Первым, что изрядно удивило меня по прибытии в Севилью, было то, что великий морской порт находился вовсе не на берегу моря, а чуть ли не в двадцати лигах в глубь полуострова, вверх по реке Гвадалквивир, протекавшей через заболоченную низменность Лас-Марисмас.

— Севилья — самый большой город Испании, да и во всей Европе сравниться с ней по величине могут разве что Рим и Константинополь, — сказал Матео. — Это богатый город и город богачей — через врата Севильи в Испанию вливается серебро ацтеков и золото инков. В Archivo de Indias[10] собраны разнообразнейшие документы, относящиеся к открытию и завоеванию Нового Света. Чего там только нет: начиная от донесений первооткрывателя Нового Света, Кристобаля Колона, известного также как Христофор Колумб, и писем Кортеса к королю до редчайших ацтекских кодексов, чудом спасённых от огня, которому священники были склонны предавать все языческие писания без разбору. Ничто, отправляющееся в Новый Свет или прибывающее оттуда, не минует Севильи. Casa de Contratacion[11] контролирует всё, что связано с судоходством, включая маршруты, объем и характер грузов, все платежи и сборы. Даже корабли португальских работорговцев должны получать там разрешение на перевозку рабов с побережья Африки в Новый Свет.

Севилья превзошла всё, что я мог себе вообразить, и если Мехико был драгоценным камнем в оправе огромного озера, то Севилья являла собой подлинный оплот империи. Она была больше, грандиознее, великолепнее не только по размеру, но и по стати. Её могучие укрепления — высокие, прочные, незыблемые — обладали способностью как сдерживать натиск армий, так и противостоять разрушительному действию времени. Когда мы сошли на берег и оказались на многолюдных улицах, я, как последний неотёсанный олух из колоний, только и делал, что вертел головой по сторонам с разинутым от изумления ртом и вытаращенными глазами. Не будь со мной Матео, здешняя толпа, несомненно, оставила бы меня без кошелька, одежды и чести, не пройди я и нескольких кварталов.

— Это Torre del Оrо, Золотая башня, — пояснил Матео, указывая на десятигранную каменную твердыню возле реки.

Это сооружение выглядело способным выдержать натиск всех полчищ Великого хана и служило надёжным хранилищем богатств, стекавшихся из Нового Света и с Востока.

   — Подметая там пол, можно собрать казну, достойную короля, — заметил мой друг.

В центре города располагался дворец Алькасар, замок-крепость королей, возведённый столетия назад. До сих пор я считал вице-королевскую резиденцию в Мехико образцом блеска и величия, но по сравнению с дворцами Севильи она казалась лачугой пеона. А ведь Алькасар сейчас даже не был королевской резиденцией.

   — Дворец его величества в Мадриде несравненно великолепнее, — заявил Матео.

После того как благословенной памяти король Фердинанд III отбил Севилью у мавров, он сделал её своей столицей, однако из-за мавританского влияния в архитектуре облик этого города казался мне непривычным, странным, я бы даже сказал — вызывающим. Пока я не увидел Севилью, эпитет «неверные» был для меня не более чем словом, но теперь я понимал, что прежние властители Испании обладали тонким вкусом и редким мастерством, а потому создавали изумительные строения, которые можно сравнить с лучшими творениями художников и поэтов.

Поблизости от дворца находился собор Святой Марии, экзотический и древний, в котором смешались готический и мавританский стили. Он считался вторым по размерам храмом христианского мира, уступавшим лишь собору Святого Петра в Риме. Разумеется, им обоим было далеко до несравненной Святой Софии Константинопольской, но теперь эта святыня находилась в руках неверных и была превращена в мечеть. Подобно кафедральному собору Мехико, который был возведён на месте бывшего капища ацтеков, собор Святой Марии тоже красовался там, где ранее стояла мечеть, ведь и сам город некогда являлся столицей мавританского государства. Появление христианского храма на обломках мечети казалось вполне уместным, и, глядя на это величественное здание, было легко принять на веру убеждённость большинства местных жителей в том, что Господь особо любит Испанию, а потому и сделал её могущественнейшей державой мира.

