— Времени мало. Что вы можете мне сказать? Я хоть немного стал ближе к тому, чтобы сорваться с крючка?

— Возможно. По крайней мере, я попытался частично отвести от вас гнев... Фрэнк; я должен вас спросить, и мы оба можем говорить совершенно свободно, называть любые фамилии. Прослушка сейчас отключена.

— Кто это вам сказал?

— Деннисон.

— И вы что, поверили? Кстати, мне же будет легче, если эту расшифровку дадут ему.

— Я ему верю, потому что Деннисон догадывается, о чем я собираюсь говорить, а он хочет, чтобы между нашим с вами разговором и администрацией пролегла пара тысяч миль. Сказал, что линия «перегружена».

— Он прав. Боится, что какой-нибудь крикун услышит ваши слова. Так о чем речь?

— Мэнни Вайнграсс, и через него связь с Моссад...

— Говорю вам, это невозможно, — перебил его заместитель начальника отдела. — Ладно, мы ведь и в самом деле на перегруженной линии. Продолжайте.

— Деннисон сказал, что в оманском файле есть список пассажиров самолета, вылетевших из Бахрейна на базу ВВС Эндрюс в то последнее утро. Там указаны я и старый араб, одетый по-западному, который работал на Консульскую службу...

— И которого доставили в Штаты для медицинского обследования, — продолжил Свонн. — За долгие годы бесценного сотрудничества наши секретные службы сделали для Али Саади и его семьи хотя бы это.

— Уверены, что формулировка такая?

— Кто может знать лучше? Это написал я.

— Как, вы? Значит, вы знали, что это Вайнграсс?

— Это было нетрудно. Ваши указания, переданные Грэйсоном, были до чертиков ясными. Вы требовали — требовали, понятно? — чтобы некий человек без имени сопровождал вас в том самолете в Штаты...

— Я прикрывал его от Моссад.

— Очевидно, и я тоже. Видите ли, ввезти кого-то таким образом в страну — против правил (я уж не говорю о законе), если только этот человек не значится в наших списках. Значит, я занес его в списки под вымышленным именем.

— Но как вы догадались, что это Мэнни?

— Это было проще простого. Я побеседовал с начальником Королевской стражи Бахрейна, которому было поручено тайно сопровождать вас. Достаточно было бы, возможно, простого описания внешности, но, когда он сказал мне, что старикашка лягнул одного из охранников в колено, потому что тот подтолкнул вас во время посадки в машину, едущую в аэропорт, я понял — это Вайнграсс. Как говорится, его репутация всегда идет впереди него.

— Я признателен вам за то, что вы сделали, — негромко произнес Кендрик. — И от его имени, и от себя.

— Единственный способ отблагодарить вас, который я смог придумать.

— Значит, можно заключить, что в разведывательном сообществе Вашингтона никто не знает о том, что Вайнграсс был задействован в Омане.

— Абсолютно. Забудьте о нем, его не существует. Просто не числится здесь среди живых.

— Деннисон даже не знал, кто он такой...

— Конечно нет.

— За ним следят, Фрэнк. Там, в Колорадо, он под чьим-то надзором.

— Не под нашим.

* * *

В 895 футах к северу от стерильного дома, на берегу Чесапикского залива располагалось поместье доктора Самуила Уинтерса, уважаемого историка, на протяжении более сорока лет друга и советника президентов Соединенных Штатов. В молодые годы этот чрезвычайно состоятельный ученый слыл выдающимся спортсменом. Полки его кабинета были забиты трофеями, полученными в соревнованиях по поло, лыжам и парусному спорту, — свидетельствами былого мастерства. Сейчас стареющему педагогу осталась лишь одна, более пассивная игра, которая была маленькой слабостью многих поколений семьи Уинтерс и зародилась на лужайке перед их особняком в Ойстер-Бэй еще в начале двадцатых годов. Этой игрой был крокет. И когда какой-либо член семьи приобретал новую недвижимость, в числе первых обсуждался вопрос о лужайке, размеры которой должны были соответствовать требованиям Национальной крокетной ассоциации, принятым в 1882 году, — 40 на 75 футов. Поэтому одной из достопримечательностей, привлекающих внимание гостей в поместье доктора Уинтерса, являлась крокетная площадка справа от огромного дома на берегу Чесапика. Ее очарование подкреплялось белой кованой мебелью, стоящей вокруг, чтобы можно было посидеть, обдумывая следующие шаги, или выпить.

Эта крокетная площадка была абсолютно идентична той, что находилась в парке стерильного дома. Однако тут не было простого совпадения, потому что вся земля, на которой стояли оба особняка, принадлежала Самуилу Уинтерсу. Пять лет назад — со времени тихого воскрешения «Инвер Брасс» — доктор Уинтерс без всякого шума пожертвовал свое южное владение правительству Соединенных Штатов для использования его в качестве «надежного» или «стерильного» дома. Чтобы не привлекать внимания любопытных и предотвратить зондирование потенциальных врагов Соединенных Штатов, сделка не афишировалась. В соответствии с актами о праве Собственности, хранящимися в ратуше Синуид-Холлоу, дом с примыкающим парком все еще принадлежал Самуилу и Марте Дженнифер Уинтерс (последняя скончалась). За это владение бухгалтеры семьи ежегодно платили чрезмерно высокий береговой налог, тайно возмещаемый благородным правительством. Если кто-то — друг или недруг — любопытствовал, что происходит в столь аристократическом владении, такому человеку неизменно сообщали, что жизнь там бьет ключом, постоянно приезжают машины, доставляется провизия, осуществляется забота о великих и почти великих мужах мира, науки и промышленности, отражающих разносторонние интересы Самуила Уинтерса. Бригада крепких молодых парней содержит дом и сад в безупречном порядке, а также исполняет обязанности прислуги, заботясь о нуждах непрекращающегося потока гостей. Все говорило, о том, что поместье представляет собой многоцелевой загородный «мозговой центр» мультимиллионера — слишком открытый для того, чтобы быть чем-то другим.

