– Где остальные? Живы?
– Не знаю. Очнулся в больнице.
– Почему лицо разбито? Это свежие следы…
– Сегодняшние. Хатуеву, который Сиддик, мы не понравились.
– Вас что, в камеру с боевиками посадили?! – вскинулся Вампир.
– Да, – кивнул Аюб. – Нас же боевиками считают!
Вампир вздохнул, сокрушенно покрутил головой, размышляя, прошелся по кабинету взад-вперед.
– Накладка вышла, – наконец сказал он. – Никто не знал, где вы. Думали, все погибли в вертолете… Мои полномочия закончились, но я заставлю перевести вас в другую камеру…
– Вы что, оставите нас в тюрьме?! – не поверил своим ушам Аюб.
– Говорю же – полномочия закончились… Но я попробую изменить ситуацию…
Под изумленно-непонимающим взглядом Аюба Нижегородцев поежился.
– Я сделаю все, что смогу! – повторил он и, взяв со стола тяжелый пакет, протянул. – Здесь еда. Она лишней не будет.
– Спасибо, – мрачно поблагодарил Аюб, заглядывая в пакет. – Только надо, чтобы нам консервы открыли. Здесь ножей и вилок нет, только ложки…
Через полчаса он уже вернулся в камеру. Жадно поедая консервы из сухого пайка, четверка спецов обменивалась впечатлениями.
– Ну ладно, вначале они не знали, что мы живы. Но почему сейчас немедленно не вытаскивают нас отсюда? – недоуменно спросил Док.
– Что-то они темнят, – сказал Лось.
– Слышь, Граф, а ты все правильно понял? – уже в третий раз спросил Тихий.
– Да все я понял. Только дело ясное, что дело темное. Что-то пошло не так, вот что я вам скажу…
Боевики завистливо наблюдали за их трапезой.
– Жрите, жрите! Недолго вам осталось, – зло сказал кто-то. – После отбоя пойдете в ад… Скоро уже!
И действительно, за решеткой окна смеркалось.
Но через час обстановка изменилась – всю четверку перевели на этаж к федералам. Когда они уходили, то слышали бессильные ругательства боевиков.
В новой камере было просторней – на десять шконок приходилось двенадцать заключенных. Но не это главное. Главное, что с первых минут встретили их здесь еще хуже, чем у Хатуева.
– О как! – произнес кто-то, выходя из тени на свет, чтобы лучше рассмотреть новеньких. – Петруха, ну-ка, глянь, это ж тот, к которому нас с тобой подсадными сажали на опознании?
– Точно, Васек, это он!
– Знакомьтесь! – картинно объявил Васек. У него была круглая бритая голова, невыразительное лицо и широкие округлые плечи. – К нам кинули «духов». Машины у местных отбирали под стволами. Ну и в наших наверняка стреляли!
– Что за республика?! – в сердцах проворчал Тихий. – Не успеешь на одном краю чихнуть, как на другом говорят «заткнись!»
– Республика тут ни при чем! – возразил Граф. – Это судьба!
Потом, повернувшись к Ваську, сказал:
– Откуда ты знаешь, в кого мы стреляли? Ты про машины слышал, а не про стрельбу. Может, ты ангел и чужого никогда не брал? Тогда за что ты здесь сидишь?
Васек замялся.
– Ладно, разберемся! – презрительно, с нескрываемой угрозой сказал он.
– Ты прям как прокурор! – усмехнулся Граф. – Ну, разбирайся, разбирайся!
Подмосковье, январь 2005 г.
Подмосковная дача нового начальника Управления «С» генерал-майора Коцубенко была не служебной, а личной, какой и должна быть дача уважающего себя генерала. Она отличалась от той, где ушел из жизни его предшественник, как пятизвездный отель «Ритц Карлтон» на Тверской, 3, от беспородной гостиницы «Заря» в районе ВДНХ. Никакой старой мебели, скрипучих полов, побитых молью ковров, приевшихся оленьих рогов на стенах и прочих пережитков советской номенклатурной роскоши. Евроремонт, итальянские гарнитуры, новейшая бытовая техника и аппаратура. Камин закрытый, с таким не угоришь: умная техника сама включит вытяжку, а при необходимости и противопожарную систему. Мощные сплит-системы защитят летом от жары, а на случай холодов здесь с подогревом не только полы, но даже крышки унитазов. Кухня и ванная напоминают центр управления звездолетом, домашний кинотеатр может поспорить с городским, цветомузыкальный центр создаст бешеную энергетику ночного клуба, где хочется скакать, орать, пить, ну и все остальное… Вокруг стекло, мрамор, никелированная сталь. «Только хай-тек!» – как любит повторять хозяин дачи, не вполне понимая значение этого слова. Впрочем, по документам дача принадлежит жене, что соответствует современной нормальности, когда у всех более-менее значимых государственных мужей имеются фантастически удачливые и очень богатые жены. И это отнюдь не портит должностное лицо, напротив, характеризует его прозорливость и дальновидность, умение подбирать и растить кадры.
Дорожка к пруду тоже из мрамора. Правда, зимой на ней скользко – при большой влажности так быстро покрывается ледяной коркой, что дворник чистить не успевает. Но сейчас дорожка без надобности – у пруда делать нечего. Это летом там можно половить карпов, покормить уток, которых на зиму из плавучего домика перевели в теплый птичник. Конечно, розовых фламинго и пеликанов тут нет, как и конюшни с верховыми лошадьми, – не по чину, до вертолетной площадки хозяин тоже не дорос, зато хорошо оборудованный тир в подвале имеется, и еще одна комната в цокольном этаже, которую вряд ли найдешь даже там, где вертолеты взлетают и садятся регулярно… Здесь стиль хай-тек вытеснен музейным величием вечности, здесь нет ни стекла, ни мрамора, только сталь, причем старинная и дорогая. Попасть в эту комнату может далеко не каждый, как в спецхран Эрмитажа.