Народ здешний отличался от колонистов Новой Испании не в меньшей мере, чем строения. Город был буквально пронизан высокомерием. Высокомерие сквозило во всём, да и как могло быть иначе, если великолепные экипажи везли по улицам вершителей судеб наций или богатейших купцов, в руках которых сосредоточивалась половина мировой торговли. Да что там экипажи, стоило посмотреть на уличное отребье. ¡Dios mio! Да тут и нищие держались горделиво. Никакой мольбы, никаких жалобных стонов, скорее требование подаяния, которое принималось так, как монарх принимает подношения подданных.

Разница между Новым Светом и Испанией была разительной. Жители колоний были честолюбивы, целеустремлённы, трудолюбивы, набожны. К власти и религии они относились с боязнью и уважением, к семье — с почтением и привязанностью. В Севилье я столкнулся с поразительным вольнодумством и непочтительностью: казалось, для здешних жителей не существует запретов. Нечестивые книги открыто продавались на улице, в двух шагах от резиденции святой инквизиции, а уж богохульствовали все — ¡ау de mi! — так, что, ляпни я что-то похожее в детстве, отец Антонио не просто заставил бы меня полоскать рот — он, наверное, отрезал бы мне язык!

— В маленьких городках и деревнях, — пояснил Матео, — люди испытывают большее благоговение и страх перед королём и церковью, но большие города, такие как Севилья, Кадис и даже Мадрид, значительно сильнее привержены земным, мирским благам. Половине мужчин, которых ты видишь на этих улицах, довелось повоевать в чужих землях. Изысканные дамы встречаются здесь с моряками и солдатами, побывавшими в самых дальних уголках мира. Даже инквизиторы вынуждены умерять свой пыл и действовать не так рьяно, как по всему полуострову. И, будучи уверены, что кто-то является тайным иудеем или мавром, они отнюдь не торопятся с обвинениями: кому охота, чтобы ему перерезали глотку?

Перерезать глотку инквизитору? При этих кощунственных словах я невольно перекрестился. Да, жаль, что я не вырос на улицах Севильи!

   — Если хочешь доить корову, — продолжал Матео, — держи коровник на запоре, чтобы никто не добрался до твоего молока. Король держит колонии под строгим контролем, ибо это дойные коровы империи.

А ещё он держит под неусыпным контролем морские пути, армии вице-королей, служителей святой инквизиции, членов Santa Hermandad — все они осуществляют его волю и представляют его власть. Но все нити управления сходятся сюда, в Мать-Испанию, а здешний народ после изгнания мавров не слишком терпим по отношению к мелкому тиранству.

В городе Мехико проживают тысячи индейцев, чьи головы вечно склонены, а спины согнуты, ибо вместе с их державой были сокрушены их культура и образ жизни. Но город богачей не знает подобного смирения. Точно так же тихое очарование колониальной столицы чуждо шумным, ярким, многолюдным улицам и переулкам Севильи.

Я решил, что Севилья подобна напыщенному толстосуму — богатому и откормленному, но грубому, невежественному и отвратительно невоспитанному.

   — И если ты, Бастард, воображаешь, будто публика на представлениях в Мехико отличалась несдержанностью и буйством, то посмотрим, что ты запоёшь, когда побываешь на спектаклях в Севилье. Тут не раз случалось, что плохо сыгранная роль стоила актёру жизни!

   — Ты обещал, что мы будем держаться подальше от соmedias, — напомнил я. — Не то гости из Новой Испании могут нас опознать.

   — Слишком уж мы осторожничаем, compadre. И ничего я такого не обещал. Просто сделал вид, будто с тобой соглашаюсь.

   — Ты сам говорил, что должен избегать comedias, потому что задолжал денег и зарубил оскорбившего тебя кредитора.

Матео похлопал себя по набитому золотом карману.

   — Знавал я одного алхимика, верившего, что золото способно исцелять хвори. А ведь это действительно так — правда, врачует оно в основном не телесные, а общественные недуги, к числу коих относятся долги, оскорбления и преступления. Знаешь, Бастард, подожди до того времени, когда увидишь великую сцену Севильи. Это тебе не те загоны, где мы давали представления в колонии, — эх, да под крышей Еl Соliseo[12] можно было бы разместить половину населения Мехико! Но мне больше нравится «Донья Эльвира», театр, построенный графом де Гельвес. Этот театр старше «Колизея», и хотя крыша у него не такая большая, зато актёров слышно на всех местах гораздо лучше. Но конечно, самое главное в театре — это какие там идут пьесы. Лично я с удовольствием посмотрел бы «Дон Жуана»...