Для поддержания целостности этого образа все счета посылались бухгалтерам Самуила Уинтерса, которые их сразу же оплачивали. Затем копии платежек попадали к личному адвокату историка, который в свою очередь поставлял их в Госдепартамент для тайного покрытия расходов. Простая, выгодная для обеих сторон сделка — такая же простая и такая же выгодная, как и подсказка, сделанная доктором Уинтерсом президенту Лэнгфорду Дженнингсу, что конгрессмену Эвану Кендрику будет полезно провести несколько дней вдали от средств массовой информации, в «надежном доме» к югу от его поместья, потому что в это время там никого не будет. Президент с признательностью согласился и заботу об этом возложил на Герба Деннисона.

Милош Варак снял наушники и выключил электронную консоль на столе. Затем повернул стул влево, щелкнул выключателем на ближней к нему стене и сразу же услышал тихое жужжание механизмов, складывающих на крыше спутниковую антенну направленного действия. Наконец встал и бесцельно обошел вокруг сложного оборудования, установленного в звуконепроницаемой комнате в подвале дома Уинтерса. Милош встревожился. То, что он услышал во время перехвата телефонного разговора из стерильного дома, ему было непонятно.

Как недвусмысленно подтвердил Свонн из Госдепартамента, в разведывательном сообществе Вашингтона никто не знал об Эммануиле Вайнграссе. Не ведали, что Вайнграсс — это тот «старый араб», который прилетел из Бахрейна вместе с Эваном Кендриком. По словам Свонна, тайное вызволение Вайнграсса из Омана и не менее тайная доставка его в Соединенные Штаты с использованием маскировки и «крыши» — это его благодарность Кендрику за то, что он сделал в Омане. Человек и «крыша» в бюрократическом смысле исчезли. Фактически Вайнграсс не существовал. Свонн жульничал также из-за связи Вайнграсса с Моссад, и этот обязательный обман был вполне одобрен Кендриком. Конгрессмен пошел на крайние меры, чтобы скрыть факт присутствия своего пожилого друга и его имя. Милош знал, что старика поместили в больницу под именем Манфреда Вейнстейна; он лежал в палате в частном крыле с собственным отдельным входом, а после выписки его на частном самолете доставили в Колорадо — в Меса-Верде.

Все было шито-крыто. Фамилия Вайнграсс нигде не фигурировала. В те месяцы, пока вспыльчивый архитектор поправлялся, он лишь изредка покидал дом и никогда не появлялся в тех местах, где конгрессмена знали. «Вот дьявол!» — подумал Варак. Кроме узкого круга близких Кендрику людей, то есть исключая буквально всех, кроме надежной секретарши, ее мужа, четы арабов в Вирджинии и трех хорошо оплачиваемых сиделок, чьи щедрые зарплаты подразумевали полную конфиденциальность, Вайнграсса просто не существовало ни для кого!

Варак вернулся к столу с панелью управления, выключил кнопку «Запись», перемотал пленку назад и нашел место, которое хотел прослушать еще раз.

— Значит, можно заключить, что никто в разведывательных кругах Вашингтона не знает, что Вайнграсс был задействован в Омане?

— Абсолютно. Забудьте о нем, его не существует. Просто не числится здесь среди живых.

— Деннисон даже не знал, кто он такой...

— Конечно нет.

— За ним следят, Фрэнк. Там, в Колорадо, он под чьим-то надзором.

— Не под нашим.

«Не под нашим»... Под чьим же?

Вот что волновало Варака. Единственными людьми, знавшими о существовании Эммануила Вайнграсса, людьми, которым сказали, как много этот старик значит для Эвана Кендрика, были пятеро членов «Инвер Брасс». Мог ли один из них?..

Милош не хотел больше гадать. Сейчас это для него было слишком мучительно.

* * *

Адриенна Рашад внезапно проснулась от резкой болтанки и посмотрела вдоль прохода тускло освещенного салона военного самолета — явно не первый класс. Атташе из посольства в Каире, судя по всему, был выведен из состояния душевного равновесия, а точнее, испуган. Впрочем, он, видимо, привык путешествовать таким видом транспорта, потому что не забыл взять с собой успокаивающее, а именно большую, оплетенную кожей флягу, которую теперь буквально выхватил из своего кейса. Он прикладывался к ней, пока вдруг не осознал, что его «груз» смотрит на него. Тогда с глуповатым выражением лица протянул ей флягу. Адриенна покачала головой и сказала, перекрикивая шум реактивных двигателей:

— Всего лишь воздушные ямы!

— Эй, друзья! — раздался голос пилота по радио. — Прошу прощения за неудобства, но, боюсь, такая погода сохранится еще минут тридцать. Нам нужно придерживаться нашего коридора — подальше от коммерческих трасс. Вы летите в дружественных небесах, приятели. Держитесь крепче!

Атташе сделал еще один глоток из фляги, на этот раз более затяжной, чем прежде. Адриенна отвернулась; сидящая в ней арабка стремилась не видеть страха мужчины, но, вспомнив о своем макияже западной женщины, подумала, что, как опытный военный летчик, она должна утешить попутчика. Синтез выиграл спор. Адриенна успокоительно улыбнулась атташе и вернулась к своим мыслям, ранее прерванным сном.

Почему ей так безапелляционно приказали прилететь в Вашингтон? Если эти новые инструкции настолько деликатны, что их нельзя передать обычным способом, почему тогда не позвонил Митчелл Пейтон и не намекнул, в чем дело? Не похоже на «дядю Митча» — допустить какое-либо вмешательство в ее работу, ни слова не сказав ей об этом. Даже в прошлом году, во время беспорядков в Омане, когда он прислал ей с дипкурьером запечатанные инструкции, в которых без объяснения причин приказал сотрудничать с Консульской службой Госдепартамента, сразу же и позвонил, опасаясь, как бы ее это ни оскорбило. Она и сотрудничала, хотя поначалу инструкции ее действительно задели. Но вот теперь, как гром среди ясного неба, приказано прилететь в Штаты — без каких-либо объяснений, без единого слова от Митчелла Пейтона.

