ЮРИИ КИРИЛЛОВ ВИКТОР АДАМЕНКО ПОГОНЯ



Кандидат исторических наук археолог Алексей Иванович Никитин зашел в сельскую столовую, чтобы выпить бутылочку холодного пива или минеральной воды. Жара стояла несносная, и потому, хоть опыт подсказывал: чем больше пьешь, тем сильнее мучает жажда, это знание в данный момент казалось совершенно ненужным грузом.

Все село работало в поле, как и положено в летнюю страду.

Потому, кроме нескольких мух и пары оводов на окне, в столовой посетителей не было. На вопрос Никитина о пиве пожилой буфетчик, облаченный в халат, который лишь весьма условно можно было считать белым, недоуменно вскинул мохнатые выцветшие брови: дескать, откуда оно в такую жару, да еще в селе. Не оказалось и минеральной воды. Вместо этого буфетчик выставил два стакана с бурой жидкостью, в которой археолог распознал компот из сухофруктов.

– Можно было бы из свежих яблок приготовить, - с привычным равнодушием пробормотал Никитин, - вон сколько падалицы в колхозном саду пропадает.

– Да уж так в меню заложено, - развел руками буфетчик.

Никитин отхлебнул глоток чуть тепловатого компота и отодвинул стакан:

– Вы бы, хозяин, хоть догадались в холодильник поставить. Ведь наверняка пустует, - недовольно сказал он буфетчику. - Небось сами такое не употребляете.

– Можно и ледку подбросить, - спокойно ответил буфетчик. И, раскрыв действительно пустой холодильник, извлек оттуда несколько квадратиков льда.

Пока Никитин размешивал лед в стакане, буфетчик присел рядом за столик, и, видимо, истомившись донельзя без собеседников, спросил:

– Рассказывают, копаете чего-то? Небось ценное ищете. Да где тут возьмешь. У нас здесь и при старом-то режиме, говорят, богачей не было.

– Кое-что нашли, - ответил археолог, жадно потягивая колодезно-холодную влагу.

– Да ну, - оживился старик. - Никак золото?

Алексей Иванович вытащил из-за пазухи нечто, завернутое в чистое полотенце. Буфетчик, подслеповато моргая глазами, потянулся к свертку. Но, когда археолог извлек старинную, изрядно тронутую временем книгу, интерес его сразу угас.

– Я и говорю, - промолвил он, - что не было в наших Краях богачей. Кроме пустяков, ничего здесь не отроете.

– Ого! Ничего себе пустяки, - подпрыгнул на стуле Никитин. - Это редчайшая находка. Вот, посмотрите…

Он осторожно перевернул лист. И тут же, спохватившись, что собеседник не знаком с древнерусским и не имеет ученых степеней, примиряюще произнес:

– Ну ладно, время есть. Я вам расскажу, что тут написано: “…Хан говорит, что любит смелых воинов. - В голосе толмача слышалось подобострастие. - Потому он и повелел взять тебя живым. Хан милостиво отпускает тебя. Но… - последние слова переводчик произнес с нескрываемой насмешкой, - с одним условием: своим оружием хан хочет проверить твою храбрость. Что тебе, такому стойкому, удар саблей? Один удар хана, и ты свободен”.

Лицо пленника исказилось от гнева. Посмеялись бы они, если бы руки его держали меч! Воины хана хохотали, ожидая развлечения. Пленника посадили на коня. Воины расступились, очищая путь хану. Хан мчался на любимом скакуне, играя саблей.

“Прощай, родная земля!” Пленник взмахнул рукой и вдруг сжал в пальцах что-то, плавно спустившееся сверху. Предмет был овальной формы, блестящий. А хан уже рядом. Вот он с гиканьем опускает саблю на русую голову. Пленник инстинктивно закрывается предметом, похожим на щит. Онемевшие воины ничего не могут понять. Сабля хана Отлетает в сторону. С визгом один из телохранителей бросает в пленника копье. И оно, встретившись со щитом, летит обратно. Пользуясь смятением, пленник прорывается сквозь строй врагов и мчится в степь. После этого он участвует во многих битвах, отстаивая свою страну от нашествия чужеземцев. А похоронен славный воин на этой земле, и вместе с ним положен его чудесный щит”.

Закончив пересказ, археолог бережно уложил найденную книгу в полотенце и спрятал. Немного помолчав, очевидно, осмысливая услышанное, буфетчик сказал:

– Вот, значит, чего вы ищете… Да, такой щит будет, пожалуй, подороже золотого.

Никитин, не ожидая подобной реакции, недоуменно посмотрел на собеседника. Нет, не видно было, что тот шутит.

– При чем здесь щит? - сказал Никитин. - Я о легенде вам говорил, которую записал летописец. А щит, он, конечно, был самый обыкновенный.

– Ну да, - не поверил буфетчик. - С чего бы он тогда писал, что необыкновенный. В старину, говорят, люди не любили врать.

Алексея Ивановича уже начала сердить такая неповоротливость мысли.

– Может быть, вы хотите сказать, что все написанное следует принимать за истину?

– А чего ж, - согласился буфетчик. - Я вон Гоголя читаю. Внук принес. И все как есть.

Никитин с радостью ухватился за эти слова. И, попросив книгу, а это были “Повести, изданные пасичником Рудым Паньком”, полистал страницы и начал громко читать:

– Ну, нечего сказать, танцевать-то он танцевал так, хоть бы и с гетьманшею. Мы посторонились, и пошел хрен вывертывать ногами по всему гладкому месту, которое было возле грядки с огурцами. Только что дошел однако ж до половины и хотел разгуляться и выметнуть ногами на вихорь какую-то свою штуку, не подымаются ноги, да и только! Что за пропасть! Разогнался снова, дошел до середины - не берет! что хочь делай: не берет, да и не берет! ноги как деревянные стали”.

Зачитав весь текст, археолог с улыбкой обратился к буфетчику:

– Значит, по вашему мнению, все так и было, как автор пишет?

– А то, - упрямо нагнул голову собеседник, - со мной самим история почище случилась. Дело это, не соврать, было назад лет тридцать с гаком. Я тогда в Петровке жил. Деревня, значит, такая. Может, слышал? Отсюда километров двадцать. Вот. Был я у шурина в гостях в соседней деревне. Хорошо попраздновали. А на улице дождь, слякоть. Осень потому. Вотвот снег выпадет. Ну, шурин, правильное дело, меня не пускает. Говорит: “Куда ты на ночь глядя. За место, что ль, платить? Собьешься еще”. А я ни в какую. Упрямый был. Дойду, говорю, и все тут.

Шел, шел. Вроде не туда. А темно уже - ничего не видать.

И дождь холодный. Мне-то поначалу тепло было, а как промокнул и зябнуть стал, вроде и в соображение вошел.

Где-то я, думаю, кружусь. И сколько? Кажись, часа два, а то и больше. Осмотрелся как мог. Вроде места вовсе незнакомые. Вижу - огоньки впереди. Да много. Никак меня под Вороново - это село такое - угораздило? Пошел на огни, а они будто навстречу. Хоть и окоченел я, а тут прямо пот прошиб.

Неужель волки? И точно, они. Пустился я без оглядки. Поверишь, никогда так не бегал. Войну прошел - жив остался, а тут, значит, ни за что пропадай! Куда бежал - не знаю.

Из сил выбился, на карачках ползу. Вполз на какой-то бугор.

Дерево еще там стояло. Выпрямился, огляделся: батюшки мои, вся стая у бугра собралась, вот-вот кинутся. А у дерева сучья высоко и ствол гладкий да мокрый - не забраться. Я со страху-то ногами об землю забил. Вдруг как меня подбросит.

Я руками воздух-то хватаю и за ветку уцепился. Подтянулся, оседлал ее и к стволу прижался. Что и почему такое - про это я, конечно, не соображал. На зверей гляжу. А как раз прояснилось вроде. Гляжу, видимо-невидимо волков. Вожак-то взвыл от злобы, как на дереве меня увидел, да как сиганет на бугор.

Земли коснулся у дерева, вверх подпрыгнул да кубарем с бугра покатился. Прыгнул другой, потом еще. И все, как один, летели с бугра, и все кубарем.

Завыла стая да бежать. Я уж и не знаю, что подумать.

И рад вроде, от неминучей гибели спасся. И боязно: как это я на дереве-то оказался. До такой высоты ни в жисть ни один человек не допрыгнет.

– Как раз в этом нет ничего удивительного, - прервал рассказ внимательно слушавший археолог. - Я читал в одной книге профессора медицины, что при стрессовых ситуациях, то есть при сильном волнении, такие случаи возможны. Один полярный летчик, спасаясь от медведя, запрыгнул на крыло самолета. И здесь нечто подобное.