Я вздохнул. Спорить с Матео не имело смысла, ибо страсть к театру бурлила в его крови, да и моё сопротивление, признаться, ослабевало.

Наша одежда должна была соответствовать облику богатых кабальеро — камзолы, штаны, рубахи, плащи из лучшей шерсти, прекрасного шёлка, тончайшего полотна. Сапоги из кожи, мягче, чем ягодицы младенца, шляпы с пышными плюмажами. И конечно, шпаги. Превосходные клинки из толедской стали, пускающие кровь легче, чем неуклюжий цирюльник. Кинжалы с эфесами, усыпанными драгоценными камнями. Не может же один благородный человек убить другого топором дровосека!

¡Ay de mi! Мы обладали богатством, которого хватило бы на то, чтобы выкупить короля, но человеку, чьё представление о деньгах зиждилось на грандиозных фантазиях из «Амадиса Галльского», даже сокровища Креза представлялись жалкими грошами.

Наш план жить скромно, не привлекая к себе внимания, с самого начала трещал по швам. Я был рад уже тому, что Матео не вздумал въехать в Севилью на колеснице, как Цезарь, возвращающийся в Рим во главе своих легионов.

109



— Дон Кристо, позвольте представить вам донью Ану Франку де Хенарес.

— Я польщён, сударыня. — Я отвесил низкий, размашистый поклон.

А теперь вспомните, amigos, как давно мы с Матео в последний раз наслаждались чарами, обществом — и объятиями — женщин.

Кое-что об Ане Матео рассказал мне заранее. В частности, что она такая же донья, как я дон, то есть в благородные произвела себя сама. В четырнадцать лет её, дочь мясника, взял в услужение престарелый кабальеро, причём услуги ему она оказывала по большей части в постели. Правда, её хозяин был настолько дряхл, что чаще всего использовал девушку в качестве грелки для ног. Они у старика вечно мёрзли, и он засовывал их юной служанке между ляжками.

В семнадцать лет Ана бежала с труппой бродячих актёров. Она сначала взяла на себя роль любовницы одного из актёров, а потом стала, не без успеха, исполнять и другие, сценические. У Аны обнаружился талант, и скоро она уже блистала на подмостках Мадрида, Севильи и Барселоны. Слава её росла, а вместе с ней число поклонников и влиятельных покровителей.

Матео предупредил, чтобы, имея дело с этой женщиной, я не настраивался на романтический лад, и не только потому, что она, чего можно было ожидать, относится к породе охотниц за богатством и успехом. И не по причине полного отсутствия у Аны женской стыдливости, что можно было только приветствовать. И уж всяко не потому, что у неё имелось множество любовников — это лишь делало её опытной и умелой.

Но из соображений безопасности.

   — Имей в виду, — сказал мне Матео, перед тем как познакомить с актрисой, — её нынешний покровитель, граф Лемос, любовник никудышный, а фехтовальщик ещё худший. Но свою мужскую слабость он искупает щедростью по отношению к содержанкам, а неспособность к дуэлям компенсирует, нанимая головорезов, которые убивают или калечат каждого, кто мог бы бросить ему вызов.

   — Зачем ты мне всё это говоришь?

   — Да потому, что она моя старая подруга, которой нужен новый друг. Граф и на людях-то с Аной появляется нечасто, не говоря уж о том, чтобы удовлетворить её любовные запросы.

   — Браво, Матео, ты просто гений! Выходит, я пересёк Великий океан, чтобы поселиться в этой великолепной стране, где у ревнивых любовников в обычае нанимать убийц, и похоже, должен приготовиться умереть, даже не отведав близости с женщиной, из-за которой меня могут прикончить. Так тебя следует понимать, а?

