь к другому переезду, у рынка на улице Пилсоню, где в тот час никого не было, да и я, хоть и кричал ей издалека, обхватив руками голову, не смог бы перекричать истошный рев тепловоза.

Режиссер Горбань, с которым мы сделали несколько спектаклей, погиб таким же страшным образом, оставив дома слуховой аппарат и тоже не услышав протяжного гудка приближающейся электрички.

Белые носороги тоже весьма свирепы, но только если их специально раздразнить или поранить, а так вообще-то они склонны к миролюбию, и если их не трогать, то и они ни на кого не нападут. Питаются белые носороги в основном травой, от которой легко жиреют, поэтому, наверное, и характер у них менее воинственный, чем у их черных собратьев. Черные же носороги питаются преимущественно листьями и ветками колючих кустов и никогда не жиреют, оттого, очевидно, они такие злые и раздражительные. В отличие от бегемотов, практически не вылезающих из воды, африканские носороги – сухопутные животные, обожающие, как свиньи, поваляться в грязи.

Я не Лев Толстой, я не сумею описать эти железнодорожные трагедии так, как однажды и на века получилось у него. Но на мое представление о ценности жизни, о ее хрупкости повлияли не кино, не литература, не самоубийство Анны Аркадьевны, а вот эти реальные, страшные исчезновения людей, жизни которых так же, как и ее, нелепо закончились под колесами всегда неумолимого поезда.

* * *

Вышедший из кустарника белый носорог прямиком направился к небольшому озерцу, в которое раздевшаяся донага Марина успела войти только по пояс. Увидев приближавшегося к водоему длиннорогого гиганта, шкура которого была грязно-белесого цвета, а рог грозным копьем торчал над его безобразной мордой, она выскочила из воды как ошпаренная. Носорог, громоздкая туша которого производила впечатление такого тяжеловесного величия, что по мощи он вряд ли уступал слону, а в чем-то, может быть, даже превосходил его, не обратил на улепетывающую от него голую девушку никакого внимания. Пришедший на водопой носорог, скорее всего, ее просто не заметил. Природа не одарила носорогов острым зрением, зато нюх у них превосходный, но Марина с Эдмоном находились с подветренной стороны, и учуять их он не мог.

Это моя привычка. Ее сформировали не рассудочность и даже не мои представления о морали. Она была продиктована инстинктом самосохранения — я всегда «исчезал» в тот момент, когда дружба была исчерпана или отношения заходили в тупик, в котором глупее всего было бы начать объясняться.

Мое свойство не оглядываться тоже сложилось из-за инстинкта: я умею страдать по поводу существующих отношений и никогда не мучаюсь после того, как они закончились.

Это касается и моих любовей.

Зайдя в озерцо по колено, носорог сделал несколько больших глотков. Затем он погрузил в воду свою рогатую морду и, сопя и отфыркиваясь, принялся мотать ей из стороны в сторону, пока не взбаламутил все вокруг себя, после чего брякнулся на пузо и стал выкатываться в грязи с боку на бок. Всецело поглощенный своим приятным любой свинье занятием, перемазавшийся грязью носорог не сразу заметил надвигающуюся с берега громаду с длинным хоботом и округлой спиной. Шевеля на ходу огромными висячими ушами, слон пришел на водопой той же тропой, что и белый носорог, увлеченно принимавший сейчас грязевые ванны. Остановившись в нескольких метрах от взбаламученной носорогом воды, слон недовольно повел хоботом и застыл как будто в раздумье. Простояв так пару минут, слон бесшумной поступью подошел ближе к берегу. Носорог же был столь увлечен своим утренним моционом, что до последней минуты даже не подозревал о приближении африканского исполина. И только когда слон, высившийся над берегом тяжелой громадой, заслонил ему солнце, носорог с поразительной для его неуклюжей туши проворством мгновенно вскочил на свои коротенькие ноги, издав при этом что-то вроде хрюканья с присвистыванием, а из его ноздрей с шумом изверглись струи воды.

О любовях я расскажу когда-нибудь потом; пока я счастлив настоящим, мне не хотелось бы ранить тех, для кого я значил что-то в прошедшем.

Когда мы переехали в Юрмалу, родители оставили нас на попечение тети Сарры, родной папиной сестры, и уехали в Олу, чтобы заработать деньги, которых недоставало для возмещения долгов за покупку дома в Майори. В большом доме разместились несколько семей Шифриных: семья папиного брата Гесселя, только что сложившиеся ячейки двух его дочерей, и наша «опекунша» со своей дочерью — моей кузиной Верой.

В свою очередь слон тоже произвел хоботом что-то вроде салюта, который прогремел трубным гласом на всю саванну. На носорога, впрочем, этот боевой громоподобный клич не произвел никакого впечатления. Вперив свои злые маленькие глазки в заслонившего ему солнце слона, носорог застыл как вкопанный. Несколько секунд они неподвижно взирали друг на друга. Недоумение от неожиданной встречи длилось недолго, и животные стали проявлять признаки гнева. Слон не мог спокойно напиться из озера, пока не вылезет из воды носорог. Последний же и не думал уступать облюбованную им ложбинку слону. Носорогу ничего не стоило отплыть немного в сторону, но вся его поза с угрожающе выставленным вперед рогом говорила о том, что он не склонен был отступать перед могучим слоном. Несколько минут слон и носорог мерили друг друга взглядом, как борцы сумо перед схваткой, и наблюдавшим за ними Эдмону с Мариной было видно, что мирно разойтись эти гиганты не смогут.

Элька продолжил учебу в средней школе в Дубулты, а меня отправили учиться в продленку — восьмилетнюю школу в Булдури.

В четвертом классе, в котором я начал учиться с 1 сентября, в середине года появился еще один ученик — Гриша Смирин. Его семья приехала из Десны, он разговаривал со смешным белорусским акцентом — «шéесят» вместо «шестьдесят», а звук «с» под наш заливистый хохот произносил как мягкий «ш».

Мы были неразлучны до десятого класса, нас сблизили происхождение и белорусские корни родителей, а кроме того, соседство — Гриня жил на параллельной улице, буквально наискосок от нашего дома.

Слон хотя и был намного крупнее своего бесстрашного противника, который мог бы свободно проскочить у него под брюхом, однако набрасываться на него не спешил. Возможно, слону уже приходилось сталкиваться на одной тропе с неуступчивым носорогом и он на своей шкуре испытал его длинный нарост на носу. Но всякому терпению есть предел. Не в силах больше сносить дерзость носорога, мешавшего ему искупаться и напиться, слон с трубным ревом бросился вперед. Подставив свои огромные бивни под брюхо носорога, слон поднял его и могучим кивком головы зашвырнул подальше в озеро. Подняв вокруг себя кучу брызг, носорог бомбой плюхнулся в воду, погрузившись в нее с головой, но через секунду вынырнул, шумно отфыркался и сам атаковал слона, норовя всадить ему в брюхо рог. Слон же старался не поворачиваться к нему боком. Изловчившись, слону опять удалось подбросить носорога своими бивнями, но через секунду тот снова как ни в чем не бывало стоял на ногах и кинулся на слона с еще большей свирепостью. Так они сражались до тех пор, пока слон, видимо утомившийся раз за разом сбрасывать упрямого носорога-тяжеловеса в озеро, что не причиняло тому ни малейшего вреда, а только раззадоривало, не решил отступить на сушу, где их смертельная битва разгорелась с новой силой.