Конгрессмен Эван Кендрик. За последние восемнадцать часов его имя прокатилось по миру, словно раскат грома. Легко себе представить испуганные лица людей, связанных с этим американцем. Наверное, глядят на небо и мечтают сбежать в укрытие от приближающейся бури, чтобы спасти свою жизнь. Вероятно, будут мстить тем, кто помогал этому влезшему не в свое дело человеку с Запада. Интересно, кто допустил утечку этой истории? Нет, «утечка» слишком безобидное слово. Кто взорвал эту тайну? Каирские газеты взахлеб расписывали ее, и сразу же стало ясно, что на Среднем Востоке одни считают Эвана Кендрика святым праведником, а другие — ужасным грешником. Так что в зависимости от точки зрения его даже в пределах одной страны ждет либо канонизация, либо мучительная смерть. Но почему такое случилось? Мог ли сам Кендрик это сделать? Неужели ранимый человек и невероятный политик, рисковавший жизнью, чтобы отомстить за ужасное преступление, через год смирения и самоотречения решил устремиться за политической наградой? Если да, значит, он не тот человек, которого она так недолго и вместе с тем так близко знала четырнадцать месяцев назад. С оговорками, но без сожаления Адриенна вспоминала. Они занимались любовью неправдоподобно, неистово. Может, при тех обстоятельствах это было неизбежно, но теперь те мимолетные мгновения великолепного покоя надо забыть. Если ее вызвали в Вашингтон из-за внезапно ставшего честолюбивым конгрессмена, то тех мгновений просто вообще никогда и не было.

Глава 24

Кендрик стоял у окон, выходящих на широкую дугообразную подъездную аллею перед стерильным домом. Прошло уже больше часа с тех пор, как ему позвонил Деннисон и сообщил, что самолет из Каира приземлился, Рашад посадили в ожидающую ее правительственную машину, и она уже на пути в Синуид-Холлоу в сопровождении эскорта. Глава президентского аппарата довел до сведения Эвана, что сотрудница ЦРУ выразила резкое недовольство тем, что ей не позволили сделать телефонный звонок с базы военно-воздушных сил Эндрюс.

— Закатила скандал и отказалась садиться в машину, — пожаловался он. — Заявила, что ни слова не слышала от своего непосредственного начальника, а потому военно-воздушные силы могут идти месить песок. Вот стерва проклятая! Я ехал на работу, мне позвонили в лимузин. Знаете, что она мне сказала? Мне! «Да кто вы, черт побери, такой?» Вот так и выпалила! Потом, чтобы сильнее разбередить рану, отвернулась от трубки и громко кого-то спросила: «Что еще за Деннисон?»

— Это все та скромная, незаметная жизнь, которую, вы ведете, Герб. Кто-нибудь ей объяснил?

— Эти ублюдки рассмеялись! Тогда я сообщил ей, что она подчиняется приказам президента и либо садится в нашу машину, либо рискует провести пять лет в Ливенуорте.

— Это мужская тюрьма.

— Да знаю! Хм! Она будет на месте через час или около того. Помните, если все разболтала она, ее получаю я.

— Возможно.

— У меня будет приказ президента!

— А я зачитаю его в вечерних новостях. С примечаниями.

— Черт!

Кендрик уже собрался отойти от окна, чтобы выпить еще чашку кофе, когда увидел, что в начале подъездной аллеи показалась машина невзрачного серого цвета. Она промчалась по аллее и остановилась перед каменным порогом. Из левой задней дверцы быстро вылез майор военно-воздушных сил, стремительно обошел машину и открыл ближнюю к тротуару дверцу, чтобы выпустить пассажирку.

Щурясь от яркого солнечного света, из машины вышла женщина, которую Эван знал под именем Калейлы, взволнованная и неуверенная. Она была без шляпки, темные волосы спадали ей на плечи. На Адриенне Калейле были белый жакет и зеленые брюки, на ногах — туфли на низком каблуке. Справа, под мышкой, она сжимала большую белую сумку. Как только Кендрик ее увидел, на него нахлынули воспоминания о том вечере в Бахрейне. Вспомнил шок, который испытал, когда Калейла появилась в дверях причудливой королевской спальни — ее позабавило, что он поспешил укрыться под простыней. Вспомнил и то, как, несмотря на панику, замешательство и боль, а возможно, и в дополнение к этим чувствам, был поражен холодной прелестью ее резко очерченного лица европейско-арабского типа, ослепительным блеском ума, светящимся в глазах.

Все-таки он прав, это — поразительная женщина. Даже сейчас, направляясь к массивной двери стерильного дома, № ей предстояло встретиться с неизвестностью, она держалась прямо, почти вызывающе. Кендрик бесстрастно наблюдал за ней. Он не ощущал памятной теплоты, только холодное, напряженное любопытство. В тот вечер в Бахрейне Калейла лгала ему. Ложь была в том, о чем она говорила, и в том, про что умолчала. Интересно, подумал Эван, будет ли лгать снова?

Майор ВВС открыл перед Адриенной Рашад дверь огромной гостиной. Она вошла и застыла, уставившись на Эвана. Ее глаза не излучали удивления — в них светился только тот же холодный блеск ума.

— Я пойду, — сказал офицер ВВС.

— Благодарю вас, майор. — Дверь закрылась, и Кендрик шагнул вперед. — Здравствуй, Калейла. Калейла, ведь так?

— Как скажете, — спокойно произнесла она.

