Тем не менее: едва они, от людей и чужих глаз отстранившиеся, прошли по улице несколько шагов, его затрясло, задергало изнутри, и, уже не удивляясь себе, он бросал ей слово за словом:

САЯПИН. Я молчу.

— Да что же ты виснешь без конца — виснешь! виснешь!..

БРЯНСКИЙ (поднимает стакан). За тебя, Саяпин! (Всем.) За него!

— А? — она растерялась.



— А, б, в, — передразнил он, — надо же уметь себя вести. Не умеешь, так хотя бы догадывайся, что хорошо; а что плохо!

Все, кроме Кузакова, пьют. Галина, стоя у окна, незаметно задергивает штору.

Она вжала голову в плечи, заплакала; а когда пришли, стала уговаривать его лечь и поспать — решила, что он, дерганый, перенервничал в своей последней командировке (он действительно недавно только вернулся и сам же ей рассказывал, что поездка была хлопотливой).



— Ложись, — уговаривала она, — отоспись хорошенько. Сокол мой.

ВАЛЕРИЯ (Кузакову). А вы? Почему вы не пьете?



КУЗАКОВ. Мне что-то не хочется.

Валя резала щавель, перья лука, морковку и что-то напевала невыразительное — после того похода в гастроном прошло уже около месяца.

БРЯНСКИЙ. Я говорю, он святой.

— Обед готовишь? — спросил Терехов, хотя что же тут было спрашивать.

ГАЛИНА. Он выпьет, не волнуйтесь.

— Ага, — откликнулась она.

ВАЛЕРИЯ. Мы и не волнуемся. Тут никто не волнуется. Кто сейчас волнуется, так это – дура его жена. Представляю!

Он же думал о том рослом парне, вдруг встреченном, о Вале, о ее жизни, — думал он вяло, и притом ему было довольно ясно, что все это думается, чтобы не думать еще об одном человеке, чуть ли не главном, — о себе. О себе и о ней. О том, к примеру, почему он ее стесняется и какой ему в этом урок или укор, и, если уж до конца и впрямую, — почему Валя вполне и без оговорок устраивает его в этой комнате, в этой постели, и почему же ни шага в сторону от этой комнаты, ни полшага.

БРЯНСКИЙ. Лера, когда я научу тебя уважать мою жену?

Валя, — как бы между прочим и даже будто бы ворчливо сказал он, — ты уж одевайся получше. Свитерок, что ли купи поэффектнее.

— Этот тебе не глядится?

— Он никому не глядится.

ВАЛЕРИЯ. А ты ее уважаешь?

Помолчав, она сказала, впрочем, весело:

— Денег нет. В этом месяце — не выйдет...

БРЯНСКИЙ. Да, уважаю. Она святой человек.

Он, слава богу; тоже смолчал, свел разговор на другое, на вчерашний фильм, кажется, а вскоре же дал ей денег и притом дал ненавязчиво, аккуратно, как подарок. Сумел. Хотя у самого было в обрез.

И Валя купила — свитерок оказался нелеп, это ж было черт знает что, а не свитерок и плюс что-то там нелепое творилось с плечиками, велики, что ли, или с размером напутано. То одно плечико уползало на лопатку, то другое, Валя поминутно это дело поправляла, подтягивала и перетягивала — и при этом сияла, как сияет ребенок.

ВАЛЕРИЯ (всем). Слышали? (Брянскому.) Может, ты скажешь, что ты ее любишь?

— Нравится, а?.. То-то. В хорошей тряпке любая женщина — конфетка.

И все же Терехов отправился с ней в театр, тогда же и специально отправился, и терпел все то, что и полагалось там, на людях, при этом терпеть.

БРЯНСКИЙ. Да. Я люблю свою жену. И тебя люблю. (Всем о Валерии.) Я очень люблю эту девушку… Но еще больше я люблю ту женщину, которую я встретил в Калуге, на вокзале, в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.

Он пытался ее принарядить, сводил как-то к известному дамскому мастеру, хотя бы и для беседы, он покупал даже журнальчики с модами, а потом махнул рукой: все на ней было не то и не так.