– А чего волки-то с бугра кувыркались? - спросил буфетчик.- Н-е-ет. Не с испугу. Чего им меня бояться? Я тогда, значит, наверно, час на дереве сидел. Потом тихонечко сполз по стволу и на четвереньках же, еле за землю держась, с бугра съехал. А потом не хуже волков от того места припустился куда глаза глядят. Ну, к утру я, конечно, к деревеньке одной выбрался.

Буфетчик замолчал, а потом, пристально взглянув на археолога, сказал:

– Як чему все это… Вот вы мне про воина, значит, рассказывали. Что со своим волшебным щитом похоронен в наших краях. А может, щит-то и был под тем бугром, а?

Никитин озадаченно молчал. Такого поворота дела он совсем не ожидал. И ему вдруг показалось, что эти ничем не связанные истории выстраиваются в стройную систему, которая, как все верные системы, подчиняется законам логики.

– А вы можете показать тот бугор? - живо спросил он у буфетчика.

– Какое там, - махнул тот рукой. - Я и тогда навряд бы отыскал. А теперь вон сколько лет прошло. Этот бугор с деревом на нашей земле,.что иголка в стогу сена. Да и дерева, может, нет уже…

Археолог пожал плечами. Он почувствовал себя в положении человека, который только что держал в руках ключ от дверцы в страну чудес. Но ключ съела ржавчина, и дверца не открылась. А может, и не было ключа? Может, слишком близко к сердцу принял он две фантазии: далекого предка и современника, сидящего напротив него в душной сельской столовой.

Но ключ все-таки был.

…Звездолет группы преследования приближался к звезде Бета. На совсем небольшом по космическим масштабам расстоянии - всего несколько миллиардов километров - мчался звездолет похитителей. Произошло невероятное. Похитители проникли через все ловушки и зоны недоступности в сверхсекретный сектор. Их добычей стал миниатюрный аппарат, в котором были воплощены самые последние достижения разума цивилизации Бра. В чем состоит суть открытия, не знали ни космические гангстеры, ни их преследователи. Известно было только одно: прибор мог привести в действие-могущественнейшие силы природы, способные, возможно, уничтожить цивилизацию Бра и даже часть вселенной.

“Скорее, скорее”, - телепатически подгоняет цивилизация Бра свой звездолет. Этим она хотела бы прибавить ему скорость. Но что тут прибавишь, если его скорость - почти скорость света. И лишь чуть-чуть медленней мчится звездолет похитителей. В этом теперь вся надежда цивилизации Бра.

“Похитители сбавили скорость, - отмечает про себя капитан корабля преследования. - Начали торможение. Зачем? Неужели они торопят свою гибель? Мы их скоро догоним!”

Вдруг страшная сила прижала тела капитана и членов экипажа к стенкам. Автоматически включились системы жизнеобеспечения. Звездолет понесся с громадной скоростью в обратном направлении.

Когда космический корабль преследования очутился в пределах родной планеты, экипаж обрел способность к размышлению. Но разговаривать им было не о чем, так как никто не мог уяснить, что же произошло…

На докладе в Объединенном совете космической безопасности капитан звездолета долго мялся, не знал, как объяснить свое неожиданное появление и всю нелепость ситуации. Однако председатель прервал затянувшееся молчание. “Вы выполнили свой долг, - сказал он. - Принцип работы аппарата основан на использовании антигравитационных сил. Вы участвовали в завершающем испытании. Звездолет гангстеров, который вы преследовали, был послан нами. Как и намечалось, при вашем приближении аппарат привели в действие в максимальном режиме работы, и вас отбросило с той же скоростью, с которой вы приближались. К сожалению, - опустил голову председатель, - произошла огромная неприятность. При испытании разгерметизировался отсек, и аппарат утерян в космосе…”



Школа мастеров





ИВАН ТУРГЕНЕВ ПЕСНЬ ТОРЖЕСТВУЮЩЕЙ ЛЮБВИ



Посвящается памяти Гюстава Флобера


“Wage Du zu irren und zu trdumenh St killer» [“Дерзай заблуждаться и мечтать!”. Шиллер (нем.).]


Вот что я вычитал в одной старинной рукописи:



I



Около половины XVI столетия проживало в Ферраде (она процветала тогда под скипетром своих великолепных герцогов, покровителей искусства и поэзии) - проживало два молодых человека, по имени Фабий и Муций. Ровесники годами, близкие родственники, они почти никогда не разлучались; сердечная дружба связала их с раннего детства… одинаковость судьбы скрепила эту связь. Оба принадлежали к старинным фамилиям; оба были богаты, независимы и бессемейны; вкусы, наклонности были схожие у обоих. Муций занимался музыкой, Фабий - живописью. Вся Феррада гордилась ими, как лучшим украшением двора, общества и города. Наружностью бни, однако, не походили друг на друга, хотя оба отличались стройной юношеской красотою: Фабий был выше ростом, был лицом и волосом рус - а глаза имел голубые; Муций, напротив, имел лицо смуглое, волосы черные, и в темно-карих его глазах не было того веселого блеска, на губах той приветливой улыбки, как у Фабия; его густые брови надвигались на узкие веки - тогда как золотистые брови Фабия уходили тонкими полукругами на чистый и ровный лоб. Муций и в разговоре был менее жив; со всем тем оба друга одинаково нравились дамам, ибо недаром были образцами рыцарской угодливости и щедрости.

В одно и то же время с ними проживала в Ферраре девица, по имени Валерия. Ее считали одной из первых красавиц города, хотя видеть ее можно было очень редко, так как она вела жизнь уединенную и выходила из дому только в церковь - да в большие праздники на гулянье. Она жила с своей матерью, благородной, но небогатой вдовою, у которой не было других детей. Всякому, кому только не встречалась Валерия, - она внушала чувство невольного удивления и столь же невольного нежного уважения: так скромна была ее осанка, так мало, казалось, сознавала она сама всю силу своих прелестей. Иные, правда, находили ее несколько бледной; взгляд ее глаз, почти всегда опущенных, выражал некоторую застенчивость и даже боязливость; ее губы улыбались редко - и то слегка; голос ее едва ли кто слышал. Но ходила молва, что он был у нее прекрасен и чист, запершись у себя в комнате, ранним утром, когда вес в городе еще дремало, она любила напевать старинные песни, под звуки лютни, на которой сама играла. Несмотря на бледность лица, Валерия цвела здоровьем; и даже старые люди, глядя на нее, не могли не подумать: “О, как счастлив будет тот юноша, для кого распустится наконец этот еще свернутый в лепестках своих, еще нетронутый и девственный цветок”.



II



Фабий и Муций увидели Валерию в первый раз на пышном народном празднике, устроенном по велению герцога Феррарского, Эркола, сына знаменитой Лукреции Борджиа, в честь знатных вельмож, прибывших из Парижа по приглашению герцогини, дочери французского короля Людовика XII. Рядом с своей матерью сидела. Валерия посреди изящной трибуны, возведенной по рисунку Паладия на главной феррарской площади для почетнейших дам города. Оба - и Фабий и Муций - страстно в нее влюбились в тот же день; и так как они ничего не скрывали друг от друга, то каждый из них скоро узнал, что происходило в сердце товарища. Они положили между собою: постараться обоим сблизиться с Валерией - и если она удостоит избрать кого-нибудь из них - то другой безропотно покорится ее решению. Несколько недель спустя благодаря доброй славе, которой они пользовались по праву, им удалось проникнуть в труднодоступный дом вдовы: она позволила им посещать ее. С тех пор они почти каждый день могли видеть Валерию и беседовать с нею - и с каждым днем огонь, зажженный в сердцах обоих юношей, разгорался сильнее и сильнее; однако Валерия ни одному из них не оказывала предпочтения, хотя присутствие их ей, видимо, нравилось. С Муцием она занималась музыкой; но разговаривала больше с Фабием: с ним она меньше робела. Наконец они решились узнать окончательно свою участь и послали к Валерии письмо, в котором просили ее объясниться и сказать, кому она готова отдать свою руку. Валерия показала это письмо матери - и объявила ей, что готова остаться в девицах; но если мать находит, что ей пора вступить в брак, то она выйдет за того, на кого укажет ее выбор. Почтенная вдова пролила несколько слез при мысли о разлуке с любимым детищем; однако отказать женихам не было причины: она считала их обоих равно достойными руки ее дочери. Но, втайне предпочитая Фабия и подозревая, что и Валерии он приходится более по нраву, она указала на него.

На другой же день Фабий узнал о своем счастье, а Муцию осталось сдержать свое слово - и покориться.

Он так и сделал; но быть свидетелем торжества своего друга, своего соперника - он не мог. Немедленно продал он большую часть своего имущества - и, собрав несколько тысяч дукатов, отправился в дальнее путешествие на Восток. Прощаясь с Фабием, он сказал ему, что вернется не прежде, чем почувствует, что последние следы страсти в нем исчезли. Тяжело было Фабию расстаться с другом детства и юности… но радостное ожидание близкого блаженства вскоре поглотило всякие другие ощущения - и он отдался весь восторгам увенчанной любви.