— Но ведь тебя зовут не Калейла, верно? Адриенна — Адриенна Рашад.

— Как скажете, — повторила она.

— Немного чересчур, не находишь?

— Все это очень глупо, конгрессмен. Вы вызвали меня сюда, чтобы я дала вам еще одну хвалебную характеристику? Если да, то я не сделаю этого.

— Характеристику? Вот уж чего я хотел бы в последнюю очередь.

— Хорошо, рада за вас. Уверена, представитель от Колорадо получит любую поддержку, которая ему нужна. Значит, здесь все-таки нет нужды в человеке, жизнь которого, как и жизни очень многих его коллег, зависит от анонимности? Не нужно делать шаг вперед и вносить вклад в дело вашего восхваления? Произносить здравицы в вашу честь?

— Вы так считаете? Думаете, я жажду восхваления и здравиц?

— А что прикажете думать? Что вы увезли меня от моей работы, раскрыли перед посольством и ВВС, возможно, разрушили мою «крышу», которую я создавала в течение нескольких лет, только потому, что были со мной близки? Это произошло однажды, но, уверяю вас, больше не повторится.

— Эй, погодите, прекрасная дама, — возразил Эван. — Ради Христа, не будем ворошить прошлое. Тогда я не знал, где нахожусь, что случилось или что еще произойдет. Я был испуган до смерти и понимал, что мне предстоит совершить такое, о чем раньше и подумать не мог.

— А еще вы были измучены, — добавила Адриенна Рашад. — И я тоже. Бывает.

— Свонн так и говорил...

— Подонок.

— Нет, не надо. Фрэнк Свонн — не подонок...

— Употребить другое слово? Например, сводник? Бессовестный сводник.

— Вы ошибаетесь. Не знаю, что у вас с ним было, но дело свое он знает.

— Например, принося вас в жертву?

— Может быть... Признаю, мысль не очень привлекательная, но ему тоже как следует досталось.

— Оставьте это, конгрессмен. Зачем я здесь?

— Потому что мне надо кое-что узнать, и вы остались одна, кто может мне это сказать.

— Что же?

— Кто предал гласности мою оманскую историю? Кто нарушил соглашение? Мне сказали, у тех, кто знает, что я ездил в Оман, — а их чертовски мало, как говорится, очень тесный круг, — нет ни одной причины, чтобы об этом рассказывать, и зато много, чтобы молчать. Не считая Свонна и того, кто у него заведует компьютерами, человека, которому он безгранично доверяет, обо мне знали только семеро. Шестерых проверили — результат абсолютно отрицательный. Остались вы — седьмая.

Адриенна Рашад не шевельнулась, лицо ее было бесстрастным, глаза излучали ярость.

— Вы — любитель, невежественный, самонадеянный любитель, — медленно и язвительно произнесла она.

— Можете ругать меня самыми последними словами, — гневно отозвался Эван, — но я собираюсь...

— Прогуляемся, конгрессмен? — Женщина из Каира подошла к большому эркеру на противоположной стороне комнаты, выходящему на причал у каменистой береговой линии Чесапика.

— Что?

— Здесь такой же гнетущий воздух, как и компания. Пожалуйста, я бы хотела прогуляться. — Рашад подняла руку и указала на улицу, затем дважды кивнула, как бы усиливая свою просьбу.

— Ладно, — пробормотал Кендрик, сбитый с толку. — Там, позади вас, есть запасной выход.

— Вижу. — Адриенна Калейла направилась к двери. Они вышли в вымощенный плитами внутренний дворик, примыкающий к ухоженной лужайке и дорожке, которая вела вниз, к причалу. Если там когда-нибудь и были лодки, привязанные к сваям или пришвартованные в пустых доках, подпрыгивавших на волнах, то сейчас их убрали из-за осенних ветров.

— Теперь разглагольствуйте дальше, конгрессмен, — разрешила сотрудница ЦРУ. — Не стоит лишать вас этого удовольствия.

— Да прекратите же, мисс Рашад, или как вас там?! — Эван остановился на белой бетонной дорожке на полпути к берегу. — Если, по-вашему, я «разглагольствую», то вы ужасно ошибаетесь...

— Бога ради, не останавливайтесь! Поговорим о чем хотите и даже более того, дурак вы этакий.

Справа от причала берег залива представлял собой смесь темного песка и камней, обычную для Чесапика, слева стоял также обычный сарай для лодок. Больше по виду, нежели на самом деле казалось, что среди них можно укрыться. Видимо, это и привлекло оперативного агента из Каира. Она резко свернула вправо. По песку и камням, близко от мягко плещущихся волн они пошли до того места, где начинались деревья, но продолжили идти дальше, пока не добрались до большого камня, выраставшего из земли у самой кромки воды. Огромный дом отсюда уже не был виден.

— Это подойдет, — сказала, остановившись, Адриенна Рашад.

— Подойдет? — воскликнул Кендрик. — Для чего вообще понадобился этот моцион? Но, раз уж мы здесь, давайте кое-что проясним. Я признателен вам за то, что вы, вероятно, спасли мне жизнь — повторяю, вероятно, это невозможно доказать, но я вам не подчиняюсь, и, по здравом размышлении, я все-таки не дурак, невзирая на мой статус любителя. Однако сейчас это вы отвечаете на мои вопросы, а не наоборот.

— Вы закончили?

— Даже не начинал.

— Тогда, прежде чем начнете, позвольте затронуть поднятые вами специфические проблемы. Моцион понадобился для того, чтобы мы убрались оттуда. Полагаю, вы в курсе, что это — надежный дом.

— Конечно.

— И что любые разговоры во всех комнатах, включая туалет и ванную, записываются?

— Нет, я знал, что телефон...

— Спасибо, мистер Любитель.

— Мне, черт подери, скрывать нечего...

— Потише. Говорите в сторону воды, как я.