Огромное бархатное полотно бордового цвета занимает почти всю западную стену. По утрам в лучах восходящего солнца, проникающих сквозь бронированное стекло на востоке, словно в луже крови поверженного врага, холодно поблескивают римские мечи – неказистого вида, с грубыми деревянными рукоятками, но тем не менее завоевавшие в свое время половину мира; изощренные двояковыпуклые ятаганы, как будто отражающие своей необычной формой особенности восточного менталитета и кривые кинжалы, привыкшие таиться до поры в широком рукаве расшитого узорами халата; противостоящие им рыцарские мечи, обоюдоострые клинки и крестообразные рукояти которых несли христианскую веру на занятую сарацинами Святую землю; узкие итальянские стилеты, напоминающие иглы, которыми вышивают на веселом полотне жизни печальные узоры смерти; одушевленная душой мастера японская катана в паре с последним орудием спасения чести – кинжалом для харакири; шпаги и рапиры, столь же простые и прямолинейные, как парковые аллеи для поединков; извилистый, как змей Наг, малайский крис; вынырнувший из глубины веков индийский булатный нож; казачьи и кавказские боевые шашки… Здесь, в отличие от других комнат, все настоящее, бутафории нет.
Сегодня был тот редкий день, когда коллекцию рассматривали одновременно больше одной пары глаз. Глаза были разные: серые, карие, болотно-зеленые и даже выцветшие, с признаком старческой катаракты. Одни смотрели с восторгом понимания, другие с обычным интересом, третьи с некоторой боязнью – ужас сколько крови пролито этими железками… Но разбирались или нет зрители в природе демонстрируемых им экспонатов, все понимали, что цена коллекции, возможно, превосходит стоимость всей этой дачи, к тому же подобные исторические раритеты не изымешь при обыске и не подберешь на поле боя, а значит, хозяин не такой простецкий и простоватый мужичок, как выглядит на первый и даже на второй взгляд.
– Ну ты, брат, даешь! – восхищенно произнес генерал-майор Челобаев из МВД. Пожалуй, только он да сам хозяин коллекции являлись настоящими ценителями «холодняка», или «белого», как называют холодное оружие завзятые коллекционеры. Для четверки остальных это просто развлечение между обильным застольем и баней, перерыв, чтобы пища в желудках успела хоть немного улечься.
Коцубенко польщенно улыбнулся.
– Вот это, – он деликатно, не дотрагиваясь, указал на шпагу с золоченым эфесом и витой гардой, – это парадная шпага Наполеона…
– Да ну?! – изумился генерал-лейтенант Востряков из внутренних войск.
– А удостоверяющий сертификат имеется? – профессионально спросил Дмитриев – зам областного министра финансов.
Коцубенко развел руками.
– Увы… Чего нет, того нет!
– Тогда извините, – чуть поклонился Дмитриев. – При отсутствии сертификата мы могли бы оценить залог только в размерах заключения эксперта о стоимости самого артефакта, без учета исторической значимости…
– Ох, Иваныч, канцелярская твоя душа! – вроде с укоризной произнес самый пожилой гость – Ковалев, замминистра имущественных отношений. – Сделай хозяину приятное, согласись, он же у тебя не кредит берет!
Все засмеялись. А Коцубенко, очевидно, чтобы загладить возникшую неловкость, снял со стенда донскую шашку и отошел на несколько шагов.
– Демонстрирую казачью фланкировку, а по-простому – «крутку»! – торжественно объявил он.
Шашка, будто ожив, принялась крутиться в кулаке, перелетать из одной руки в другую, менять направление движения… Свистел рассекаемый воздух, молнией блистал клинок, Ковалев охнул и спрятался за массивного Челобаева. Создавалось впечатление, что оружие вот-вот вылетит из руки хозяина и проткнет насквозь кого-то из гостей. И такое действительно могло случиться, но военнослужащим негоже демонстрировать замешательство или опаску, поэтому генералы стояли, как непоколебимые скалы, а гражданские если и не прятались за их спины, подобно своему коллеге, но все же попятились, шагнули в стороны, уходя с потенциально опасных траекторий. А начальник комитета по земельным ресурсам и землеустройству Иващенко и вовсе отбежал к двери.
– Хорош, Паша, заканчивай, – наконец добродушно прогудел Челобаев. – Фланкируешь ты знатно, убедил! Хватит мирных людей пугать!
Шашка прекратила свой опасный танец и вернулась на место. Гости перевели дух, Дмитриев незаметно вытер лоб платком.
– Спасибо, Павел Васильевич, – сказал Востряков. – Видим, что человек ты порядочный, увлеченный и боевой. Стреляешь небось не хуже, чем шашкой машешь?
– Пойдем в тир спустимся, – с готовностью отозвался хозяин, но гости воспротивились.
– Пойдем лучше еще за твою новую должность выпьем! – Челобаев обнял его за плечи. – Теперь ты вошел во влиятельный круг руководителей. Пусть и не самого верхнего уровня, но зачастую готовящий и фактически определяющий его решения. А у нас не только должность, но и качества человека учитываются. Вот Артем Николаевич, покойный… Смелый, волевой, командир замечательный! Но нелюдимый был, в стороне от всех держался. А ты, вдобавок ко всем достоинствам, мужик компанейский, понимаешь, что нужно друзей иметь! Молодец! Так что еще по одной махнем – и в баньку. Там у тебя, надеюсь, все по табельной положенности обеспечено?