Вскоре он вступил в брак с Валерией - и только тогда узнал всю цену сокровища, которым ему довелось обладать.

У него была прекрасная вилла, окруженная тенистым садом, в недальнем расстоянии от Феррары; он переехал туда вместе с женою и ее матерью. Светлое время наступило для них тогда.

Супружеская жизнь выказала в новом пленительном свете все совершенства Валерии; Фабий становился значительным живописцем - уже не простым любителем, а мастером. Мать Валерии радовалась и благодарила бога, глядя на счастливую чету. Четыре года промчались незаметно, как блаженный сон.

Одного недоставало молодым супругам, одно завелось у них горе: детей у них не было… но надежда не покидала их.

К концу, четвертого года их посетило великое, на этот раз настоящее горе: мать Валерии скончалась, поболев несколько дней.

Много слез пролила Валерия, долго не могла привыкнуть к своей утрате. Но прошел еще год, жизнь опять вступила в свои права, потекла прежним руслом. И вот в один прекрасный летний вечер, никого не предупредив, в Феррару вернулся Муций.



III



Во все пять лет, прошедшие с его отъезда, никто о нем ничего не ведал; всякие слухи о нем замерли, точно он исчез с лица земли. Когда Фабий встретил своего друга на одной из улиц Феррары, он чуть не закричал, сперва от испуга, потом от радости - и тотчас пригласил его в свою виллу. Там у него в саду находился отдельный, поместительный павильон; он предложил своему другу поселиться в этом павильоне. Муций охотно согласился и в тот же день переехал туда вместе с своим слугою, немым малайцем - немым, но не глухим, и даже, судя по живости его взгляда, очень понятливым человеком… Язык у него был вырезан. Муций привез с собою десятки сундуков, наполненных разнообразными драгоценностями, собранными им во время своих продолжительных странствований. Валерия обрадовалась возвращению Муция;.и он ее приветствовал дружески весело, но спокойно: по всему видно было, что он сдержал слово, данное Фабию. В течение дня он успел устроиться в своем павильоне; выложил с помощью малайца привезенные редкости: ковры, шелковые ткани, бархатные и парчовые одежды, оружие, чаши, блюда и кубки, украшенные финифтью, золотые, серебряные вещи, обделанные в жемчуг и бирюзу, резные ящики из янтаря и слоновой кости, граненые бутыли, пряности, курева, звериные шкуры, перья неведомых птиц и множество других предметов, самое употребление которых казалось таинственным и непонятным. В числе всех этих драгоценностей находилось богатое жемчужное ожерелье, полученное Муцием от персидского шаха за некоторую великую и тайную услугу; он попросил позволения Валерии собственноручно возложить ей это ожерелье на шею: оно показалось ей тяжелым и одаренным какой-то странной теплотой… оно так и прильнуло к коже. К вечеру, после обеда, сидя на террасе виллы, в тени олеандров и лавров, Муций принялся рассказывать свои похождения. Он говорил о виденных им далеких странах, заоблачных горах, безводных пустынях, о реках, подобных морям; говорил о громадных -зданиях и храмах, о тысячелетних деревьях, о радужных цветах и птицах; называл посещенные им города и народы… чем-то сказочным веяло от одних их имен. Весь Восток был знаком Муцию: он проехал Персию, Аравию, где кони благороднее и красивее всех других живых существ, проник в самую глубь Индии, где род людской подобен величественным растениям, достиг границ Китая и Тибета, где живой бог, по имени Далай-Лама, обитает на земле в образе безмолвного человека с узкими глазами. Чудны были его рассказы! Как очарованные, слушали его и Фабий и Валерия. Собственно, черты Муциева лица мало изменились: с детства смуглое, оно еще потемнело, загорело под лучами более яркого солнца, глаза казались углубленнее прежнего - и только, но выражение этого лица стало другое: сосредоточенное, важное, оно не оживлялось даже тогда, когда он упоминал об опасностях, которым подвергался ночью, в лесах, оглашаемых воем тигров, или днем, на пустых дорогах, где путешественников караулят изуверы, которые удавливают их в честь железной богини, требующей человеческих жертв. И голос Муция Стал глуше и ровнее; движения рук, всего тела утратили развязность, свойственную итальянскому племени. С помощью слуги своего, раболепно-проворного малайца, он показал хозяевам своим несколько фокусов, которым научили его индийские брамины. Так, например, он, предварительно скрыв себя занавесом, явился вдруг сидящим на воздухе с поджатыми ногами, слегка опираясь концами пальцев на отвесно поставленную бамбуковую трость, что немало удивило Фабкя, а Валерию даже испугало… “Уж не чернокнижник ли он?” - подумалось ей. Когда же он принялся вызывать, насвистывая на маленькой флейте, из закрытой корзины ручных змей, когда, шейеля жалами, показались из-под пестрой ткани их темные плоские головки, Валерия пришла в ужас и попросила Муция спрятать поскорей этих ненавистных гадов. За ужином Муций попотчевал своих друзей ширазским вином из круглой бутыли с длинным горлышком; чрезвычайно пахучее и густое, золотистого цвета с зеленоватым отливом, оно загадочно блестело, налитое в крошечные яшмовые чашечки. Вкусом оно не походило на европейские вина; оно было очень сладко и пряно, и, выпитое медленно, небольшими глотками, возбуждало во всех членах ощущение приятной дремоты.

Муций заставил и Фабия и Валерию откушать по чашечке и выпил сам. Над ее чашечкой он, наклонясь, что-то прошептал, потряс пальцами. Валерия это заметила, но так как вообще в приемах Муция, во всей его повадке проявлялось нечто чуждое и небывалое, то она только подумала: “Не принял ли он в Индии новой какой веры или у них там обычаи такие?” Потом, помолчав немного, она спросила его: продолжал ли он во время своего путешествия заниматься музыкой? В ответ ей Муций приказал малайцу принести свою индийскую скрипку. Она доходила на нынешние, только вместо четырех струн у ней было три, верх ее обтягивала голубоватая змеиная кожа, и тонкий тростниковый смычок имел вид полукруглый, а на самом его конце блистал заостренный алмаз.

Муций сыграл сперва несколько заунывных, по его словам, народных песен, странных и даже диких для итальянского слуха; звук металлических струн был жалобен и слаб. Но когда Муций начал последнюю песнь - этот самый звук внезапно окреп, затрепетал звонко и сильно; страстная мелодия полилась из-под широко проводимого смычка, полилась, красиво изгибаясь, как та змея, что покрывала своей кожей скрипичный верх; и таким огнем, такой торжествующей радостью сияла и горела эта мелодия, что и Фабию и Валерии стало жутко на сердце, и слезы выступили на глаза… а Муций, с наклоненной, прижатой к скрипке головою, с побледневшими щеками, с бровями, сдвинутыми в одну черту, казался еще сосредоточенней и важней - и алмаз на конце смычка бросал на ходу лучистые искры, как бы тоже зажженный огнем той дивной песни. Когда же Муций кончил - и все еще крепко стискивая скрипку между подбородком и плечом, уронил руку, державшую смычок. “Что это такое? Что ты нам сыграл?” - воскликнул Фабий. Валерия не промолвила ни слова - но, казалось, все ее существо повторило вопрос ее мужа. Муций положил скрипку на стол - и, слегка встряхнув волосами, с вежливой улыбкой промолвил: “Это? Эту мелодию… эту песнь я услышал раз на острове Цейлоне. Эта песнь слывет там, между народом, песнью счастливой, удовлетворенной любви”. -”Повтори”, - прошептал было Фабий. “Нет; этого повторять нельзя, - ответил Муций, - теперь же поздно. Синьоре Валерии следует отдохнуть; и мне пора… я устал”. В течение целого дня Муций обращался с Валерией почтительно просто, как давнишний друг, но, уходя, он пожал ей руку крепко-накрепко, надавив пальцами на ее ладонь - и так настойчиво заглядывая ей в лицо, что она, хоть и не поднимала век, однако почувствовала этот взгляд на внезапно вспыхнувших своих щеках. Она ничего не сказала Муцию, но отдернула руку, а когда он удалился, посмотрела на дверь, через которую он вышел. Она вспомнила, как и в прежние года она его побаивалась… и теперь нашло на нее недоумение. Муций ушел в свой павильон; супруги отправились в спальню.



IV



Валерия не скоро заснула; кровь ее тихо и томно волновалась, и в голове слегка звенело… от странного того вина, как она полагала, а может быть, и от рассказов Муция, от игры его на скрипке… К утру она наконец заснула, и ей привиделся необычайный сон.