— Что? Почему?

— Электронный уловитель голоса. Деревья исказят звук, потому что здесь нет прямого визуального радиуса действия...

— Что?

— Лазеры усовершенствовали технологию...

— Что-что?

— Заткнитесь! Говорите шепотом.

— Повторяю: мне совершенно нечего скрывать. Вам-то, может, и есть, а вот мне — нет!

— Правда? — Рашад прислонилась к огромному камню, глядя вниз, на мелкие, медленно набегающие волны, спросила: — Хотите вовлечь Ахмата?

— Я упоминал о нем. Президенту. Ему следует знать, как помог этот парень...

— О, Ахмат это оценит! А его личный врач? А двое его двоюродных братьев, которые помогали вам и охраняли вас? А эль-Баз и пилот, доставивший вас в Бахрейн?.. Их всех могут убить!

— Не считая Ахмата, я никогда никого не упоминал...

— Имена несущественны. Важны занимаемые людьми должности.

— Бога ради, это же президент Соединенных Штатов!

— И он, вопреки слухам, действительно общается без микрофонов?

— Конечно.

— А вам известно, с кем он говорит и насколько его собеседники надежны в вопросах соблюдения максимальной безопасности? А сам он это знает? Вы знакомы с людьми, которые занимаются прослушкой в этом доме?

— Разумеется, нет.

— А как же я? Я — оперативный сотрудник разведки с прочной «крышей» в Каире. Вы, может, и обо мне рассказывали?

— Да, но только Свонну.

— Я не имею в виду, что вы говорили с человеком, облеченным властью, который все знал, потому что руководил операцией, я имею в виду кого-то там, именно там. Начни вы допрашивать меня прямо в том доме наверху, разве вы не могли бы выдать кого-то или всех этих людей, которых я только что назвала? И чтобы сорвать банк, мистер Любитель, Разве не упомянули бы Моссад?

Эван закрыл глаза.

— Мог бы, — признал он негромко, кивнув. — Если бы мы начали спорить.

— Спор был неизбежен, вот почему я вытащила вас оттуда и привела сюда.

— Там, наверху, все на нашей стороне! — запротестовал Кендрик.

— Уверена, что это так, — согласилась Адриенна, — но нельзя представить силу и слабости людей, с которыми мы незнакомы и которых не можем видеть, правда?

— Вы параноик.

— Это особенности моей работы, конгрессмен. Более того, вы действительно дурак несчастный. Полагаю, я достаточно это продемонстрировала, показав, что вы ничего не знаете о «надежных» домах. Опуская вопрос о том, кто кому подчиняется, потому что это несущественно, вернусь к пункту первому. По всей вероятности, я все-таки не спасла вам жизнь в Бахрейне, а, наоборот, из-за этого подонка Свонна поставила вас в невыгодное для защиты положение, которое у нас и у опытных пилотов называется точкой, откуда возврат невозможен. На то, что вы останетесь в живых, не рассчитывали, мистер Кендрик, и я действительно возражала против этого.

— Почему?

— Потому что мне было не все равно.

— Из-за того, что мы...

— Это тоже несущественно. Вы были порядочным человеком, пытавшимся совершить порядочный поступок, к которому не были подготовлены. Как выяснилось, были и другие, кто помог вам куда больше меня. Я сидела у Джимми Грэйсона в кабинете, и мы оба испытали облегчение, получив сообщение, что самолет с вами на борту взлетел из Бахрейна.

— Грэйсон? Он — один из тех семерых, знавших, что я там был.

— Нет, до последнего часа не знал, — возразила Рашад. — Даже я не сказала ему этого. Должно быть, сообщили из Вашингтона.

— Выражаясь языком Белого дома, вчера утром его насадили на вертел.

— За что?

— Чтобы проверить, не он ли проболтался обо мне.

— Кто, Джимми? Это даже еще глупее, чем предполагать, будто язык распустила я. Грэйсон просто жаждет стать начальником. И не больше меня хочет, чтобы ему перерезали горло.

— Как вы просто все объясняете!

— О Джимми?

— Нет. О себе.

— Понятно. — Женщина, называвшая себя Калейлой, отодвинулась от камня. — Думаете, я все это отрепетировала? Разумеется, сама с собой, потому что черта с два могла бы к кому-нибудь обратиться? И конечно, я наполовину арабка...

— Там, наверху, вы вошли так, словно ожидали увидеть именно меня. Я ни в коей мере не оказался для вас сюрпризом.

— Да, ожидала. И нет, не были.

— Почему да и почему нет?

— Вас вычислила, полагаю, методом исключения. А по второму пункту у меня договоренность с одним знакомым, который охраняет меня от подлинно-подлинных сюрпризов. Последние полтора дня вы, конгрессмен, — «горячая» новость по всему Средиземноморью. Многие, включая меня, потрясены. Я боюсь не только за себя, но и за других людей, помощью которых пользовалась где только можно и нельзя, чтобы держать вас в поле зрения. Поверьте, это очень непросто — создать сеть, основанную на доверии, а теперь это доверие подвергается сомнению. Так что, как видите, мистер Кендрик, вы зря потратили немалые деньги налогоплательщиков на то, чтобы доставить меня сюда и задать вопрос, на который вам мог бы ответить любой опытный разведчик.

— Может, вы меня продали? Продали мое имя за деньги?

— Чего ради? Спасения собственной жизни, что ли? Или жизней тех, кого я использовала, чтобы следить за вами, людей, важных для меня и выполняемой мною работы, которая, по-моему, представляет реальную ценность, что я пыталась объяснить вам еще в Бахрейне? Вы что, действительно в это верите?

— О Боже, я уже не знаю, чему верить! — признался Эван, шумно вздохнув. — Все, что я хотел сделать, все, что планировал, пошло прахом. Ахмат больше не хочет меня видеть, я не могу вернуться — ни туда, ни в какой-либо другой эмират в районе заливов. Уж он об этом позаботится.