   — Нет, Бастард, на самом деле я имел в виду совсем иное: тебе выпадает возможность свести знакомство с настоящей женщиной. Ана может сполна дать тебе знания и навыки, необходимые настоящему кабальеро, которых ты не получишь даже от меня. Когда она сделает своё дело, от колониального олуха не останется и следа, а вместо него появится изысканный идальго, свой человек в самом высшем обществе. Это женщина, которая создана для любви. И, как ни печально, при этом она абсолютно по-мужски умна, коварна и корыстна. Вдобавок к этому Ана ещё и алчна, а в постели она опалила бы и крылья Эроса.

   — Слушай, а почему бы тебе не заняться ею самому?

   — Да потому, Кристо, что удовольствие и удобство соmpadre я ценю выше собственного.

Я откровенно заржал.

   — Кроме того, — добавил Матео, — у меня есть другая женщина. Ревность в ней клокочет, как река Гвадалквивир, и неверному любовнику она запросто может засадить нож между ног. Граф признает, что Ане нужен кто-то, кто сопровождал бы её в обществе, но, разумеется, не желает, чтобы этот «кто-то» покушался на то, что Лемос считает своим. Я на эту роль никак не подхожу. Ну а что касается тебя... по правде сказать, про тебя Ана графу уже рассказала, заранее.

Он криво усмехнулся.

   — Успокоила его, сказав, что ты будто бы... предпочитаешь мужчин.

Ну ничего себе — мне, стало быть, предстояло выступить в роли содомита! Разумеется, ни малейшего желания подыгрывать его знакомой и участвовать в этой дурацкой комедии у меня не было.

С таким настроением я и был представлен донье Ане.

Однако оно переменилось, стоило мне заглянуть ей в глаза. Один миг, и я уже был готов нацепить колпак с бубенчиками и изображать идиота.

В отличие от столь многих известных актрис в Ане не было ни малейшего кокетства. Как правило, эти женщины подбираются к мужским кошелькам, а то и сундукам с помощью манерного жеманства, но Ана Франка держалась естественно, спокойно и с достоинством, как настоящая дама. Впрочем, она и была ею: тонкие шелка, сверкающие драгоценности, сдержанный взгляд, что она бросала поверх китайского веера с ручкой из слоновой кости.

И соблазнительность этой женщины заключалась не в красоте, хотя выглядела Ана чудесно — нежная белая кожа, пышные, украшенные жемчугом каштановые волосы, прямой нос, высокие скулы и огромные изумрудные глаза. Но меня влекла к ней не красота, а лучащаяся аура её женственности. То была muy grande mujer, подлинно великая женщина.

Не то чтобы я не ценил красоту, но мудрый мужчина быстро усваивает, что холодная красота сулит холодную постель. В данном же случае меня буквально обдало жаром внутреннего огня, да таким, что он пробирал до самых костей.

Главным, что пленяло в Ане, были её глаза. Подобно сиренам из «Одиссеи», этим крылатым женщинам, завлекавшим моряков своим сладкозвучным пением, Ана Франка обрекала мужчин на погибель волшебством своих очей. Но тогда как Одиссея заблаговременно предупредили об опасности и он залепил уши воском, меня Матео не остерёг, так что глаза и уши мои оставались открытыми.

Не скажу, чтобы я полюбил Ану Франку, — моё сердце навеки принадлежало другой. Но уж по крайней мере, потянуло меня к ней очень сильно, с первого взгляда. И с первого же взгляда я понял, почему эта женщина является возлюбленной графа — несмотря на низкое происхождение, в Ане не было ничего от простонародья.

Суть наших с ней отношений она определила ясно и понятно, с первой же встречи. Как только мы были представлены, она, оставив лишние церемонии, перешла на «ты».

   — Матео описал мне тебя как простака из колоний, не видевшего в жизни ничего, кроме своей провинциальной Новой Испании. С такого рода неотёсанными остолопами мы имеем дело частенько — они слетаются сюда из провинций, как мухи. Сходят с кораблей с полными карманами золота и уверенностью в том, что их новоявленное богатство с лихвой компенсирует происхождение и воспитание, а сталкиваются лишь с насмешками, пренебрежением и раздражением.

   — Но как же новичку-провинциалу приобрести культурное обличье?

   — В этом-то и ошибка. Не в обличье дело: чтобы быть человеком из общества, нужно думать как человек из общества.

Мне поневоле вспомнился Целитель. Ана вполне могла бы сказать, что от меня «не пахнет» настоящим кабальеро.