Тем более что роман их был уже на излете. Как раз в эти дни Терехов стал отдаляться, а Валя, тоже за него не цепляющаяся, выспрашивала лишь адрес, на нее нашла блажь, причуда — встретиться лет, скажем, через пятнадцать и потолковать по душам.



— ...Не даешь мне адресок — почему?

— Посмотрим, — уклоняясь, сказал Терехов. И конечно, не дал.



Галина рассмеялась.

Прошло два, может быть, года, когда Терехов каким-то образом оказался однажды в том самом районе, где Валя; поколебавшись, он зашел, как заходят к чужим.

У Вали был теперь плюгавый мужичонка, безликий, хамоватый и откровенно деспотического склада.



— Чего тебе? — гавкнул он неожиданно басом; моя, мол, баба и куда прешь.

Он, безликий, и открыл Терехову дверь — а Валя угадывалась где-то там, в глубине, в своем выцветшем халатике.

ВАЛЕРИЯ. И все-таки она дура. (Встала, подошла к проигрывателю.)

— В гости? Проходи — если в гости, — сказал мужичонка.

САЯПИН (прищуриваясь). Нет, Егор, это не настоящая любовь.

Они сидели за столом, стаканы оказались граненые, и плюгавый мужичонка разлил на всех дешевый портвейн — ну, будем! Терехов спрашивал Валю о здоровье, о работе, а уж какое там было здоровье, — разговор тянулся так себе, ни о чем,



— Ничего. Спасибо. Живу помаленьку... Спасибо вам, — повторяла Валя, теребила ворот халатика у горла, и там же, у горла, тукала тоненькая синяя жилочка: дерг... дерг...

Мужичок покрикивал на нее как хотел — поди сделай, поди подай, — он был явно сожитель, из тех, кто на год-два; умелый, он уже вогнал Валю в зависимость и в никчемность — в униженность, потому что единственное, что хорошо умеют такие сожители делать, это вгонять в униженность. Так сказать, следующий за Тереховым этап. Все постепенно.

Валерия пустила проигрыватель, звучит музыка. В это время Кузаков жестом зовет Галину в другую комнату. Она входит туда за ним. Теперь они разговаривают в обеих комнатах.

Валя суетилась, бегала на кухню и обратно — и каждую секунду с готовностью улыбалась, тихая.

Сели играть в подкидного. Мужичок хлопал Терехова по плечу:

— А ты классно играешь — вот бы не подумал.



Терехов пожимал плечами: играю как играю.

— Сдавай.

КУЗАКОВ. Галка!..

— Еще? — Терехов уже ловил минуту, чтобы уйти.

— А как же, — должен же я отыграться. Валь, слетай-ка в магазинчик.

ГАЛИНА. Да?

Она слетала. Самое же удивительное было то, что плюгавый мужичок, какой ни безликий, тоже стеснялся ее, стыдился; жутко было слышать. Он, стесняющийся, подмигивал Терехову, как подмигивают брату родному, и говорил, что вот, дескать, связался на свою шею, назвал Валю словцом, хохотнул — так, дескать, и живем, сегодня ты, а завтра я, жизнь, она ведь в полосочку.

Терехов ушел, не мог сидеть. Жалкая ты моя, нелюбимая, думал он о ней, о себе старался не думать.

КУЗАКОВ. Что это такое?

Больше они не виделись.

Некоторое время что-то его грызло, и он, облегчая, стал рассказывать о таком вот жизненном опыте, вдруг приобретенном, — рассказывал он всем подряд; приятелям на работе, знакомым и просто случайным людям, с какими сталкивался в командировках. Потом отвлекла текучка, как и положено ей отвлекать. Потом случился приступ радикулита. Потом он женился.

ГАЛИНА. Что?



В памяти должно было бы остаться еще кое-что. Однажды (один-единственный раз) он привез Валю к себе — у нее наездом подружка ночевала или, может, родня, — словом, было к ней нельзя и деться некуда, и Терехов такое перетерпел бы и переждал, но в тот вечер переждать и перетерпеть почему-то не захотелось.