Ей почудилось, что вступает она в просторную комнату с низким сьодом… Такой, комнаты она в жизни не видывала. Все стены выложены мелкими голубыми изразцами с золотыми “травами”; тонкие резные столбы из алебастра подпирают мраморный свод; самый этот свод и столбы кажутся полупрозрачными… бледно-розовый свет отовсюду проникает в комнату, озаряя все предметы таинственно и однообразно; парчовые подушки лежат на узком ковре по самой середине гладкого, как зеркало, пола. По углам едва заметно дымятся высокие курильницы, представляющие чудовищных зверей; окон нет нигде; дверь, завешенная бархатным пологом, безмолвно чернеет во впадине стены. И вдруг этот полог тихонько скользит, отодвигается… и выходит Муций. Он кланяется, раскрывает объятия, смеется… Его жесткие руки обвивают стан Валерии; его сухие губы обожгли ее всю… Она падает навзничь, на подушки…

Стеная от ужаса, после долгих усилий, проснулась Валерия.

Еще не понимая, где она и что с нею, она приподнимается на кровати, озирается… Дрожь пробегает по всему ее телу… Фабий лежит с нею рядом. Он спит, но лицо его, при свете круглой и яркой луны, глядящей в окна, бледно, как у мертвеца… оно печальнее мертвого лица. Валерия разбудила мужа - и как только он взглянул на нее, “Что с тобою?” - воскликнул он. “Я видела… я видела страшный сон”, - прошептала она, все еще содрогаясь.

Но в это мгновенье со стороны павильона принеслись сильные звуки, и оба, - и Фабий и Валерия, - узнали мелодию, которую сыграл им-Муций, называя ее песней удовлетворенной, торжествующей любви. Фабий с недоумением посмотрел на Валерию… она закрыла глаза, отвернулась - и оба, притаив дыхание, прослушали песнь до конца. Когда замер последний звук, луна зашла за облако, в комнате вдруг потемнело… Оба супруга опустили головы на подушки, не обменявшись словом, - и ни один из них не заметил, когда заснул другой.

На другое утро Муций пришел к завтраку; он казался довольным - и весело приветствовал Валерию. С замешательством ответила она ему, взглянув на него мельком, и страшно ей стало от этого довольного, веселого лица, от этих пронзительных и любопытных глаз. Муций принялся было снова рассказывать… но Фабий прервал его на первом слове.

– Ты, видно, не мог заснуть на новом месте? Мы с женою слышали, как ты сыграл вчерашнюю песнь.

– Да? Вы слышали? - промолвил Муций. - Я ее сыграл точно, но я спал перед тем и даже видел удивительный сон.

Валерия насторожилась.

– Какой сон? - спросил Фабий.

– Я видел, - отвечал Муций, не спуская глаз с Валерии, будто я вступаю в просторную комнату со сводом, убранную по-восточному. Резные столбы подпирали свод, стены были покрыты изразцами, и хотя не было ни окон, ни свечей, всю комнату наполнял розовый свет, точно она вся была сложена из прозрачного камня. По углам дымились китайские курильницы, на полу лежали парчовые подушки вдоль узкого ковра. Я вошел через дверь, завешанную пологом, а из другой двери, прямо напротив - появилась женщина, которую я любил когда-то. И до того она мне показалась прекрасной, что я загорелся весь прежнею любовью…

Муций знаменательно умолк. Валерия сидела неподвижно и только медленно бледнела… и дыхание ее стало глубже.

– Тoгда, - продолжал Муций, - я проснулся и сыграл эту песнь.

– Но кто была эта женщина? - проговорил Фабий.

– Кто она была? Жена одного индейца. Я встретился с нею в городе Дели… Ее уже теперь нет в живых. Она умерла.

– А муж? - спросил Фабий, сам не зная, зачем он это спрашивает.

– Муж тоже, говорят, умер. Я их обоих скоро потерял из виду.

– Странно, - заметил Фабий. - Моя жена тоже видела нынешней ночью необыкновенный сон, - Муций пристально взглянул на Валерию, - который она мне не рассказала, - добавил Фабий. Но тут Валерия встала и вышла из комнаты. Тотчас после завтрака Муций тоже ушел, объявив, что ему нужно быть в Ферраре по делам и что он раньше вечера не вернется.



VI



За несколько недель до возвращения Муция Фабий начал портрет своей жены, изобразив ее с атрибутами святой Цецилии. Он значительно подвинулся в своем искусстве; знаменитый Луини, ученик Леонардо да Винчи, приезжал к нему в Феррару и, помогая ему собственными советами, передавал также наставления своего великого учителя. Портрет был почти совсем готов, осталось докончить лицо несколькими штрихами - и Фабий мог бы по справедливости гордиться своим произведением. Отпустивши Муция в Феррару, он отправился в свою студию, где Валерия обыкновенно его ожидала, но он не нашел ее там; кликнул ее - она не отозвалась. Фабием овладело тайное беспокойство; он принялся ее отыскивать. В доме ее не было; Фабий побежал в сад - и там, в одной из отдаленнейших аллей, он увидел Валерию. С опущенной на грудь головою, со скрещенными на коленях руками, она сидела на скамье - а за ней, выделяясь из темной зелени кипариса, мраморный сатир, с искаженным злорадной усмешкой лицом, прикладывал к свирели свои заостренные губы. Валерия заметно обрадовалась появлению мужа и на его тревожные вопросы ответила, что у ней немного болит голова, но это ничего не значит - и что она готова пойти на сеанс. Фабий привел ее в студию, усадил, взялся за кисть, но, к великой своей досаде, никак не мог кончить лица так, как бы он того желал. И не потому, что оно было несколько бледно и казалось утомленным… нет, но того чистого, святого выражения, которое так ему в нем нравилось и которое навело его на мысль представить Валерию в образе святой Цецилии, - он сегодня не находил. Он, наконец, бросил кисть, сказал жене, что он не в ударе, что и ей не мешало бы прилечь, так как на вид она кажется не совсем здоровой, - и поставил мольберт с картиной лицом к стене. Валерия согласилась с ним, что ей следует отдохнуть, и, повторив свою жалобу на головную боль, удалилась к себе в спальню.

Фабий остался в студии. Он чувствовал странное, ему самому непонятное смущение. Пребывание Муция под его кровом, пребывание, на которое он, Фабий, сам напросился, стесняло его. И не то чтобы он ревновал… возможно ли было ревновать Валерию! - но в своем друге он не узнавал прежнего товарища. Все то чуждое, неизвестное, новое, что Муций вынес с coбою из тех далеких стран и что, казалось, вошло ему в плоть и кровь, - все эти магические приемы, песни, странные напитки, этот немой малаец, самый даже пряный запах, которым отдавало от одежды Муция, от его волос, от его дыхания, - все это внушало Фабию чувство, похожее на недоверчивость, пожалуй, даже на робость. И отчего этот малаец, служа за столом, с таким неприятным вниманием глядит на него, Фабия? Право, иной мог бы подумать, что он понимает по-итальянски. Муций говорил о нем, что, поплатившись языком, этот малаец принес великую жертву - и зато обладает теперь великою силой. Какою силою? И как он мог приобрести ее ценою языка? Все это Очень странно! Очень непонятно! Фабий пошел к жене в спальню; она лежала на постели, одетая - но не спала. Услышав его шаги, она вздрогнула, потом опять обрадовалась ему так же, как и в саду. Фабий сел возле кровати, взял Валерию за руку и, помолчав немного, спросил ее: какой это необыкновенный сон напугал ее нынешней ночью? И был ли он вроде того сна, о котором рассказывал Муций? Валерия покраснела и поспешно промолвила: “О нет! нет! я видела… какое-то чудовище, которое хотело растерзать меня”. - “Чудовище? В образе человека?” - спросил Фабий. “Нет, зверя… зверя!” - И Валерия отвернулась и скрыла в подушки свое пылавшее лицо. Фабий еще некоторое время подержал руку жены, молча поднес ее к губам своим - и удалился.

Невесело провели этот день оба супруга. Казалось, что-то темное нависло над их головами… но что это было - они назвать не могли. Им хотелось быть вместе - словно опасность им грозила, а что сказать друг другу - они не знали. Фабий попытался было взяться за портрет, читать Ариоста, поэма которого, недавно перед тем появившаяся в Ферраре, уже гремела по Италии, но ничего не удавалось… Поздно вечером, к самому ужину, вернулся Муций.