   — Одет ты вполне прилично. Красавцем тебя, может быть, и не назовёшь, но ты недурен собой, а этот полученный в баталиях с пиратами шрам придаёт лицу особую мужественность. Но сними одежду, и от «светского» облика ничего не останется.

Вообще-то сначала я придумал своему шраму романтическое происхождение и собирался рассказывать, что якобы получил его на дуэли, из-за дамы. Но Матео эту версию забраковал, заявив, что такого рода шрам многие мужчины могут воспринять как вызов. А вот рана, полученная в стычке с французскими пиратами, это то, что надо. И почётно, и не вызывающе.

Лицо, отмеченное «пиратским» шрамом, до сих пор казалось мне чужим. Я носил бороду с того времени, как на моих щеках появились первые волосы, но теперь она уже не могла служить для маскировки. Наоборот, большая часть моих преступлений была совершена бородачом. Не требовалось мне больше и скрывать клеймо каторжника, ибо Матео успешно (хотя и весьма болезненно!) сумел его вывести. Теперь из зеркала на меня смотрела чисто выбритая, украшенная колоритным шрамом — и совершенно чужая физиономия.

В Новом Свете были в моде длинные волосы, но здесь, в Испании, мужчины уже несколько лет стриглись коротко. Короткая стрижка сделала моё лицо ещё более чужим.

Я чувствовал уверенность в том, что мог бы прогуляться по тюрьме святой инквизиции в Мехико, оставшись неузнанным.

   — Донья Ана, какое же лекарство способно избавить от грубости и неотёсанности?

   — Уж не знаю, существует ли снадобье, которое бы тебе помогло. Взгляни на свои руки. Они огрубевшие, твёрдые, не то что изящные и ухоженные руки человека из общества. Уверена, с ногами у тебя дело обстоит ещё хуже. А посмотри на свою грудь, на плечи. Такие мускулы бывают только у тех, кто занимается тяжёлым физическим трудом. Конечно, отчасти всё это можно списать на армейскую службу — но не всё же это море недостатков.

   — А что ещё у меня не так?

   — Да всё. Человеку благородному присуще неколебимое высокомерие, а у тебя его нет и в помине. В тебе не чувствуется презрения к простонародью, естественной для дворянина веры в то, что одним Бог от рождения положил править, а другим служить. Ты пытаешься изобразить из себя благородного, но сыграть чужую роль трудно, это неизбежно бросается в глаза. Стань доном, научись думать как дон, почувствуй себя им, и тогда другие тоже увидят в тебе человека голубой крови.

   — Но сделай милость, скажи уж мне, деревенщине, каким образом я выказал свою неотёсанность? В чём именно сказываются моя провинциальность и простонародность?

Она вздохнула.

   — Господи, Кристо, давай начнём с самого начала. Моя служанка только что принесла тебе чашку кофе.

   — Ну и что? Я вылил её себе на подбородок? Стал размешивать кофе пальцем?

   — Хуже: ты поблагодарил служанку.

   — Да я ей и слова не сказал.

   — Не сказал. Но поблагодарил её взглядом и улыбкой.

   — Что за вздор!

   — Человек из общества никогда не выкажет признательности служанке. Более того, настоящий аристократ вообще не заметит, что служанка существует, если только не пожелает уложить её в постель. Тогда он может удостоить простолюдинку взгляда и, может быть, мельком одобрить её женские достоинства.

Надо же! Хорошенько всё обдумав, я понял, что моя наставница права.

   — Ну а кроме внимания к прислуге?

   — Тебе недостаёт спеси. Посмотри на Матео: он входит в изысканный салон с таким видом, будто попал в свинарник и боится испачкать сапоги. А ты, когда появился в моём салоне, не мог скрыть восхищения.

   — Ну конечно, куда мне до Матео. Он старше, опытнее и изображает благородного гораздо дольше.

   — Твоему другу нет нужды притворяться. Он рождён кабальеро.

   — Матео? Этот picaro? Он кабальеро?