— Так вы что, правда хотели вернуться?

— Больше, чем что-либо другое. Мне хотелось вернуться к той жизни, когда я проделал мою лучшую работу. Но сначала мне надо было найти и уничтожить сукина сына, который все изуродовал, убивая ради убийства...

— Махди. — Рашад кивнула. — Ахмат мне говорил. Вы сделали это. Ахмат молод, и он еще изменит свое отношение к вам. Со временем поймет, что вы там для всех совершили, и почувствует благодарность... — Она вдруг улыбнулась и уже иным, мягким голосом проговорила: — Понимаешь, я решила, что ты, возможно, сам раздул эту историю. Но ведь ты этого не делал, правда?

— Кто, я? Да ты с ума сошла! Через шесть месяцев я уберусь отсюда!

— Так все это случилось не из-за твоего политического тщеславия?

— Да нет же, Господи! Я бросаю всю эту политику, ухожу! Только теперь мне некуда идти. Кто-то пытается меня остановить, сделать кем-то, кем я на самом деле не являюсь. Да что же, черт побери, со мной происходит?

— Сразу, навскидку, я сказала бы, что тебя эксгумируют.

— Что-что со мной делают? И кто?

— Кто-то, считающий, что тобой пренебрегают. Полагающий, что ты заслуживаешь публичного признания.

— Я его совершенно не хочу! Но президент думает иначе. Решил в следующий вторник наградить меня медалью Свободы в этой чертовой Голубой комнате под оркестр морской пехоты! Я противился этому, как мог, а этот сукин сын заявил. что мне необходимо объявиться, потому что он, видите ли. отказывается выглядеть «жалким ублюдком». Хорошенькая аргументация!

— Очень по-президентски... — Рашад внезапно оборвала себя. — Давай прогуляемся, — быстро предложила она, заметив, что у причала появились двое мужчин в белых костюмах обслуги «стерильного» дома. — Не оглядывайся! Держись беззаботно. Давай спустимся к берегу.

— Говорить можно? — спросил Кендрик, шагая за ней.

— Ничего важного. Подожди, пока повернем.

— Почему? Думаешь, они могут нас услышать?

— Возможно, хотя я не уверена.

Они шли вдоль извилистой береговой линии до тех пор, пока деревья не скрыли их от двоих мужчин на причале.

— Японцы разработали ретрансляторы направленного действия, хотя я никогда таких не видела, — продолжила Рашад. Потом остановилась и взглянула на Эвана. Ее умные глаза смотрели вопрошающе. — Ты говорил с Ахматом?

— Вчера. Он велел мне убираться к черту, но не возвращаться в Оман. Никогда.

— Ты ведь понимаешь, что я тебя проверю, да? В первую секунду Кендрик удивился, потом пришел в ярость. Эта женщина допрашивала его, обвиняла, а теперь еще намерена и проверить.

— Мне наплевать на то, что ты сделаешь, меня беспокоит только то, что ты, возможно, уже сделала. Ты убедительна, Калейла, то есть, извините, мисс Рашад, и, возможно, сама веришь в то, о чем говоришь, но тем шестерым, которые знают обо мне, есть что терять, и они ничего не приобрели бы, рассказав о том, что я был в Маскате в прошлом году.

— А уж мне, конечно, нечего терять, кроме собственной жизни и жизней тех, кого я собирала на моем участке? Кстати, некоторые из этих людей мне очень дороги. Прекрати этот надоевший спор, конгрессмен, смешно. Ты не просто любитель, ты невыносим.

— Знаешь, но ты ведь могла и ошибиться! — Кендрик был раздражен. — Я был почти готов поделиться с тобой своими сомнениями, даже намекнул на это Деннисону, сказав ему, что не позволю тебя повесить за это.

— О, вы слишком добры, сэр!

— Нет, я на самом деле так думал. Ты ведь и правда спас-ria мне жизнь, и если ты по ошибке, случайно вымолвила мое имя...

— Не упорствуй в своей глупости, — перебила его Рашад. — Вероятнее, гораздо вероятнее, что подобную ошибку совершил кто-то из остальных пятерых, но не Грэйсон и не я. Мы работаем в полевых условиях и не допускаем ошибок такого рода.

— Давай пройдемся, — предложил Эван.

Никаких охранников на сей раз поблизости не было, его побуждали двигаться сомнения и замешательство. Трудность заключалась в том, что он ей верил, как верил и тому, что сказал о Калейле Мэнни Вайнграсс: «Она не имеет никакого отношения к твоему разоблачению. Это только усилит ее стыд и еще сильнее воспламенит тот безумный мир, в котором она живет». А когда Кендрик возразил, что другие не могли этого сделать, Мэнни добавил: «Тогда за другими есть еще другие».

Они дошли до ухабистой проселочной дороги, которая пролегала среди деревьев и вела, очевидно, к каменной ограде имения.

— Обследуем? — предложил Эван.

— Почему бы и нет? — отозвалась Адриенна.

— Слушай, — продолжил он, когда бок о бок они начали взбираться по лесистому склону, — скажем, я тебе верю...

— Спасибо большое.

— Да ладно, я правда тебе верю! И поэтому сейчас скажу то, что знают только Свонн и Деннисон. Другие не знают, по крайней мере я так думаю.

— А ты уверен, что стоит говорить?

— Мне нужна помощь, а они не могут мне помочь. Может, ты сможешь. Ты ведь была там со мной и знаешь столько всего из того, что мне неизвестно: как сохранять события в тайне, как передавать секретную информацию тем, для кого она предназначена, в общем, процедуры такого рода.

— Да, я что-то знаю, но никоим образом не все. Моя база — в Каире, а не здесь. Но продолжай.