VII



Он казался спокойным и довольным - но рассказывал мало; все больше расспрашивал Фабия о прежних общих знакомых, о немецком походе, об императоре Карле; говорил о своем желании съездить в Рим, посмотреть на нового папу. Он опять предложил Валерии ширазского вина - и в ответ на ее отказ промолвил, словно про себя: “Теперь уже не.нужно”. Вернувшись с женою в спальню, Фабий скоро заснул… и, проснувшись час спустя, мог убедиться, что никто не разделял его ложа: Валерии не было с ним. Он быстро приподнялся - и в то же мгновение увидел жену, в ночном платье, входившую из сада в комнату. Луна светила ярко, хотя незадолго перед тем пробежал легкий дождик. С закрытыми глазами, с выражением тайного ужаса на неподвижном лице, Валерия приблизилась к постели и, ощупав его протянутыми вперед руками, легла поспешно и молча. Фабий обратился к ней с вопросом - но она ничего не ответила; казалось, она спала. Он коснулся ее - и почувствовал на ее одежде, на ее волосах дождевые капли - а на подошвах ее обнаженных ног - песчинки. Тогда он вскочил и побежал в сад через полуоткрытую дверь. Лунный, до жесткости яркий свет обливал все предметы. Фабий оглянулся - и увидел на песке дорожки следы двойной пары ног - одна пара была босая, и вели следы к беседке из жасминов, находившейся в стороне между павильоном и домом. Он остановился в недоумении - и вот внезапно снова раздаются звуки той песни, которую он уже слышал в прошлую ночь. Фабий вздрагивает, вбегает в павильон… Муций стоит посреди комнаты и играет на скрипке. Фабий бросается к нему.

– Ты был в саду, ты выходил, твое пальто мокро от дождя?

– Нет… не знаю… кажется… не выходил… - с расстановкой отвечает Муций, словно удивленный приходом Фабия и его волнением.

Фабий схватывает его за руку.

– И почему ты опять играешь эту мелодию? Разве ты опять видел сон?

Муций взглядывает на Фабия с тем же удивлением - и молчит.

– Месяц стал, как круглый щит -

Как змея, река блестит…

Друг проснулся, недруг спит -

Ястреб курочку когтит!…

Помогай! - бормочет Муций нараспев, как бы в забытьи.

Фабий отступил шага на два, уставился на Муция, подумал… и вернулся в дом, в спальню.

Склонив голову на плечо и бессильно раскинув руки, Валерия спала тяжелым сном. Он не скоро ее добудился… но как только она увидела его, она бросилась к нему на шею, обняла его судорожно, все тело ее трепетало.

– Что с тобой, моя дорогая, что с тобою? - повторял Фабий, стараясь ее успокоить. Но она продолжала замирать на его груди.

– Ах, какие страшные сны я вижу, - шептала она, прижимаясь к нему лицом. Фабий хотел было ее расспросить… но она только содрогалась…

Ранним отблеском утра заалелись стекла окон, когда она наконец задремала в его объятиях.



VIII



На другой день Муций исчез с утра, а Валерия объявила мужу, что намерена съездить в соседний монастырь, где проживал ее духовный отец, старый и степенный монах, к которому она питала безграничное доверие. На расспросы Фабия она ответила, что желает облегчить исповедью свою душу, обремененную необычайными впечатлениями последних дней. Глядя на осунувшееся лицо Валерии, слушая ее угасший голос, Фабий и сам одобрил ее намерение; почтенный отец Лоренцо мог преподать ей полезный совет, рассеять ее сомнения… Под охраной четырех провожатых Валерия отправилась в монастырь, - а Фабий остался дома и до возвращения жены пробродил по саду, стараясь понять, что происходило с нею, - и чувствуя постоянный страх, и гнев, и боль неопределенных подозрений…

Он не раз заходил в павильон; но Муций не возвращался - а малаец глядел на Фабия, как истукан, подобострастно наклонив голову, с далеко - так по крайней мере показалось Фабию - далеко затаенной усмешкой на бронзовом лице. Между тем Валерия на исповеди все рассказала своему духовнику, не столько стыдясь, сколько ужасаясь. Духовник выслушал ее- внимательно, благословил ее, отпустил ей ее невольный грех, а сам про себя подумал: “Колдовство, чары бесовские… это так оставить нельзя…” и вместе с Валерией отправился в ее виллу как бы для того, чтобы окончательно ее успокоить и утешить. При виде духовника Фабий несколько перетревожился, но многоопытный старец заранее обдумал, как постудить ему следовало. Оставшись наедине с Фабием, он, конечно, не выдал тайны исповеди, однако посоветовал ему удалить, буде возможно, из дому приглашенного им гостя, который своими рассказами, песнями, всем поведением своим расстраивал воображение Валерии. Притом, по мнению старца, Муций и прежде, помнится, не совсем был тверд в вере, а, побывав такое долгое время в странах, не озаренных светом христианства, мог вынести оттуда заразу ложных учений, мог даже спознаться с тайнами магии; а потому хотя старинная дружба и предъявляла свои права, однако благоразумная осторожность указывала на необходимость разлуки! Фабий вполне согласился с почтенным монахом, Валерия даже просветлела вся, когда муж сообщил ей совет духовника, - и, напутствуемый благими пожеланиями обоих супругов, снабженный богатыми подарками для монастыря и для бедных, отец Лоренцо отправился домой.

Фабий намеревался тотчас после ужина объясниться с Муцием; но странный гость его не возвратился к ужину. Тогда Фабий решил отсрочить разговор с Муцием до следующего дня - и оба супруга удалились в свою опочивальню.



IX



Валерия скоро заснула; но Фабий заснуть не мог. В ночной тишине ему живее представилось все виденное, все прочувствованное им; он еще настойчивее задавал себе вопросы, на которые по-прежнему не находил ответа. Точно ли Муций стал чернокнижником - и уж не отравил ли он Валерию? Она больна… но какою болезнью? Пока он, положив голову на руку и сдерживая горячее дыхание, предавался тяжелому раздумью - луна опять взошла на безоблачное небо, и вместе с ее лучами, сквозь полупрозрачное стекла окон, со стороны павильона - или это почудилось Фабию? - стало вливаться дуновение, подобное легкой, пахучей струе… вот слышится назойливое, страстное шептание… И в тот же миг он заметил, что Валерия начинает слабо шевелиться. Он встрепенулся, смотрит: она приподнимается, опускает сперва одну ногу, потом другую с постели - и, как лунатик, безжизненно устремив прямо перед собою потускневшие глаза, протянув вперед руки, направляется к двери сада! Фабий - мгновенно вскочил в другую дверь спальни - и, проворно обежав угол дома, припер ту, что вела в сад…

Едва он успел ухватиться за замок, как уже почувствовал, что кто-то силится отворить дверь изнутри, налегает на нее… еще и еще… потом раздались трепетные стенанья…

“Но ведь Муций не вернулся из города?” - мелькнуло в голове Фабия - и он бросился к павильону…

Что же он видит?

Навстречу ему по дороге, ярко залитой блеском месячных лучей, идет, тоже как лунатик, тоже протянув руки вперед и безжизненно раскрыв глаза, - идет Муций… Фабий подбегает к нему - но тот, не замечая его, идет, мерно выступая шаг за шагом - и неподвижное лицо его смеется при свете луны, как у малайца. Фабий хочет кликнуть его по имени… но в это мгновение он слышит: сзади его, в доме, стукнуло окно… Он оглядывается…

Действительно: окно спальни распахнулось сверху донизу - и, занеся ногу через порог, стоит в окне Валерия… руки ее как будто ищут Муция… она вся тянется к нему.

Несказанное бешенство залило грудь Фабия внезапно нахлынувшей волной. “Проклятый колдун!” - возопил он неистово - и схватил Муция одной рукою за горло, он нащупал другою кинжал в его поясе - и по самую рукоятку воткнул лезвие ему в бок.

Пронзительно закричал Муций - и, притиснув ладонью рану, побежал, спотыкаясь, назад в павильон… Но в самый тот миг, когда его ударил Фабий, так же пронзительно закричала Валерия и, как подкошенная, упала на землю.

Фабий бросился к ней, поднял ее, понес на кровать, заговорил с нею…

Она долго лежала неподвижно, но открыла наконец глаза, вздохнула глубоко, прерывисто и радостно, как человек, только что спасенный от неминучей смерти, - увидела мужа - и, обвив его шею руками, прижалась к его груди. “Ты, ты, это ты”, - лепетала она. Понемногу руки ее разжались, голова откинулась назад и, прошептав с блаженной улыбкой: “Слава богу, все кончено… Но как я устала!” - она заснула крепким, но не тяжелым сном.



х



Фабий опустился возле ее ложа - и, не спуская глаз с ее бледного и похудевшего, но уже успокоенного лица, начал размышлять о том, что произошло… а также о том, как поступить ему теперь? Что предпринять? Если он убил Муция, - а вспомнив о том, как глубоко вошло лезвие кинжала, он в этом сомневаться не мог, - если он убил Муция - то нельзя же это скрыть! Следовало довести это до сведения герцога, судей… но как объяснить, как рассказать такое непонятное дело? Он, Фабий, убил, у себя в доме, своего родственника, своего лучшего друга! Станут спрашивать: за что? по какому поводу?… Но если Муций не убит? Фабий не в силах был оставаться долее в неведении - и, удостоверившись, что Валерия спит, он осторожно встал с кресла, вышел из дому - и направился к павильону.