Моя собеседница прикрыла лицо веером и взглядом дала понять, что и так сказала больше, чем намеревалась. Я понимал, что донья Ана не та женщина, из которой легко выудить сведения, и оставил эту тему, хотя неожиданно для себя осознал, что о своём закадычном приятеле Матео почти ничего не знаю. Мне неизвестно ни кто его родители, ни даже где он родился.

Сколь же, однако, непроста его жизнь.

   — Мне говорили, что совсем ещё юной девушкой ты сбежала с актёром из бродячей труппы. Не этого ли человека я называю своим другом?

Ответом мне была улыбка.

   — Могу ли я чем-то отплатить за столь ценные наставления по части светских манер?

Веер снова заплясал перед её лицом.

   — Граф, мой покровитель, любит похваляться своими подвигами в постели, но силён он только на словах.

Ана встала со стула, присела на кушетку рядом со мной, и её рука скользнула мне между ног. Я носил не шерстяные штаны, а модные шёлковые панталоны в обтяжку, и мой реnе затвердел и напрягся при первом её прикосновении.

   — Если граф узнает, что ты стал моим любовником, тебя убьют. Но ты не находишь, что опасность придаёт любви особую сладость?

Матео предупреждал меня и насчёт её чар, и насчёт ревности графа. Однако что толку? Оказалось, я слишком слаб, чтобы противостоять ухищрениям женщины.

110



Так началось превращение неуклюжего провинциала в светского кабальеро.

Что меня больше всего раздражало, так это необходимость для усыпления бдительности графа играть роль содомита. Это требовало наряда, никак не соответствовавшего моим вкусам, но после долгих споров мы остановились на щегольской рубашке из жёлтого шёлка и камзоле цвета, который Ана назвала «провокационно розовым».

   — Брат Лемоса будет как раз из той компании, что ходит в «заднюю дверь», и одевается он именно таким образом, — пояснила Ана. — Если граф увидит моего спутника одетым на манер родного братца, это развеет все возможные подозрения.

Аййя, оййя! Сколь же затейливыми тропами водит нас порой жизнь!

В обмен на согласие корчить из себя франта с противоестественными наклонностями Ана многократно приглашала меня войти в её «переднюю дверь» и плюс к тому познакомила с развесёлой жизнью театрального сообщества Севильи. Тут-то до меня дошло, почему церковь отказывается хоронить актёров на освящённой земле. Кроме того, все эти пирушки и приёмы подчёркивали разницу между Испанией и Новой Испанией. Театрализованные праздники вроде тех, в которых мне довелось участвовать, в Мехико были бы немыслимы. Так, на одном приёме в Севилье гости нарядились персонажами из «Дон Кихота» и «Амадиса Галльского», но вели себя при этом как римские сатиры во время оргии. Я стремился познакомиться с театральной жизнью поближе, и Ана охотно позволяла повсюду её сопровождать. Хотя сама она больше на подмостки не выходила, но в актёрской среде была своей, и её суждения по поводу представлений, порой высказанные в выражениях, достойных мушкетёров, ценились как мнение знатока.

Первый спектакль, на который она меня взяла, я смотрел, вытаращив глаза.

От Матео я знал, что сцену для представлений лучше всего устраивать на свободной площадке, окружённой двумя или тремя примыкающими домами. В Севилье подмостки располагались так же, но всё было куда совершеннее. Находившийся между двумя длинными зданиями сценический помост накрывался полотняным навесом, протянутым с одной крыши на другую. Напротив сцены размещалась уставленная рядами скамей площадка с сидячими местами, она называлась banco. Позади banco располагалось патио для публики попроще, партер, или «яма». Там толпились мясники, булочники и, конечно, гроза всякого театра, ужасные mosqueteros — зрители с задних рядов, способные засвистеть, затопать, зашвырять мусором актёров и сорвать любую пьесу.

Позади «ямы» находилась grada — ступенчатое возвышение с рядами кресел под деревянной, поддерживаемой столбами крышей, предназначенное для публики почище. Ну а над амфитеатром gradas располагались aposentos — ложи для самых богатых.

   — Первоначально aposentos назывались комнаты с окнами в примыкавшем доме, — пояснила Ана, — но потом владелец театра догадался, что, построив свои поднимающиеся террасой ряды, будет собирать большую входную плату.