– А как же! Три нимфы уже в бассейне плещутся…
– Не, это вы без меня, – замахал руками Ковалев. – Я выпью и домой поеду!
– Ну, хозяин барин! – кивнул Челобаев. – Тогда две выпьем: за его должность и ваш отъезд – как говорится: на легкую ногу, на короткую дорогу!
Оживленно переговариваясь, компания вышла из коллекционного зала и начала подниматься по широкой винтовой лестнице.
– Тебе тут одной знатной вещицы не хватает, – придержал хозяина за рукав Челобаев.
– Какой?
– Кинжала ассасинов. Древняя вещь, красивая! Я видел на фотографии…
– А каким боком эта фотка в уголовный розыск попала?
– Обычным. Лет десять назад ювелира убили на Кавказе, при разбойном нападении… Я тогда еще в майорах ходил. Это фото в сейфе у ювелира и осталось, мы его искали, думали по сбыту выйти на раскрытие. А уже сейчас он всплыл у амира Борза. Тот им наших резал и на видео снимал, мразина!
Компания зашла в столовую, все расселись за столом, зазвенели бутылки о рюмки. Только Ковалев, отойдя в сторону, тихо переговаривался с Иващенко, да хозяин с милицейским генералом замешкались у двери.
– И где же он теперь? – спросил Коцубенко.
– Борз-то? Ликвидировали его недавно. Причем непонятно кто. Наши не при делах, военные вроде тоже…
– А кинжал?
– Да кто ж его знает? Наверное, кто ликвидацию провел, тот и трофей забрал.
– Ну, что вы там шушукаетесь? – возмущенно спросил Дмитриев. – Садитесь, берите посуду, небось баня стынет! Всех денег не заработаешь!
– Мы не о деньгах, мы об оружии, – сказал Челобаев, направляясь к столу. Коцубенко шел рядом, заинтересованно поддерживая его под локоть.
– Да и мы не о деньгах, – попытался оправдаться Ковалев.
Дмитриев ядовито засмеялся.
– Конечно! Имущественник и земельник тоже коллекцию оружия обсуждают!
– Кстати, о деньгах. – Челобаев наклонился к уху хозяина. – Этот кинжал больше миллиона долларов стоит. А может, больше двух!
– Ну, давайте за новое назначение Павла Васильевича! – поднял рюмку Востряков. – Чтоб двигался дальше и выше!
– Дальше не надо, а то зашлют на Северный полюс, – хохотнул Челобаев. – А выше – можно! Что такой рассеянный, Паша?
– Да нет, ничего. – Коцубенко опрокинул рюмку. На самом деле он действительно отвлекся, потому что вспомнил: Борза уничтожил «Сандал», которого не было… Но люди-то остались! Такие спецы всем отрядом не пропадают!
Когда гости уже расходились, хозяин спросил у милицейского генерала:
– А фото того кинжала где-то осталось?
– Конечно! Дела о нераскрытом убийстве хранятся вечно! Хочешь полюбоваться?
Коцубенко кивнул.
– Завтра дам команду, ребята отсканируют и мне перешлют. А я тебе скину!
– Спасибо! – Гостеприимный хозяин жал Челобаеву руку дольше, чем другим. Возникшая вдруг идея сжигала его изнутри, и мозг напряженно обдумывал, как воплотить ее в жизнь. А Коцубенко всегда добивался того, чего хотел. Поэтому, наверное, и стал генералом.
Москва, февраль 2005 г.
Секретарь начальника Управления «С» младший лейтенант Людмила Поволоцкая – статная двадцатипятилетняя брюнетка с короткой стрижкой, в тщательно подогнанном и выглаженном мундире, привычно толкнула тяжелую дверь кабинета шефа.
– Ваш кофе, Павел Васильевич!
– Спасибо, Людочка! – не отрываясь от компьютерного монитора, сухо сказал генерал.
Он даже не глянул в ее сторону, как обычно, не отметил образцовое ношение формы, не пошутил, что хоть сейчас ее фото можно разослать для плакатов по строевой подготовке во все части Российской армии, не отметил, что даже нарушения: юбка на десять сантиметров короче уставного варианта и лодочки на шпильке вместо грубых форменных туфель – не портят общего впечатления, скорей наоборот…
«Что он там смотрит? Да еще так внимательно… Вот так новости!» Обиженно поджав губки, секретарь поставила на стол блюдце с чашкой, взглянув при этом украдкой на монитор, да так и застыла с приоткрытым ртом. Видео было достаточно четкого качества, чтобы различить каждую деталь и разобрать каждый звук, хотя снято явно пленочной камерой. На экране, под пробирающее до мурашек кавказское песнопение в сопровождении бубна, какой-то мужик в камуфлированной одежде, заслоняя собой весь кадр, резал барана. Несколько ловких движений, и он выпрямился с веселой улыбкой на заросшем щетиной лице, демонстрируя в вытянутой руке отрезанную ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ голову! У ног палача подергивается в агонии обезглавленное тело в военной форме…
Людмила почувствовала, как комок тошноты подкатывает к горлу, зажала рот руками и выбежала из кабинета. Дверь осталась приоткрытой, и Коцубенко услышал, что дальше приемной ей добежать не удалось.