КУЗАКОВ. Все.

— Тсс, — сказал Терехов; склонившийся к замку, он осторожно открывал дверь в столь поздний час. — Тсс, Валя. Я в общей квартире живу, с соседями.

ГАЛИНА. Что именно. Не понимаю. Тебе не нравятся мои друзья? Напрасно. Они чудесные люди.

— Ага... Они злые?

КУЗАКОВ. Как ты со мной разговариваешь? В чем дело? Что случилось?

— Нормальные. Но все-таки потише.

ГАЛИНА. Ничего особенного. Тебе все известно. Я тебе писала.

Они прошли; они легли и шептались, но тут Вале захотелось чаю — озябла, было холодно, февраль.

КУЗАКОВ. Я получал от тебя открытки. Одни открытки. По одной в месяц… Я тебя не узнаю, слышишь…

— Неужели не обойдешься? — спросил он тихо.

ГАЛИНА. Неудивительно. Мы давно не виделись. За это время я изменилась.

— Оз-зябла.



А на Терехова накатило то самое, час прилива; из комнаты теперь уже из своей, он не хотел выйти, не смея показаться вместе с Валей; стесняясь ее, он уже не очень удивлялся, знал себя: что там ни говори, человек успевает себя узнать и увидеть, не так уж она длинна, ниточка.

Кузаков смотрит на нее с тревогой.



Он слышал в коридоре шаги, не шаги, а полуночное и вялое шарканье, и, конечно, то была Оксана Венедиктовна, соседка номер один, пожилая дама, с которой он, Терехов не раз, от скуки и именно за чаем, вел разговор о морали, поддакивал, а она не понимала молодых людей, которые от нечего делать водят к себе невзрачных девиц, — от скуки, однако же поддакивал. «...Я не ханжа, я не за штамп в паспорте. Но я против случайных ночей», — вещала она, и теперь Терехова должно было, по-видимому, щелкануть именно то, что в нем и таилось.

БРЯНСКИЙ (Валерии). Налей Саяпину. Ему всех трудней. Он родился гением, и он об этом еще пожалеет.

Оно бы пустяк, плевать — а вот ведь не пустяк.

ГАЛИНА. Переоденься. Давно мог бы переодеться.

— Заварю чай — ладно?

КУЗАКОВ Ты говорила им, что я офицер?.. Зачем тебе это надо?

А он не хотел, чтобы она заваривала чай.

ГАЛИНА. А что особенного? За три года мог стать и офицером.

— Тсс. Я сам заварю. Тсс, Валя.

БРЯНСКИЙ (напевает).

Сижу я это как-то с африканцем,А он, сермяга, мне и говорит…

— Оз-зябла...

В коридоре шаги и шарканье послышались ближе... и совсем близко, — и Терехова вдруг подняло с места; Терехов заметушился, зашептал: «Это она. Это Оксана. Ханжа. Я ж тебе о ней рассказывал... Спрячься».

КУЗАКОВ. Галка, поговорим серьезно.

От его испуга испугалась и Валя, растерявшаяся, — ее затрясло, в неясной и новой ситуаций она знать не знала, что это за Оксана Бенедиктовна, или, может быть, забыла, если и знала.

ГАЛИНА. Поговорим потом, у нас гости.

— Куда же здесь спрячешься — а? — в чулан?

БРЯНСКИЙ.

— Давай, давай.

— Сейчас...

— Тише ты.

В России не танцуют модных танцев,А это очень неприглядный вид.

В дверь постучали.

— Минутку, — басом сказал Терехов.

КУЗАКОВ (обнимает ее). Я тебя полгода не видел, что ты в самом деле…

Набросившая свитерок, в ночной рубашке Валя втиснулась в чулан, благо худенькая, — и сжалась там в комок.

ГАЛИНА (освобождается от его объятий). Надо идти. Это невежливо.

В комнату к Терехову в ту же почти секунду вошла степенная седая дама:

КУЗАКОВ. Пусть они уходят.

— ...Ты ведь не спишь — я вроде бы слышала твой голос.

ГАЛИНА. Они уйдут, когда захотят.