Все в нем было тихо, только в одном окне виднелся свет. С замиравшим сердцем раскрыл он наружную дверь (на ней остался след окровавленных пальцев, и по песку дороги чернели капли крови) - и перешел первую темную комнату… и остановился на пороге, пораженный изумлением.

Посреди комнаты, на персидском ковре, с парчовой подушкой под головою, покрытый широкой красной шалью с черными, разводами, лежал, прямо вытянув все члены, Муций. Лицо его, желтое, как воск, с закрытыми глазами, с посинелыми веками было обращено к потолку, не было заметно дыхания: он казался мертвецом. У ног его, тоже закутанный в красную шаль, стоял на коленях малаец. Он держал в левой руке ветку неведомого растения, похожего на папоротник, - и, наклонившись слегка наперед, неотвратно глядел на своего господина. Небольшой факел, воткнутый в пол, горел зеленоватым огнем и один освещал комнату. Пламя не колебалось и не дымилось. Малаец не пошевельнулся при входе Фабия, только вскинул на него глаза- и опять устремил их на Муция. От времени до времени он приподнимал и опускал ветку, потрясал ею в воздухе - и немые его губы медленно раскрывались и двигались, как бы произнося беззвучные слова. Между малайцем и Муциём лежал на полу кинжал, которым Фабий поразил своего друга; малаец раз ударил той веткой по окровавленному лезвию. Прошла минута… другая. Фабий приблизился к малайцу и, нагнувшись к нему, промолвил вполголоса: “Умер?” Малаец наклонил голову сверху вниз и, высвободив из-под шали свою правую руку, указал повелительно на дверь. Фабий хотел было повторить свой вопрос - но повелевающая рука возобновила свое движение - и Фабий вышел вон, негодуя и дивясь, но повинуясь.

Он нашел Валерию, спавшую по-прежнему, с еще более успокоенным лицом. Он не разделся, присел под окном, подперся рукою - и снова погрузился в думу. Поднявшееся солнце застало его на том же самом месте. Валерия не просыпалась.



XI



Фабий хотел дождаться ее пробуждения и уехать в Феррару - как вдруг кто-то легонько постучал в дверь спальни. Фабий вышел и увидел перед собою своего старого дворецкого Антонио.

– Сеньор, - начал старик, - малаец нам сейчас объявил, что сеньор Муций занемог и желает перебраться со всеми своими пожитками в город, а потому просит вас, чтобы вы дали ему в помощь людей для укладки вещей, - а к обеду прислали бы вьючных и верховых лошадей да несколько провожатых. Вы позволяете?

– Малаец тебе объявил это? - опросил Фабий. - Каким образом? Ведь он немой.

– Вот, сеньор, бумага, на которой он это все написал на нашем языке, очень правильно.

– И Муций, ты говоришь, болен?

– Да, очень болен - и видеть его нельзя.

– За врачом не посылали?

– Нет. Малаец не позволил.

– И это написал тебе малаец?

– Да, он.

Фабий помолчал.

– Ну, что ж - распорядись, - промолвил он наконец.

Антонио удалился.

Фабий с недоумением посмотрел вслед своему слуге. “Стало быть, не убит?” - подумалось ему… и он не знал, радоваться или сожалеть. Болен? Но несколько часов тому назад ведь мертвеца же он видел.

Фабий вернулся к Валерии. Она проснулась и приподняла голову. Супруги обменялись долгим, значительным взглядом.

“Его уже нет?” - промолвила вдруг Валерия, Фабий вздрогнул. “Как… нет? Ты разве… Он уехал?” - продолжала она. Фабию отлегло от сердца. “Нет еще; но он уезжает сегодня”. - “И я его больше никогда, никогда не увижу?” - “Никогда”.”И те сны не повторятся?” - “Нет”. Валерия опять радостно вздохнула; блаженная улыбка появилась опять на ее губах.

Она протянула обе руки мужу. “И мы не будем никогда говорить о нем, никогда, слышишь, мой милый? И я из комнаты не выйду - пока он не уедет. А ты теперь пришли мне моих служанок… да постой: возьми ты эту вещь! - она указала на жемчужное ожерелье, лежавшее на ночном столике, ожерелье, данное ей Муцием, - и брось его тотчас в самый наш глубокий колодезь. Обними меня - я твоя Валерия - и не приходи ко мне, пока… тот не уедет”. Фабий взял ожерелье - жемчужины показались ему потускневшими - и исполнил приказание своей жены. Потом он стал скитаться по саду, издали поглядывая на павильон, около которого уже началась возня укладки. Люди выносили сундуки, вьючили лошадей… но малайца не было между ними. Неотразимое чувство влекло Фабия посмотреть еще раз на то, что происходило в павильоне. Он вспомнил, что на заднем его фасе находилась потаенная дверь, через которую можно было проникнуть во внутренность комнаты, где утром лежал Муций. Он подкрался к той двери, нашел ее незапертою и, раздвинув полости тяжелого занавеса, бросил нерешительный взгляд.



XII



Муций уже не лежал на ковре. Одетый в дорожное платье, он сидел в кресле, но казался трупом, так же, как в первое посещение Фабия. Окаменелая голова завалилась на спинку кресла, и протянутые, плашмя положенные руки неподвижно желтели на коленях. Грудь не поднималась. Около кресла, на полу, усеянном засохшими травами, стояло несколько плоских чашек с темной жидкостью, издававшей сильный, почти удушливый запах, запах мускуса. Вокруг каждой чашки свернулась, изредка сверкая золотыми глазками, небольшая змейка медного цвета, а прямо перед Муцием, в двух шагах от него, возвышалась длинная фигура малайца, облаченного в парчовую пеструю хламиду, подпоясанную хвостом тигра, с высокой шляпой в виде рогатой тиары на голове. Но он не был неподвижен; он только благоговейно кланялся и словно молился, то опять выпрямлялся во весь рост, становился даже на цыпочки, то мерно и широко разводил руками, то настойчиво двигал ими в направлении Муция, и, казалось, грозил или повелевал, хмурил брови и топал ногою. Все эти движения, видимо, стоили ему большого труда, причиняли даже страдания: он дышал тяжело, пот лил с его лица. Вдруг он замер на месте и, набрав в грудь воздуха, наморщивши лоб, напряг и потянул к себе свои сжатые руки, точно он вожжи в них держал… и, к неописанному ужасу Фабия, голова Муция медленно отделилась от спинки кресла и потянулась вслед за руками малайца… Малаец отпустил их - и Муциева голова опять тяжело откинулась назад; малаец повторил свои движения - и послушная голова повторила их за ними. Темная жидкость в чашках закипела; самые чашки зазвенели тонким звоном, и медные змейки волнообразно зашевелились вокруг каждой из них. Тогда малаец ступил шаг вперед и, высоко подняв брови и расширив до огромности глаза, качнул головою на Муция… и веки мертвеца затрепетали, неровно расклеились, и из-под них показались тусклые, как свинец, зеницы. Гордым торжеством и радостью, радостью почти злобной, просияло лицо малайца; он широко раскрыл свои губы, и из самой глубины его гортани с усилием вырвался протяжный вой… Губы Муция раскрылись тоже, и слабый стон задрожал на них в ответ тому нечеловеческому звуку.,.

Но тут Фабий не выдержал более: ему представилось, что он присутствует на каких-то бесовских заклинаниях. Он тоже закричал и бросился бежать без оглядки домой, скорей домой, творя молитвы и крестясь.



XIII



Часа три спустя Антонио явился к нему с докладом, что все готово, все вещи уложены и синьор Муций собирается в отъезд. Ни слова не ответив своему слуге, Фабий вышел на террасу, откуда был виден павильон. Несколько вьючных лошадей скучилось перед ним: к самому крыльцу был подведен могучий вороной жеребецс широким седлом, приспособленным для двух седоков. Тут же стояли слуги с обнаженными головами, вооруженные провожатыми. Дверь павильона растворилась, и, поддерживаемый малайцем, снова надевшим обычное платье, Муций появился.

Лицо его было мертвенно и руки висели, как у мертвеца,но он переступал… да! переступал ногами и, посаженный на коня, держался прямо и ощупью нашел поводья. Малаец вдел ему ноги в. стремена, вскочил сзади его на седло, обхватил рукой его стан - и весь поезд двинулся. Лошади шли шагом, и когда они заворачивали перед домом, Фабию почудилось, что на темном лице Муция мелькнуло два белых пятнышка… Неужели это он к нему обратил свои зрачки? Один малаец ему поклонился… насмешливо, по обыкновению.

Видела ли все это Валерия? Жалюзи ее окон были закрыты… но, может быть, она стояла позади их.