– Ну, что-о-о-о ты, – брезгливо протянул генерал, остановил видео, нажав на паузу, встал из-за стола, закрыл дверь и вернулся обратно. Секретарь интересовала его сейчас меньше всего. Откинувшись на спинку кресла, он увеличил кадр, сфокусировавшись на правой руке, в которой был зажат окровавленный кинжал. Да, это не обычное традиционное оружие горцев…
Коцубенко взял со стола служебный телефонный справочник с грифом ограниченного доступа в правом верхнем углу и принялся листать его. Найдя номер начальника Управления «Т» генерала Ермакова, снял трубку с пульта оперативной связи и защелкал клавишами набора.
– Вы просили по возможности помочь вашему подчиненному, – после приветствия сказал Коцубенко в трубку. – Этому… Как его? По Кавказскому региону который. Да, Нижегородцев! Так пусть подъезжает ко мне. Думаю, изыщу возможность помочь, раз вы за него просите.
Положив трубку, он нажал кнопку внутренней связи.
– Слушаю, Павел Васильевич! – раздался немного смущенный голос Людмилы. – Извините…
– Найди мне Игнатенкова, пусть зайдет!
Спустя несколько минут розовощекий майор – помощник по особым поручениям – стоял навытяжку перед генералом.
– Сергей, глянь сюда. – Коцубенко указал на монитор. – Нужно выбрать все кадры, где хорошо виден кинжал. Увеличишь его, только чтоб качество было хорошее. Не сможешь сам – найди специалиста! И с этой флешки фотографии возьмешь, тут он крупным планом и отличного качества. Покажи экспертам, пусть установят – один и тот же это кинжал или нет. Через два часа доложишь. Все понял?
– Так точно, товарищ генерал! Разрешите идти?
– Иди, работай!
– Есть! – майор вышел.
Механизм реализации возникшей идеи был запущен, и генерал с удовлетворением отхлебнул остывший кофе, даже не выразив неудовольствия по этому поводу.
Чечня, февраль 2005 г.
В камере, куда перевели сандаловцев, сидели не только бывшие, но и до суда не уволенные, а потому числящиеся действующими военнослужащие и сотрудники милиции. Зековских традиций здесь не поддерживали, но свой старший, типа смотрящего, все-таки имелся. Называли его Рэмбо. Скорее всего, это был его позывной в прошлой жизни. Телосложением на качка не похож, но в развязных манерах с первого взгляда чувствовалась дерзость и превосходство над окружающими. Эти свойства характерны обычно для всех блатных и пребывание его за решеткой казалось вполне закономерным.
В первую же ночь сандаловцы, после короткой стычки, освободили себе две шконки и заняли освободившиеся места.
– Не горячись, Рэмбо! – объяснил Граф, лежа на нижнем ярусе. – У вас ведь почти все по одному спят. А мы по двое. Так что все по чесноку…
Глаза Рэмбо зло блеснули в тусклом освещении – так в голливудских фильмах глаза вампиров вспыхивают на миг красным огнем. Прощать подобную дерзость он не собирался, хотя виду не подал.
А ближе к утру обостренные чувства спецназовца, подобно будильнику, прервали тяжелый сон Аюба. Еще не успев сообразить, что происходит, он инстинктивно вскочил. И это действие оказалось очень своевременным – самое распространенное в камерах оружие – заточка из обувного супинатора пропорола матрац, на котором он только что лежал. Граф без замаха резко выбросил вперед левую руку, костяшки кулака напоролись на чьи-то зубы. Рэмбо крякнул и рухнул на спину Лося, боровшегося на полу с бывшим оружейником, угодившим в СИЗО за торговлю боеприпасами. Спрыгнувшие с верхнего яруса Док и Тихий быстро помогли угомонить нападавших, и те, как отогнанные палкой собаки, разошлись по местам.
Однако стало ясно, что спать всем сразу нельзя.
– Давайте так, – шепнул Аюб. – Сначала дежурю я, потом Тихий. А дальше посмотрим…
В таком режиме и проходили следующие ночи. Противники, похоже, никуда не торопились – понимали: рано или поздно дружная четверка выдохнется. Время тянулось и летело. Когда приходилось бодрствовать, ме-е‑е-едленно сжималось в пружину, а как только наступала очередь сна – бац, и летело так стремительно, как скорострельная «Шилка»
[24] выплевывает весь свой боезапас.
Так было и в этот раз. Глухие голоса заключенных монотонно убаюкивали, словно издалека. Время тянулось, пружина сжималась, сжималась…
– Эй, ты не спишь? – спросил сидевший в ногах у Графа Лось.
– Нет, – шевельнул губами Аюб. А может, это ему приснилось в тяжелой дреме.
Но в следующее, как ему показалось, мгновение лента жизни закрутилась с бешеной скоростью. Лицо сильно сдавило. Привкус крови смешался со вкусом краски, которой была выкрашена шконка. Аюб кое-как вырвался из-под прижимавшей его руки…
– С-с-сука-а-а-а…
В этот раз отбиться удалось с трудом. С большим трудом. У Дока снова кровоточило ухо, точнее, то, что от него осталось после ранения, у Лося заплыл левый глаз, Тихому, похоже, сломали ребро, а Аюб не мог пошевелить правой рукой, обвисшей словно плеть.
– Куда же он пропал, этот Вампир? – в сердцах произнес Тихий. – Еще одну атаку мы не переживем.
Ответа не последовало. Все знали, что он прав.