— Недавно Свонна навестил какой-то человек, блондин с европейским акцентом, который располагал подробнейшей информацией обо мне. Фрэнк назвал это «ПД».

— Предшествующие данные, — перевела на нормальный язык Рашад. — Еще так называются привилегированные детали. Обычно их добывают из подвалов.

— Подвалы? Что еще за подвалы?

— По-нашему — засекреченные разведывательные материны. Продолжай.

— Этот блондин заявил Франку, поразив его — на самом деле поразив! — что, по его мнению, во время того кризиса с заложниками меня послал в Маскат Госдеп.

— Что-о? — Адриенна схватила Кендрика за руку. — Кто он?

— Никто не знает. Его никто не может найти. А сведения, которые он сообщил о себе, чтобы попасть к Фрэнку, оказались фальшивыми.

— Боже всемогущий! — прошептала Рашад, глядя на поднимающуюся вверх тропу. Сквозь стену деревьев, растущих наверху, пробивался солнечный свет. — Задержимся здесь ненадолго, — спокойно попросила она. — Сядь. — А когда они опустились на тропу, окруженную толстыми стволами деревьев и густой листвой, спросила: — И что же дальше?

— Ну, Свонн попытался отшить его; даже показал ему записку к госсекретарю, которую мы составляли с ним вместе — в ней мои услуги отвергались. Но видимо, тот человек не поверил Фрэнку и продолжил свои раскопки, пока все не узнал. Все появившееся вчера утром в печати настолько точно, что может исходить только из оманских материалов — по-вашему, из подвалов.

— Знаю, знаю. — Ярость в голосе Рашад смешивалась со страхом. — Боже мой, кого-то ведь достали!

— Одного из семерых, то есть шестерых, — быстро поправился Эван.

—Кто эти люди? Я не имею в виду Свонна и его компьютерщика из «Огайо-4-0». Кроме Деннисона, Грэйсона и меня?

— Госсекретарь, министр обороны и председатель Объединенного комитета начальников штабов.

— Ни к одному из них даже близко подойти нельзя.

— Ну а компьютерщик? Его зовут Брюс, Джералд Брюс, и он молод. Фрэнк за него ручается, но ведь это лишь его суждение.

— Вряд ли. Фрэнк Свонн — подонок, но не думаю, что его можно так провести. Человек вроде Брюса — первый, на кого в таком случае падает подозрение, а тот наверняка знает, что рискует провести тридцать лет в Ливенуорте.

Эван улыбнулся:

— Деннисон грозил и тебе провести там пять лет.

— Я сказала ему, что это мужская тюрьма. — Адриенна тоже усмехнулась.

— И я, — засмеялся Кендрик. — А все-таки, почему ты села в правительственную машину?

— Из чистого любопытства. Вот единственный ответ, который я могу тебе дать.

— Ответ принимается... Итак, на чем мы остановились? Семеро вне игры, а европеец-блондин в игре.

— Не знаю. — Неожиданно Рашад снова тронула его за руку. — Мне нужно задать тебе несколько вопросов, Эван...

— Эван? Спасибо.

— Простите, конгрессмен. Это действительно была ошибка.

— Не извиняйся, пожалуйста. По-моему, мы имеем право называть друг друга по имени.

— Значит, ты остановился...

— Не возражаешь, если я буду называть тебя Калейлой? Мне так удобнее.

— И мне. Моя арабская половина всегда негодовала на Адриенну за отступничество.

— Задавай свои вопросы... Калейла.

— По крайней мере, ты не произносишь мое имя как «Койлейла»... Ладно. Когда ты решил поехать в Маскат? Принимая во внимание обстоятельства и твои возможности, ты попал туда поздно.

Кендрик перевел дыхание.

— Я был в Аризоне — преодолевал пороги. Только добравшись до базового лагеря под названием Лава-Фоллз, впервые за несколько недель услышал радио. Вот тогда понял, что должен попасть в Вашингтон... — И он подробно рассказал о безумных восьми часах своего путешествия из примитивного лагеря в горах в кабинеты Госдепартамента и сложный компьютерный комплекс под названием «Огайо-4-0», закончив повествование словами: — Там мы со Свонном заключили наше соглашение, и я отправился в путь.

— Вернемся немного назад, — предложила Калейла, впервые за все время рассказа Кендрика отводя взгляд от его лица. — Итак, ты нанял гидроплан, чтобы добраться до Флагстаффа, где попытался зафрахтовать самолет до округа Колумбия. Верно?

— Да, но регистратор чартерных рейсов сказал, что слишком поздно.

— Ты был встревожен, — предположила разведчица. — Вероятно, зол. Должно быть, немного использовал свое положение. Конгрессмен от великого штата Колорадо и так далее.

— Больше чем немного, гораздо больше всяких «и так далее».

— Ты добрался до Феникса и вылетел первым же гражданским коммерческим рейсом. Как ты платил за билет?

— По кредитной карте.

— Плохо, — отреагировала Калейла. — Но ты не мог этого знать. Откуда тебе было известно, к кому надо обратиться в Госдепе?

— Этого я не знал. Но не забывай, я долгие годы проработал в Омане и Эмиратах, так что примерно представлял, кто мне нужен. А поскольку мне в наследство досталась опытная секретарша с инстинктами уличной кошки, я ей сказал, кого нужно искать. Четко объяснил, что это, вне сомнения, должен быть человек из Консульской службы Госдепа, секции Среднего Востока или Юго-Западной Азии. Большинство американцев, которые там работают, знакомы с такими людьми — часто до тошноты.

— Значит, секретарша с инстинктами уличной кошки начала повсюду названивать и расспрашивать. Должно быть, кое-кого это удивило. Был ли у нее список людей, которым она звонила?

— Не знаю. Никогда не спрашивал ее об этом. Все происходило в каком-то безумии. Во время полета из Феникса я поддерживал с нею связь по телефону. К моменту моего приземления она сократила круг поиска до четырех-пяти человек, из которых лишь один считался экспертом по Эмиратам — заместитель директора Консульской службы Фрэнк Свонн.