Откашлявшись, она попросила:

КУЗАКОВ. Пусть уходят.

— Дай-ка мне, милый, спички.

ГАЛИНА. Не говори глупостей. Переодевайся и приходи. И не делай там такой зверской физиономии. Это никому не интересно.

— Пожалуйста.

КУЗАКОВ. Я не выйду, пока они не смотаются.

— Чаю захотелось старухе, а спички куда-то делись — склероз.

ГАЛИНА. Как хочешь.

Она присела на минуту:

КУЗАКОВ. Галка!

— Ты вежливый, я тебя люблю.



— Спасибо.

Галина выходит к остальным. Валерия перевернула пластинку, отодвинула столик. Танцует.

— А Ситников — каков подлец, вздумал магнитофон заводить на ночь глядя. Ты слышал, как я его отделала — что-что, а учить уму-разуму я умею.

И, снисходя к собственной слабости, засмеялась:



— Старческое, должно быть.

И ушла.

Валя появилась из чулана на свет божий, ее знобило — она села, обхватив руками плечики.

БРЯНСКИЙ (раскачиваясь перед танцующей Валерией, отрывисто напевает). Потом мы с ним ударили по триста, А он, сермяга, мне и говорит: В России вовсе не танцуют твиста, А это очень неприглядный вид… (Делает несколько па, как в оперетте, уселся.)

— 3-замерзла. И п-пыльно там. Я не дышала — вот-вот чихнула бы.

Он отшутился:



— Ты бы ее убила. Старушонка от неожиданности дала бы дуба.

Он уложил Валю в постель. Укрыл. Набросил сверху свое пальто.

В спальне Кузаков неподвижно сидит на кровати.

Согреешься... А я чаю принесу — поцыганю у Оксаны Венедиктовны.

Он принес чай. Валя пила и зябко стучала зубами. Плакала.



— Пришла в гости. К тебе, — говорила она тихо, — а попала в чулан.

САЯПИН (Галине). Когда я могу вам позвонить?

ГАЛИНА. Позвонить? А зачем?

Она всхлипнула всхлипнула:

— Не по-хорошему это, не по-мужски...

САЯПИН. И верно – зачем? Когда я вас увижу?

— Ну ладно, ладно, — сказал он.

Валя вытерла слезы; не умевшая долго обижаться, заулыбалась. «Сокол мой», — и улыбалась.

ГАЛИНА. Не знаю… Завтра вечером. По телевизору.

Ночь была поздняя, но он, чтобы немного отвлечь себя и ее, рассказывал о прошлой своей командировке, о ссоре с приятелем, о лесном пожаре — это была целая история и даже с развязкой. Валя слушала, слушала... «Любишь меня?» — несколько неожиданно спросила она, едва он закончил рассказ. Он даже заикнулся. «Конечно». — «Я это сразу понимаю — чуткая я, верно?»

Утром, чтобы не увидели, он выпроводил ее в самую рань; было холодно, за окнами мело, вьюга, февраль — и какая-то волчья тьма.

САЯПИН. К черту телевизор. Завтра в десять у «Гиганта». И не опаздывайте.

— Еще троллейбус не работает, — слабо пыталась сопротивляться Валя. Она была заспанная; она была вялая, никакая.

— Работает, — шептал он, — Уже пять минут, как работает.

ГАЛИНА. Вы слишком самоуверенны. У меня муж, как видите.



Раздвоенность беспокоила — ведь у нее, в ее тихой комнатушке, он, Терехов, и искренен, и рад, и открыт, а едва она выходит с ним за порог, он в панике; и паника сильнее, чем он, и как же примирить со своим «я» новый этот опыт и новый урок, открывшийся ему там, где открывается нам всё или почти всё. Терехов мучился, чувствуя, что истина проста и где-то совсем рядом.

САЯПИН. Вижу. По-моему, вы завели его специально для того, чтобы обманывать. Разве – нет?

Отношения тем временем шли к концу. Валя уже приставала с адресом, чтобы встретиться лет через пятнадцать.

— Оставил бы адресок — я бы, может, письмо тебе написала.