Северная Осетия, Моздок
Два деревянных ящика были не меньше двух метров в длину и почти по метру в ширину, но в пустом грузовом отсеке военно-транспортного самолета АН-72 смотрелись сиротливо. И хорошо, что их только два. Потому что, хотя на вид это обычные большие ящики, на самом деле это «груз-200». Внутри цинковые солдатские гробы. И они, увы, не пустые…
Подполковник Нижегородцев сел на откидную лавку поближе к кабине пилотов, подальше от гробов. Не только потому, что плохо запаянные цинки при взлете почти наверняка выпустят трупный запах – он это знал не понаслышке, – но и затем, чтобы меньше встречаться глазами с сопровождающим. Состарившийся от горя мужчина средних лет – наверняка отец одного из погибших – отрешенно смотрит в пол, сжимая в руках завернутые в целлофановый пакет документы. Вампиру почему-то стыдно перед ним. Хотя, конечно, лично он не виноват в смерти сына этого человека, но все же, но все же… Он жив, а тот парень мертв, и в глазах безутешного отца – это вопиющая несправедливость…
Если бы не срочная необходимость, Нижегородцев ни за что не полетел бы с «грузом-200». Но лететь нужно ради томящихся в СИЗО «сандаловцев», тут каждая минута на счету, не до комфорта. Хорошо еще, что командир летунов нормальным мужиком оказался, понял, что просто так подполковник ФСБ упрашивать не будет…
Самолет оторвался от бетонки и начал набирать высоту. Пахнуло формалином. У Вампира этот запах еще в первую чеченскую почему-то ассоциировался с лаком для укладки волос. С тех пор у его женщин баллончики с лаком стали загадочным образом исчезать, зато появились подаренные им тюбики с кондиционером и аэрозоли с лаком другого запаха.
Нижегородцев прижался спиной к борту, прикрыл глаза и попытался отвлечься от грустных мыслей. Трудно что-либо планировать, когда не представляешь, что будет дальше. А что ждет его в кабинете начальника Управления «С», Вампир и понятия не имел. Три часа назад позвонил его непосредственный руководитель, начальник центрального управления «Т» генерал Ермаков и сообщил, что Коцубенко готов встретиться.
«Странно это все, – размышлял Вампир. – Очень странно. Недавно и говорить не хотел, а теперь сам на меня вышел, к себе пригласил… Или вызвал? Может, они зачищают тему? Но зачем тогда вызывать? В Чечне подобные вопросы решаются очень просто: обстрел машины или подрыв на фугасе… И все, летел бы я тоже сейчас «грузом-200», третьим ящиком в этом самолете… Нет, что-то изменилось! Но что?»
Москва, февраль 2005 г.
– Подполковник Нижегородцев! – привычно представился Вампир симпатичной секретарше с погонами младшего лейтенанта. Та кивнула.
– Да, вас ждут. Вешайте одежду, оставляйте телефон и заходите!
Нижегородцев повесил куртку на вешалку в углу и взялся за ручку двери.
– А телефон?!
– Я отключил.
– Но у нас положено…
Вампир, не обращая внимания, вошел в кабинет и закрыл за собой обе двери.
– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Подполковник Нижегородцев по вашему приказанию прибыл!
Собственно говоря, Коцубенко не являлся его начальником и не мог приказывать, но армейские формулировки не знают нюансов, тем более что такой доклад есть проявление почтительности, а это никогда не мешает, тем более в ситуации, когда от генерала ждешь чего-то полезного для товарищей.
– Присаживайтесь! – кивнул Коцубенко. – Судя по измятому камуфляжу и пышущей от вас фронтовой энергетики, прибыли сразу из командировки…
– Так точно!
Он сел на то же место, что и в прошлый раз, машинально отметив, что это и есть тот самый стереотип поведения, который погубил многих очень осторожных людей, скрывающихся от властей или от убийц. Отметил он и проницательность генерала, противоречащую его простецкому лицу.
– Все-таки не оставили свою затею, значит… Такое упорство похвально, хотя и противоречит уставам и инструкциям!
Вампир молчал.
– Ну, и что вам удалось выяснить? – продолжал генерал.
– Вертушку с группой на борту сбили во время возвращения с последнего задания в Мохк-Мартановском районе. Выжили четверо. Сейчас все они в СИЗО, как участники НВФ. Показаний они не дают и надеются на помощь Центра. О том, что их «слили», они не знают.
Коцубенко нахмурился.
– Аккуратней с терминологией!
– Извините. Но дело не в терминологии. Их бросили к бандитам, и те хотели расправиться с ними. Я потребовал перевести их в камеру к нашим бойцам, но это дела не меняет – они чужие и для тех, и для других. Их жизни угрожает реальная опасность!
– Только четверо выжили?
– Это только то, что мне известно. Еще один раньше попал в госпиталь, но его следов я не нашел.
Нижегородцев замолчал, ожидая, какую реакцию вызовет его рассказ у собеседника. Но лицо генерала оставалось непроницаемым – понять, что явилось для него новостью, а что нет, было невозможно.
– Если не вытащить их в ближайшее время, их убьют, – добавил Вампир.
– Да, ребят надо спасать, – кивнул Коцубенко. – Но дело в том, что все документы сожжены, и следы их побед уничтожены. Есть много желающих присвоить «ничейные» победы. Одни намекают на ликвидацию амира Борза, другие приписывают себе уничтожение Саббаха…
– Я в курсе работы группы и знаю, что это их заслуга!
– И все же хорошо бы подтвердить это вещественными доказательствами. Например, старинным кинжалом, с которым не расставался Борз. Где он?
– Борза ликвидировал «Сандал», это совершенно точно. Но при чем тут кинжал… Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.
– Ладно! – Коцубенко прихлопнул ладонью по столу. – Попробуем им помочь. Я дам ШТ командующему группировкой о том, что вы руководите совершенно секретной операцией, и прикажу, чтобы вам передали уголовное дело на эту четверку и оказывали всяческое содействие. Вы сможете вытащить их из тюрьмы. Однако в случае любой неудачи риск падет на вас.
– Но что я должен делать?