— Было бы интересно узнать, сохранила ли твоя секретарша список?

— Я позвоню ей.

— Только не отсюда. Кроме того, я не, закончила... Итак, ты пошел в Госдеп, чтобы найти Свонна. Значит, зарегистрировался на входе у охраны.

— Естественно.

— А уходя оттуда, отметился?

— Разумеется, нет. Ведь меня спустили на лифте прямо к стоянке и доставили домой на машине Госдепа.

— К тебе домой?

— Конечно. Перед отлетом в Оман надо было собрать кое-какие вещи...

— А шофер? — перебила его Калейла. — Он обращался к тебе по имени?

— Нет, ни разу. Хотя сказал фразу, которая меня потрясла. Я спросил, не зайдет ли он ко мне перекусить или выпить кофе, пока я буду собираться, а он ответил: «Вы из „Огайо-4-0“! Предельная бдительность, сэр!»

— Это означает, что сам он не оттуда, — заметила Рашад. — И вы остановились перед твоим домом?

— Да. Когда я вышел, то увидел у тротуара другую машину примерно в ста футах от нас. Должно быть, она следовала за нами — на этой части дороги других домов нет.

— Вооруженный эскорт, — кивнула Калейла. — Свонн прикрывал тебя начиная с минуты-один, и был прав. У него было ни времени, ни ресурсов, чтобы проследить за всем, что случилось с тобой минус-один. Эван, сбитый с толку, попросил:

— Будь добра, объясни, что все это значит?

— Минус-один — это все то, что произошло до того, как ты связался со Свонном. Богатый злой конгрессмен нанимает самолет во Флагстафф и производит много шума, потому что желает немедленно вылететь в Вашингтон. Ему отказывают. Тогда он летит в Феникс, где, несомненно, тоже требует, чтобы ему дали билет на первый же рейс до Вашингтона, и платит по кредитной карточке. А еще названивает своей секретарше с инстинктами уличной кошки и приказывает ей найти человека, которого сам не знает, но уверен, что такой должен работать в Госдепартаменте. Секретарша звонит самым разным людям — по-моему, ты употребил слово «безумие», — которых должно было заинтересовать, почему она им звонит. Потом предоставляет тебе суженный кворум — это значит, что она контактировала со многими своими знакомыми, которые могли дать ей нужную информацию и наверняка тоже заинтересовались причиной ее звонков. Далее, ты возникаешь в Госдепе, требуя встречи с Фрэнком Свонном. Я права? В том твоем состоянии ты ведь требовал встречи с ним?

— Да. Меня водили за нос, говорили, что его нет, но я знал, что он на месте, моя секретарша подтвердила это. Я проявил настойчивость, и наконец мне разрешили спуститься к нему в кабинет.

— А после того как вы со Свонном поговорили, он решил отправить тебя в Маскат.

— И что?

— Тот узкий маленький круг, о котором ты говорил, не был ни очень маленьким, ни очень узким. Ты делал то, что сделал бы любой человек на твоем месте в таком же стрессовом состоянии. Но во время своего взбалмошного путешествия от Лава-фоллз до Вашингтона ты изрядно наследил. Многие запомнили твое имя и громкие настойчивые требования скорейшего вылета, тем более что все происходило в ночное время. Потом ты объявляешься в Госдепартаменте, где производишь еще больше шума — между прочим, зарегистрировавшись у охраны на входе, но не отметившись на выходе, — пока тебе не разрешают спуститься в кабинет Свонна.

— Да, но...

— Дай мне закончить, пожалуйста, — вновь перебила его Калейла. — Ты все поймешь, а я хочу, чтобы у нас сложилась полная картина... Итак, вы со Свонном беседуете, заключаете ваше секретное соглашение, и, говоря твоими словами, ты отправляешься в Маскат. Но первую часть пути проделываешь к своему дому в машине с шофером, который не являлся частью «Огайо-4-0», так же как и охранники в вестибюле. Шофера просто назначил диспетчер, а охранники на дежурстве выполняли свои обычные обязанности. Они не относятся к привилегированным кругам; там, наверху, с них не берут подписку о неразглашении того, что они видят и слышат на работе. Но это люди. Они идут домой, рассказывают женам и друзьям про что-то не совсем обыденное, случившееся в их обычно скучной жизни. Возможно, даже отвечают на вопросы, небрежно заданные какими-то людьми.

— Ты права, так или иначе все они знали, кто я такой...

— Так же как множество других людей в Фениксе, Флагстаффе, и всем им было ясно: этот важный человек расстроен, этот конгрессмен чертовски спешит, эта большая шишка чем-то озабочена. Видишь, какой след ты оставил за собой?

— Вижу, но кто же мог доискиваться?

— Не знаю, и это беспокоит меня больше, чем я могу тебе сказать.

— Кто бы это ни был, а мою жизнь он разбил вдребезги! Только кто бы это мог быть?

— Тот, кто нашел лазейку, дыру в твоем пути от отдаленного лагеря под названием Лава-Фоллз до террористов в Маскате. Тот, кто наткнулся на нечто, вызвавшее у него желание искать дальше. Может, это были звонки твоей секретарши, или шум, устроенный тобой у стойки охраны Госдепартамента, или даже нечто настолько же безумное, как, например, слухи о каком-то неизвестном американце, который содействовал разрешению оманского кризиса. На кого-то это произвело впечатление и могло побудить к размышлениям. Потом другие факты все поставили на свое место — и готово.

Эван накрыл ее руку, лежащую на грязной тропинке, своей ладонью.

— Мне нужно узнать, кто он, Калейла. Понимаешь, узнать.

— Но мы и так знаем, — мягко напомнила она. — Это блондин с европейским акцентом.