— Еще чего!

ГАЛИНА. Вы очень откровенны. Для первого раза.

И тут же он вскриком своим недовольный, стал оправдываться; и перед ней, конечно, и отчасти перед собой:

— Приятели ко мне ходят, когда хотят, днюют и ночуют, если я в отъезде; придет письмо, а они народ церемонный — вскроют в одну минуту. Еще и вырывать друг у друга станут, чтобы почитать.

САЯПИН. Я начинаю с середины. Всегда. У меня мало времени.

Она сказала впрочем, ненастойчиво:

— Ну и что?

ГАЛИНА (задумчиво). Потанцуем.

— А ты уверена, что не наделаешь по две ошибки в слове?

Валя покраснела. Но покопалась в памяти. И сказала:



— Читала я в книжке, что если любишь, то и ошибки в письме любишь.

— В книжке! — фыркнул он, уже нервничая. — В книжке мы что угодно любить готовы.

Танцуют втроем: Валерия, Галина и Саяпин. Кузаков поднялся, открыл дверь и, стоя на пороге, наблюдает. На него никто не обращает внимания. Проходит полминуты. Кузаков вдруг останавливает проигрыватель.

Она возмутилась. Впрочем, не сильно:

— Разве в книжках врут?





Еще штрих, — он и Валя были в кино; фильм был дрянь, скакали на лошадях, стреляли, сбивали с ног негодяев, после чего опять поднимали их и довольно медленно ставили на ноги (лежачего не колотят), — чтобы опять сбить. Терехов смотрел с удовольствием и тем крепче прижимал плечико Вали — она сидела рядом и тоже принимала экран всерьез, но все же в паузу меж выстрелами, сумев отвлечься, шепнула: «Любишь меня?» — И он стиснул ее плечико вновь и крепче. Потом шли в обнимку; они возвращались в темноте — через сумеречные проходные дворы, — и Терехов со сладостью думал, что возникает же где-нибудь и когда-нибудь достойная его, Терехова, ситуация, и тогда он понятно и зримо вступится за Валю, защитит, распрямится. Покажет всем. И себе тоже.

КУЗАКОВ. Хватит.

И удивительно ему было, что чувство такое высек из его, тереховского, нутра дрянной фильм — фильм из самых пустейших, от которых в извилинах остаются лишь расшитые сомбреро и немыслимой красоты кони.



ГАЛИНА. Что случилось?

Еще одно — как-то они лежали рядом, как обычно, и свет был вырублен, и тишина, и Терехов уже пустил в ход губы и руки, а Валя вдруг отстранила его, и он услышал нечто неожиданное: «Про любовь-то скажи».

КУЗАКОВ. На сегодня хватит.

— Что?

БРЯНСКИЙ. Петр, ты, кажется, не в духе?

— Скажи, что любишь.

ГАЛИНА (подошла). Не валяй дурака, слышишь? (Пустила проигрыватель. Остальным) Танцуем.

Он спохватился, даже и сердито:

КУЗАКОВ (остановил проигрыватель). На сегодня хватит. Приходите завтра.

— Да, да, люблю. Будто не знаешь.

Потом она ему еще как-то раз говорила об этом с определенной настойчивостью и даже с упрямством, вспоминала, что ли.



Молчание.



БРЯНСКИЙ. А может, он прав. Во всяком случае, Петр подал нам блестящую идею. Мы идем в «Арктику». (Собирается.)

ГАЛИНА. Не торопитесь. Все уже закрыто.

КУЗАКОВ. Приходите завтра.

БРЯНСКИЙ. Петр только что приехал, действительно, ему надо отдохнуть.

ВАЛЕРИЯ. Да, без пяти двенадцать. (О Брянском.) Пора уже вернуть жене этого алкоголика.

САЯПИН. Ну что ж… До завтра.



Все выходят.



ГАЛИНА (Кузакову). Ты об этом пожалеешь. (Выходит вслед за всеми.)



Кузаков садится за столик, наливает себе водки, но не пьет, вертит в руке стакан, затем ставит его на место. Возвращается Галина.