– Обеспечить находку вещественного доказательства. Когда оно будет у меня в руках, я смогу подтвердить их подвиги и сделать так, что «сандаловцы» затеряются среди жителей страны…
– А если не удастся найти кинжал?
Генерал Коцубенко встал.
– Тогда этого разговора не было. А все, что вы сделаете после него, окажется вашей личной инициативой. Впрочем, вы можете не браться за столь рискованное дело.
Подполковник Нижегородцев тоже встал. Их взгляды встретились.
– Я рискну! – ответил он и, не спрашивая разрешения, развернулся и вышел из кабинета.
Чечня, февраль 2005 г.
Такого абрикосового самогона, как его тесть, не гнал больше никто. Да и сало тот умел коптить лучше всех, и домашние колбасы делать… Особенно это чувствуется, когда долго сидишь на армейском пайке, даже если его время от времени и удается разнообразить, и тут вдруг у тебя на столе оказывается все это великолепие…
Бордюгов закрыл глаза и втянул насыщенный чесночно-абрикосовыми ароматами воздух. Потом открыл глаза. Разносолы не исчезли. Солидный шматок беконного сала, кружки испускающих чесночный дух колбас: кровяной, ливерной, мясной… Значит, это не мечты, а если все же мечты, то материализованные. Он поднял наполненный на четверть стакан прозрачной жидкости, глянул сквозь нее на лампочку: огонек раскаленной вольфрамовой спирали остался таким же четким. Бордюгов даже крякнул от предвкушаемого удовольствия, которое оказалось совершено неожиданным: земляк из отпуска вернулся и привез гостинец от жены.
Обычно такие вещи здесь берегут для гостей или проверяющих. Но военный прокурор Объединенной группировки делиться ни с кем не собирался. Во-первых, проверяет всегда он, а не его. Да и в гости-то к нему в вагончик никто не заходил. Если изредка и переступала порог нога постороннего, то ненадолго, и почти наверняка это была нога помощника дежурного по прокуратуре или посыльного по штабу.
Так что, без лишних колебаний и угрызений совести, полковник выпил обжигающую жидкость, крякнул, быстро закусил положенным на черный хлеб слезящимся, с розовыми прожилками салом. Ух, хорошо! Градусов семьдесят, не меньше. Конечно, при такой крепости натуральный привкус абрикосов обожженные вкусовые рецепторы не ощущают, но тут уж ничего не поделаешь: при перевозке, чем самогон крепче, тем его, считай, больше, а разбавить и на месте можно. Но на войне и медицинский спирт не бавят – так и выработалась привычка пить то, что горит синим пламенем. Не в смысле безнадежности и отчаяния, как в поговорке, а в самом противоположном: в смысле радости, расслабухи и самоуспокоения. Здесь, где машину могут в любой момент подорвать на ровной дороге или обстрелять из засады, это имеет большое значение!
Он нарезал колбасы, разложил на три бутерброда, чтобы произвести тщательную дегустацию и сравнить их между собой, снова налил и повторил процедуру релаксации. Прокурором в такие моменты Бордюгов себя совсем не чувствовал. Домашняя еда, почти домашняя одежда… Вместо треников, правда, камуфлированные штаны, но зато на подтяжках, сланцы на босых ногах. И майка обычная, гражданская. И сам он как обычный мужичок под полтинник – подраздался, брюшко отрастил, огрузнел. «Еще немного, и выпрут на пенсию», – некстати выплыла противная мыслишка.
Бордюгов вздохнул, но посмотрел на едва початый трехлитровый баллон, на аппетитные бутерброды, и грустные мысли моментально улетучились. Когда это еще будет – пенсия? А счастье, пусть и небольшое, в виде столь щедрого по нынешним меркам угощения, любовно переданного женой, – вот оно, рядом! Кстати, ливерная колбаса, как и ожидалось, оказалась выше всяких похвал. Теперь попробуем кровяную…
Он еще раз налил, взял в другую руку бутерброд и уже подносил стакан ко рту…
– Тук! Тук! Тук-тук-тук! Тук-тук-тук-тук! Тук-тук! – требовательно пробарабанили по двери.
Привычка стучать незамысловатым паролем в ритме «Спартак чемпион» была у одного человека среди подчиненных Бордюгова.
– Твою ж дивизию! – тихо выругался прокурор, отложил бутерброд, а стакан и баллон накрыл газетой «Красная звезда», которую военный прокурор и должен был читать на сон грядущий.
Он уже понял, что так хорошо начавшийся ужин будет скомкан и испорчен каким-то срочным делом.
– Заходи, Сергей, не заперто!
Дверь открылась, и на пороге, склонив голову, появился рослый старлей Анучин. Сегодня он заступил помощником дежурного по прокуратуре.
– Разрешите, товарищ полковник юстиции?
– Ну, что ты мнешься да гнешься? – раздраженно спросил Бордюгов. – Провинился, что ли?
– Да… вроде нет. Просто высокий я, вот и приходится кланяться.
– Ну и правильно, – смягчил тон прокурор. – Как говориться: «Истина в вине». Вина есть – должен быть наказан. А нет вины – и наказывать нельзя. Вот и вся истина закона.
– Я и не знал, что «истина в вине» – это из уголовного права, – немного опешил помдеж, старательно отводя взгляд от предательски горбящейся над баллоном газеты.
– Ладно, что там у тебя?
– Шифротелеграмма из Москвы. Срочная.
– У них других не бывает в последнее время, – недовольно проворчал Бордюгов. – Давай!
Подчиненный протянул ему конверт и журнал для росписи.