XIV



К обеду она пришла в столовую и очень была тиха и ласкова, однако все еще жаловалась на усталость. Но ни тревоги уже не было в ней, ни прежнего постоянного изумления и тайного страха, и когда, на другой день после отъезда Муция, Фабий снова принялся за ее портрет, он нашел в ее чертах то чистое выражение, мгновенное затмение которого так смутило его… и кисть побежала по полотну легко и верно.

Супруги зажили прежней жизнью. Муций для них исчез, как будто его никогда не существовало. И Фабий и Валерия, оба точно условились не упоминать о нем ни единым звуком, не осведомляться о его дальнейшей судьбе: она, впрочем, и для всех осталась тайной. Муций действительно исчез, точно провалился сквозь землю. Фабию однажды показалось, что он обязан рассказать Валерии, что именно произошло в ту роковую ночь… но она, вероятно, угадала его намерение и притаила дыхание, глаза ее прищурились, точно она ожидала удара… И Фабий ее понял: он не нанес ей этого удара.

В один прекрасный осенний день Фабий оканчивал изображение святой Цецилии; Валерия сидела перед органом, и пальцы ее бродили по клавишам… Внезапно, помимо ее воли, под ее руками зазвучала та песнь торжествующей любви, которую некогда играл Муций, - и в тот же миг, в первый раз после ее брака, она почувствовала внутри себя трепет новой, зарождающейся жизни… Валерия вздрогнула и остановилась…

Что это значило? Неужели же…

На этом слове оканчивалась рукопись.



АЙЗЕК АЗИМОВ СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ



Лучи солнца проникли сквозь кроны деревьев на поляну, осветив картину хаоса и разрушений. Вчера еще здесь стоял деревянный дом, теперь же от него осталась лишь груда развалин. Казалось, одна стен была начисто снесена взрывом и лежала на земле грудой обломков; крыша провалилась внутрь, словно какой-то великан оставил там свой след.

Однако то, что явилось причиной катастрофы, все еще находилось здесь, на развалинах дома. Погнутые балки и металлические крепления беспорядочно переплелись с остатками лабораторного оборудования, некогда аккуратно размещенного в одной из комнат дома; неподалеку валялись части неизвестного двигателя. Сверху располагалась какая-то труба: возможно, это был космический корабль. Этот огромный металлический предмет, лежавший поперек сломаной крыши, теперь лишь отдаленно напоминал некогда гладкий цилиндр, однако внимательный наблюдатель мог бы догадаться, что здесь разбился космический корабль. В комнате, где когда-то была лаборатория, начался пожар, и языки пламени лизали металлический каркас, медленно расползаясь вокруг.

На поляне распростерлись два тела, примерно одного роста и сложения, но на этом сходство кончалось. Одно принадлежало смуглому обнаженному мужчине средних лет; лицо его былр изуродовано до неузнаваемости. Голова его неестественно вывернулась, что безошибочно указывало на перелом шеи.

Второй ростом и внешностью напоминал могучее племя некогда живших викингов-мореходов. Однако черты его лица говорили о принадлежности к более развитой культуре. Он был полностью одет, и едва заметное колыхание его груди указывало на то, что он еще жив. Рядом с ним валялась сломанная опорная балка со следами крови. Голова его была сильно окровавлена, однако рана опасности не представляла: его всего лишь оглушило.

Он неловко пошевелился и с трудом поднялся на ноги; слегка пошатываясь, покрутил головой и ощупал рану на лбу.

Он медленно обвел глазами поляну и ярко пылающие обломки. Затем его внимание привлек труп, и он перевернул его, чтобы осмотреть шею. Нахмурив брови, он яростно потряс головой, безуспешно пытаясь что-то вспомнить.

Память не возвращалась. Он узнавал то, что видел, но в голове не было для этого ни слов, ни названий; что было до этого - он не помнил. Его первое воспоминание было связано с пробуждением и невыносимой головной болью. Взгляд его равнодушно скользнул по ракете: он понял, что она упала на крышу, потеряв управление, однако вид ее не вызвал у него никаких ассоциаций, и он перестал о ней думать. В момент катастрофы он мог быть как в доме, так и в ракете; сказать, где именно, он не мог. Возможно, что в тот момент раздетый мужчина спал в доме.

В глубине его подсознания возникло смутное беспокойство: оно становилось все сильнее, заставляя что-то предпринять. Ему нельзя терять ни минуты его ждет задача особой важности. Какая именно? В какое-то мгновение он почти вспомнил, но мысль опять ускользнула, оставив лишь сознание острой необходимости, которой следует подчиниться. Он пожал плечами и направился прочь от развалин к узкой тропинке, которая виднелась между деревьями.

Новый импульс заставил его вернуться к трупу, и он подчинился безоговорочно. Безотчетно он уцепился за труп и, обнаружив, что он довольно тяжел, поволок его к дому. Огонь был теперь повсюду, однако, найдя место, где жар был не таким сильным, он положил труп на груду горящих головешек.

Погасив второй импульс, он с новой силой ощутил действие первого и медленно направился вниз по тропинке. Ботинки ему жали, ноги распухли, но он продолжал угрюмо брести вперед, снова и снова возвращаясь к одним и тем же вопросам. Кто он, где он, как попал сюда?

Хозяин этого дома, будь то он сам или тот другой, безусловно, поселился здесь, ища уединения; казалось, тропинке не будет конца, но он так и не заметил вокруг никаких признаков жилья. Тяжело ступая, он продолжал свой путь, не зная, будет ли конец этой дороге, как вдруг ряд перекрещенных столбов с проводами привлек его внимание. Впереди он различил широкое шоссе, по которому взад и вперед сновали машины; ускорив шаг, он устремился вперед в надежде кого-нибудь встретить.

Ему повезло. На обочине стояла машина, и какой-то человек копался в ее переднем отсеке. Его слух уловил слова, говорящие о крайней степени раздражения. Он усмехнулся и двинулся к машине, устремив взгляд на голову мужчины. Сильное напряжение на миг сдавило его мозг и сразу же отпустило.

Он подошел к машине.

– Вам помочь? - Фраза эта вырвалась непроизвольно, и сейчас же на него нахлынули незнакомые слова, мысли, знания, которые были ему доселе неведомы. Однако ни вид этого человека, ни чего-либо другого, что могло бы пробудить к жизни нужный сектор его памяти, не приблизили его к разгадке собственной личности, и в этом было какое-то несоответствие.

Побудительный импульс, который им владел, по-прежнему был необъясним.

Услышав его голос, мужчина поднял голову, и его мокрое от пота лицо просветлело.

– Помощь - именно то, что мне нужно, - сказал он с благодарностью. - Маюсь с этой треклятой штуковиной уже битый час, и хоть бы кто остановился. Разбираешься в этом деле?

– М-м-м. - Пришелец, так он сам называл себя за неимением лучшего имени, проверил провода, испытывая смутное беспокойство по поводу примитивности устройства. Зайдя с другой стороны, он поднял капот и осмотрел весь мотор. Затем, ощутив неожиданную уверенность, открыл сумку с инструментами. - Пожалуй, здесь… м-м… зажигание с опережением, - сказал он.

Так оно и оказалось. Через несколько минут двигатель тихо заурчал, и водитель повернулся к незнакомцу.

– Думаю, все о\'кэй. Слава богу, что я вас встретил: дорога здесь - хуже некуда, и ни одной мастерской. Вам куда?

– Я - Пришелец вовремя спохватился. - В город, - сказал он, не придумав ничего другого.

– Тогда садись. Я еду в Элизабет, это как раз по пути. Буду рад компании; дорога длинная, того и гляди начнешь заговариваться. Куришь?

– Нет, спасибо, я не курю. - Наблюдая, как тот прикуривает, он испытал какое-то неприятное ощущение. Запах дыма, достигая его, вызывал тошноту, так же, впрочем, как запах бензина и человеческого тела, но он старался думать об этом как можно меньше. - Вы ничего не слышали о каком-нибудь космическом корабле?

– А как же. Вы про тот, что строит Оглеторп? Прочел все, что было в газетах. - Водитель на минуту отвлекся от дороги, и его маленькие глазки блеснули. - Никак не мог взять в толк, почему бы этим финансовым шишкам не субсидировать ракеты, и вот вам, пожалуйста, Оглеторп берется за это дело. Может, парень, мы наконец узнаем что-нибудь о Марсе?

Незнакомец машинально усмехнулся.

– А как выглядит его корабль?

– Есть фото в “Сенсации”, на обложке. Поищи-ка там, сзади. Ага, вот он. Интересно все же, как выглядят марсиане?

– Трудно сказать, - ответил Пришелец. Несмотря на блеклую и размытую фотографию, сразу было ясно, что это не тот корабль, который разбился, а совершенно другой. - О новых ракетах что-нибудь слышно?