Прокурор пробежал глазами расшифрованный текст. Ему предписывалось передать уголовное дело по факту обнаружения неизвестных людей из сбитого вертолета подполковнику Нижегородцеву, зачислить за ним фигурантов этого дела и немедленно перевести их из общей камеры в отдельное жилое помещение.
– То одно решают, то другое! – в сердцах хлопнул ладонью по столу прокурор. Под газетой стакан звякнул о баллон, как бы напомнив, что обсуждать с подчиненным решения Центра не стоит.
– Ладно, свободен!
Бордюгов запер дверь и вернулся за стол. Он все-таки опустошил стакан и доел бутерброды. Колбасы были великолепны, но если и доставили радость, то только животу, а не душе. Небольшой праздник был безнадежно испорчен.
«То у этого подполкана чрезвычайные полномочия, и Москва подтверждает каждый его каприз, – размышлял Бордюгов. – То у него никаких полномочий, и Москва про это дело ничего не знает… И теперь опять все наизнанку вывернулось! Впрочем, как говорится: «Дело ясное, что дело темное». Так что лучше от него держаться подальше».
* * *
Начальник СИЗО вышел во двор своего нового двухэтажного дома и не торопясь направился к вольеру. Он всегда выпускал на ночь Акбара лично. После сытного ужина дышать на свежем воздухе было гораздо легче, чем в жарко натопленной комнате. Молодой кавказер, почуяв хозяина, поскуливал в предвкушении свободы.
Хозяин уже взялся за щеколду, точь-в-точь такую же, как на дверях камер, но на крыльцо дома вышла Мадина и окликнула мужа.
– С работы звонят, дежурный, капитан Магомадов, – сообщила она, как настоящий секретарь.
Рустам все так же неторопливо открыл щеколду, потрепал пса за загривок и, не удостоив жену-секретаря ответом, пошел в дом.
– Слушаю! – поднял он со стола трубку.
– Рустам Хасанович, тут шэтэшка из Москвы пришла. Срочная.
– Ну, и что мне теперь, на работу сейчас ехать?
– Зачем ехать?! Я могу так прочитать.
– Своими словами можешь сказать, чего хотят?
– Хотят, чтобы четверых «духов» из сбитого вертолета немедленно перевели из камеры в отдельное жилое помещение.
– И все? Больше ничего? – с сарказмом спросил шеф.
– Так точно, товарищ подполковник!
– Да где я им сейчас свободное жилое помещение возьму?!
– Этого не написано. Написано – срочно. Поэтому я позвонил.
– Ладно! Ты доложил, я принял! Утром этот вопрос решим. Отбой!
Рустам сел на кожаный диван, пощелкал каналами спутникового телевидения. Остановился на передаче про природу. Чайки пикировали на рыбий косяк, острыми торпедами уходили под воду и, схватив добычу, ракетами вылетали обратно… «Как у них это получается? И как можно снять такое? И кто такие эти «духи», почему им столько внимания? Ни с шайтанами не ужились, ни с федералами…»
Через зал на женскую половину дома тихо прошуршала Мадина. Это отвлекло Рустама от обдумывания вопросов, ответов на которые он все равно не находил. Он вздохнул, выключил телевизор и пошел в спальню.
* * *
Рэмбо собрал своих под окном камеры. Со стороны могло показаться, что они готовятся «гонять коней». Из бумаги делается трубочка, через которую шарик из хлебного мякиша с прикрепленной ниткой выплевывают в окно противоположной камеры. Или спускают «коня» на нижний этаж. По нитке можно передать записку – «маляву», пакетик с наркотой, лекарства или еще что-нибудь столь же нужное и полезное.
Но напротив нет режимного корпуса, а ниже содержатся участники НВФ, уж с ними-то «цветным»
[25] чем делиться?!
– Зачем, говоришь? – угрожающе шипел Рэмбо. – Эти твари нашим братьям головы отрезали, вот зачем!
– Да не смогу я задушить, – жалобно возражал бывший оружейник. – Я же не убийца… Просто не умею.
– А я что, убийца, по-твоему?!
– Ну… Нет… Но ты же по сто пятой идешь…
– Ну и что? Там я из автомата стрелял, а не убивал! Ладно, с тобой все ясно! Кто не ссытся?
Рэмбо обвел взглядом внимательно слушающих сокамерников. Но те молча отводили глаза.
– Все ссыкуны?! Ну ладно. Тогда ждите, пока эти бандюки вас грохнут. У шайтанов они многих покалечили, один даже, может, уже сдох… Я-то отобьюсь, а вы… Ну, да фиг с вами! – Рэмбо махнул рукой и отвернулся.
– Остынь! – попытался успокоить его бывший участковый, рассудительный Резван. – Мы не ссым. Просто, чтобы душить, навык нужен… И все равно тихо не получится – они по очереди спят.
– Тогда в открытую нападем и замесим. Только чтобы все одновременно, и не убегали, как шавки!
– Так мы уже пробовали… Они ведь тренированные, – угрюмо сказал нескладный ширококостный контрактник Ильяс.
– Ну и что? Я тоже тренированный. Супинатор этот черт отобрал, но у меня вот что есть. – Рэмбо показал бритвенное лезвие. – У Адама, я знаю, гвоздь заточенный. Главное одновременно напасть на всех, не как в прошлый раз! Они вымотались – спят плохо… Справимся! Давайте распределимся, кто конкретно что будет делать. Я на себя их главного возьму, Адам, ты вон тому здоровому коню сразу в глаз гвоздем, Резван и Ильяс на того, с ухом…
Инструктаж продолжался. Сандаловцы наблюдали за противником, усевшись на верхнем ярусе шконки. Все-таки какая-никакая господствующая высота…
– Про нас шепчутся, – сказал Док. – И подробно. Видно, план операции составляют…
– Да, – кивнул Аюб. В руке он сжимал заточенный супинатор.
– Какой тут может быть особенный план? Всем скопом навалятся. По возможности не убивайте. Все-таки это наши, а не шайтаны…
– «Наши»! – скривился Лось. – При таких «наших» и чужих не надо…
– И потом, думаешь, Рэмбо своих тоже предупредил, чтобы нас не убивали? – спросил Тихий. – Тут или мы, или они.
– Я же говорю – по возможности, – повторил Аюб, и голос его звучал не очень убедительно. – А если возможности не будет – тогда ничего не поделаешь!
В последней фразе звякнула сталь, как всегда, когда он отдавал приказ. За решетчатым окном сгущались сумерки. Также сгущалось и настроение четверки сандаловцев. Хотя «спецы» и демонстрировали оптимистический настрой, перспективы у них были нерадостными, и они это прекрасно понимали.
* * *
Уснуть полковник Бордюгов долго не мог. И выпил хорошо, и поел вкусно, а вот сна ни в одном глазу!
«А все шифровка эта, будь она неладна… Понятно, что Центр крутит какую-то глубоко законспирированную, очень важную операцию. Но почему то закручивает, то откручивает, то опять закручивает? Кто их знает. Скорей всего, они и сами не знают. Только если что-то у них сорвется, то кто крайним окажется? Ясное дело – найдут козла отпущения на месте. Например, военного прокурора. На низового исполнителя можно что угодно свалить!»
Он сел на кровати, опустив ноги на холодный пол: местная котельная топила хорошо, но теплый воздух поднимался вверх, а у щелястого дна вагончика властвовала почти «забортная» температура.
«А тогда могут и в звании понизить, и без пенсии уволить, даже дело возбудить могут за халатность… Да что захотят – то и сделают!»
И действительно, уж кто-кто, а он хорошо знал, то о чем думал. Поэтому прикидывал варианты возможных печальных финалов своей карьеры, уже одеваясь. А через пару минут, не набрасывая бушлата, выскочил на улицу и направился из жилого комплекса в штабной. Дул резкий холодный ветер, кружилась колючая снежная крошка, которую сразу сдувало с мерзлой черной земли в небольшие сугробы, а те таяли днем под сапогами военнослужащих и слабыми лучами зимнего солнца. На территории военного городка было темно, только у модульных домиков служб да у кирпичного здания штаба горели слабые лампочки. Отбрасываемые ими круги желтого света колебались в унисон с порывами ветра.
Ежась, Бордюгов быстрым шагом преодолел небольшое расстояние до сборно-щитового дома с флагом над входом, распахнул дверь, из которой по контрасту ощутимо пахнуло теплом, и уверенно вошел в свою вотчину.
– Товарищ полковник, – вскочил с места старлей Анучин, явно удивленный неожиданным визитом начальника. – Происшествий нет, новых сообщений не поступало!
– Сиди! – махнул рукой прокурор. – Дежурный где?
– Капитан Никонов вышел до ветру!
Бордюгов усмехнулся, но ничего не сказал. Он прошел в кабинет, полистал служебный справочник, ниже номера служебного телефона начальника СИЗО нашел приписку шариковой ручкой – его домашний. Мобильники были здесь бесполезны: глушилки сотовой связи работали исправно.
Он набрал номер на допотопном черном аппарате, диск которого громко и раздражающе трещал. В трубке долго раздавались длинные гудки, что усиливало раздражение.
– Я слушаю, – раздался наконец сонный и недовольный голос.
– Рустам Хасанович?
– Ну, я… Кто это?
– Всего-навсего Бордюгов, – саркастически сказал прокурор.
Недовольство в голосе исчезло, да и сонливость сменилась молодцеватой готовностью исправно нести службу.
– Здравия желаю, Михаил Павлович! Извините, не узнал спросонья… Что случилось?
– Вот это я и выясняю. Ты приказ на перевод тех четверых, что с вертолета, получил?
– Так точно, получил.
– Выполнил?
На том конце провода воцарилось молчание.
– Ну, как… Нужные команды отдал…
– Перевел их из камеры?
– Так ночь же… Куда я их ночью переведу? Надо помещение подготовить… Утром все и сделаем!
Раздражение, как бикфордов шнур, воспламенило бочку ярости. Раздался взрыв.
– Вот это и случилось! – рявкнул Бордюгов. – Невыполнение приказа, халатность, постановка на грань срыва важной операции! Мне что, прямо сейчас дело возбуждать?! Я могу! Могу и конвой за тобой прислать!
Бордюгов кричал так, что в кабинет заглянул вернувшийся «с ветру» капитан Никонов. Но тут же, оценив обстановку, прикрыл дверь.
– Так я не нарочно… Просто некуда, – булькал в трубке испуганный голос Рустама Хасановича – только что всемогущего распорядителя чужими судьбами, вдруг ощутившего тошнотворный запах тюремной камеры.
– В свой кабинет переводи, с комнатой отдыха! И немедленно! А то еще до утра поменяешься с ними местами! Ты меня понял?!
– Понял, понял, выполняю! – снова воспрянул духом начальник СИЗО.
* * *
Аюб тоже не мог заснуть. Хотя он не пил ядреный абрикосовый самогон и не ел вкуснейшие домашние колбасы, но сон не шел и к нему. Напряжение нервов перевешивало постоянный недосып. Он знал, что его друзья тоже на взводе и готовы к смертельной схватке, как готовы к взрыву гранаты с выдернутой чекой. Правда, гранаты в момент взрыва сами гибнут…