– Нет, во всяком случае, я не слыхал. Знаешь, мне порой кажется, что марсиане могут походить на нас. Как пить дать.Он не уловил насмешки в словах собеседника. - Как-то раз написал об этом рассказ для журнала научной фантастики, но его вернули. Я там предположил, что когда-то, много лет назад, на Земле была иная цивилизация - ну, предположим, Атлантида - и что они потом переселились на Марс. Только Атлантида в это время затонула, и они остались не у дел. Какое-то время они скитались, а потом прилетели обратно и все начали сначала. Неплохо, правда?

– Интересно, - согласился незнакомец. - Но это где-то уже было. А если вместо этого погружения Атлантиды предположить, что между планетой-колыбелью и Марсом была война, которая уничтожила обе цивилизации? Может, это логичнее?

– Возможно. Можно было бы попробовать, но, похоже, они там предпочитают всякую чертовщину… Вот болван - кто же обгоняет в гору! - Он высунулся и погрозил кому-то пухлым кулаком, затем снова принялся за свои путаные объяснения. - На днях прочел рассказ о двух расах - одни, как осьминоги, другие - 20 футов ростом и синего цвета.

Воспоминания мучительно зашевелились и приняли почти освязаемую форму. Синий… Затем все снова пропало, и осталось какое-то тревожное чувство. Пришелец нахмурился и уселся поглубже, односложно отвечая на монолог собеседника и наблюдая из окна быстро меняющийся пейзаж.

– А вот и Элизабет. Где вас высадить?

Пришелец пошевелился, борясь с полуобморочным состоянием, вызванным страшной головной болью, и огляделся.

– Где угодно, - сказал он. Но побудительный импульс, притаившийся где-то в дальнем уголке мозга, вновь овладел им, и он добавил: - Мне нужен врач.

Это, безусловно, имело смысл. Возможно, изначально этот импульс был всего-навсего естественной потребностью в медицинской помощи. Тем не менее он не ослабевал, требуя конкретного выражения, и Пришелец сомневался в логичности всего, что могло быть с ним связано. Эта потребность никак не вязалась с ощущением страшной угнетенности, которое ее сопровождало. Машина остановилась у дома с табличкой врача, и он почувствовал, как кровь бешено пульсирует в висках.

– Вот мы и приехали. - Водитель потянулся к двери, чуть не задев руку своего спутника. Пришелец резко отдернул ее, едва избежав прикосновения, и -почувствовал, как холодный пот струится у него по спине. Если бы эта рука коснулась его…

Дверца снова Захлопнулась, но одно он понял совершенно отчетливо. Ни в коем случае не должен он допустить, чтобы ктолибо вступил в контакт с его телом, иначе случится непоправимое! Еще один ни на что не похожий безумный импульс, но слишком мощный, чтобы подавить его.

Он выбрался из машины, бормоча слова благодарности, и направился к доктору Ланэхану: прием от 12.00 до 16.00.

Доктор, уже пожилой человек, отличался тем грубоватым и несколько прямолинейным добродушием, которое столь характерно для врачей общего профиля, и прекрасно гармонировал со своей приемной. Вдоль стены располагались книги по медицине, с\'теклянный шкаф с различными медикаментами и набор медицинских инструментов. Он спокойно выслушал, рассказ незнакомца, подбадривая его улыбкой и постукивая карандашом по столу.

– У вас, несомненно, амнезия, - наконец сказал он, подводя итог. - Хотя в чем-то весьма своеобразная; однако в большинстве своем эти случаи глубоко индивидуальны. Когда поврежден мозг, невозможно предугадать, как он себя поведет. Вам не приходила в голову мысль о галлюцинациях в связи с побуждениями, о которых вы говорили?

– Да. - Пришелец прикинул все возможные варианты и отбросил их как несостоятельные. - Если бы это были обычные побуждения, я бы, пожалуй, с вами согласился. Но они чрезвычайно сильны и, думаю, вызваны чем-то очень серьезным. Я убежден в этом.

– М-м-м. - Врач снова постучал карандашом по столу и задумался. Пришелец сидел, уставившись в основание его шеи, и тут он снова ощутил в голове сильное напряжение: такое же, как и тогда, когда впервые увидел владельца машины. Что-то вспыхнуло у него в мозгу и потухло. - И у вас нет никаких документов?

– Гм-гм, - незнакомец начал шарить по карманам, чувствуя себя до крайности глупо. - Об этом я как-то не подумал, - пробормотал он. Он достал пачку сигарет, грязный носовой платок, очки, какие-то предметы, которые ему ни о чем не говорили, и, наконец, бумажник, набитый деньгами. - Может быть, здесь что-нибудь?

Врач быстро просмотрел его содержимое.

– Деньги у вас, безусловно, были… М-м-м, никаких документов, одни письма. Л. X. Ага, вот оно: визитная карточка. - Он передал ее незнакомцу вместе с бумажником и довольно улыбнулся. - Вы, без сомнения, мой коллега, доктор Лертон Хейнс. Это вам о чем-нибудь говорит?

– Ни о чем совершенно. - Обладать именем в известном смысле было приятно. Однако ничего другого при виде визитной карточки он не испытал. И для чего у него с собой очки и сигареты, если ему не нужно ни то, ни другое?

Врач усиленно рылся в книгах и выудил наконец какойто том в грязном красном переплете.

– Кто есть кто, - пояснил он. - Посмотрим. Гм-гм! Ну вот. Лертон Хейнс Р., М. Д. Странно, я думал, вы моложе. Исследования в области лечения раковых заболеваний. Родственники отсутствуют. Адрес наверняка того дома, который вы помните. Суррей. Дейнсвиль. Хотите взглянуть?

Он передал книгу, и незнакомец - или Хейнс - внимательно пролистал ее, не найдя, впрочем, ничего нового по сравнению с тем, что уже было сказано, за исключением того, что ему было 42 года. Он положил книгу на стол и, достав из бумажника деньги, оставил их на видном месте.

– Благодарю вас, доктор Ланэхан. - Было очевидно, что ничем больше врач помочь ему не может, к тому же запах комнаты и человека вызывал у него удушье; он явно страдал аллергией на запах других людей. - О ране на голове не беспокойтесь - она неглубокая.

– Но…

Хейнс пожал плечами и, изобразив на лице улыбку, открыл дверь и вновь оказался на улице. Чувство щемящего беспокойства исчезло, сменившись глубоким унынием, и он понял, что миссия его провалилась.

Они знали так мало о врачевании, хоть и старались изо всех сил! Вся история медицины пронеслась перед мысленным взором Хейнса с ее поразительными успехами и безнадежными поражениями, и он понял, что даже его случай находится за гранью их понимания. Это прозрение, как и обретение речи, было полной загадкой; его осенило после долгого и мучительного напряжения, в тот самый момент, когда он смотрел на врача, и вслед за этим пришло отупляющее чувство провала.

Тем не менее это не было заключение врача-онколога, скорее он мыслил категориями обычного лечащего врача.

Ответ напрашивался сам собой, но был слишком невероятен, чтобы в него можно было поверить! О существовании телепатов подозревали, но не таких, которые могли бы с одного взгляда извлечь из глубин памяти целые страницы когда-то прочитанных книг. Нет, это еще неправдоподобнее, чем внезапное пробуждение к жизни отдельных участков памяти, вызванное видом этих двух людей, встретившихся на “го пути.

На углу он остановился, томимый чувством безысходной тоски, устало размышляя о постигшей его неудаче. Увидев в в нем возможного покупателя, к нему подбежал мальчишка-газетчик.

– Свежие “Новости дня”! - забормотал он привычную скороговорку. - “Сенсация” и “Курьер”! Все об ужасном крушении поезда! Газету, мистер?

Хейнс вяло пожал плечами: - Не надо!

– Блондинка убита в ванне, - разносчик пытался соблазнить покупателя. - Все о ракете, летящей на Марс! - Он всячески старался найти уязвимое место.

Однако этот невнятный жаргон едва доходил до сознания Хейнса. Он уже двинулся на другую сторону, усиленно растирая виски, как вдруг новый мощный импульс безжалостно толкнул его назад к продавцу газет. Нашарив в кармане какую-то мелочь, он бросил пять центов на стопку газет и,.оставив без внимания протянутую руку, взял номер “Сенсации”.

– Козел! - Мальчишка вслух выразил свое мнение и бросился подбирать деньги.

На первой странице этой жалкой газеты уже не было фотографии, и Хейнс нашел нужное ему сообщение с некоторым трудом. “Ракета на Марс отправляется в среду” - заголовок был набран стандартным крупным шрифтом, а под ним располагался текст на три четверти колонки… “Первый полет человека на Марс состоится в срок”, - заявил сегодня репортерам Джеймс Оглеторп. Скепсис ученых не поколебал бизнесмена, он претворяет свои планы в жизнь: как и задумано, его экипаж вылетит на Марс в среду, 8 июня. Строительство закончено, двигатель проходит последние испытания”.