Места по сторонам от aposentos — это пользующаяся дурной репутацией cazuela, так называемая кастрюля, или галёрка. Ана объяснила, что там собираются женщины из низших классов, и, хотя я, как узнала она от Матео, раньше бывал в театрах и знаком с вульгарным фиглярством мушкетёров, даже им далеко до того, как выражают своё недовольство пьесой или кем-то из актёров завсегдатаи cazuela.

Отправившись на представление в экипаже Аны, мы взяли с собой её подругу Фелицию, женщину несколькими годами моложе её и почти столь же чувственную с виду. К моему удивлению, обе подруги поехали в масках, переодевшись в мужское платье. Причём не дворянское, а простонародное.

   — Когда идут пьесы не благочестивого религиозного содержания, у женщин из общества принято появляться на представлениях в масках.

   — Чтобы оставаться неузнанными?

   — Чтобы женщин узнавали по их спутникам. Такая вот особая скромность — светскую даму никто не должен видеть на представлении. Кроме других светских дам.

   — О!

Признаться, из этого объяснения я понял лишь, что имею дело ещё с одной непостижимой женской тайной.

   — Ладно, а зачем мужское платье? Или в Севилье принято, чтобы, посещая театр, женщины переодевались мужчинами?

   — Разумеется, нет, — ответила Фелиция. — Мы просто хотим иметь возможность публично комментировать пьесу.

И снова я остался в недоумении — нежели лучше критиковать пьесу в мужском платье, чем в женском? Но когда они обе вышли из кареты с корзинками помидоров, начал подозревать, что не всё так просто. Особенно когда мне велели взять билет в патио.

   — Мычтоже, будем смотреть пьесу в «яме»? — изумился я. — В компании мушкетёров?

Но по блеску в их глазах догадался, что я попал в руки одержимых вроде Матео. Правда, вскоре мне предстояло убедиться, что по части сумасбродства эти ряженые переплюнут и его. Пьеса считалась уступающей лишь «Дон Кихоту», величайшему шедевру испанской литературы, однако вызывала много споров.

   — Святая инквизиция никак не определится насчёт «Селестины», — сообщила Ана. — Её то вносят в запрещённые списки, то вычёркивают. Когда издаются запреты, они игнорируются, а арестовать автора или исполнителей никто не решается, опасаясь возмущения публики.

«Дон Кихот» научил нас смеяться, потешаясь над идальго и всей той романтической чепухой, что содержится в рыцарских романах, но «Селестина» трогает наши души.

Мы, испанцы, созданы из огня и крови, мы ненасытны и щедры, глупы и блистательны. В наших сердцах Бог, но в мыслях обитает дьявол. И в образе этой непутёвой потаскухи, Селестины, воплощены наши лучшие и худшие черты.

Эта пьеса, именуемая обычно просто «Celestina о Tragicomedia de Calisto у Melibea»[13], никак не являлась сценической новинкой — её первая постановка относилась к 1499 году, то есть состоялась спустя семь лет после открытия Нового Света и за двадцать лет до падения державы ацтеков. Трагедия двух влюблённых представлялась публике в двадцати одном проникновенном акте.

Селестиной звали сводню, подбиравшую для своих клиентов — мелкого идальго Калисто и Мелибеи, девушки из знатной семьи, богатой наследницы, — подходящую пару. Однако вышло так, что эти двое встретились, полюбили друг друга и бросили вызов обычаям, не только объяснившись в своих чувствах, но и вступив в связь.

Однако самым ярким персонажем, подлинной героиней пьесы была Селестина, живое воплощение хитрости и коварства. Её грубые шутки и иронические замечания неизменно восхищали публику. Однако жадность и вероломство в конце концов доводят её до погибели. Получая за сводничество золото, эта особа отказалась делиться им с другими участниками заговора, которые сперва убили её, а потом и сами были убиты разгневанной толпой.

Но ничто не могло избавить влюблённых от предначертанной им участи, ибо их неодолимая страсть стала орудием рока. Калисто погиб, упав с лестницы, что вела к окну возлюбленной, а Мелибея — лишившись возлюбленного и чести, которую она утратила вместе с девственностью, — сама бросилась с башни.

   — Их попытка бороться с судьбой была с самого начала обречена, — пояснила Ана, когда наш экипаж ехал к театру. — Рок и обычай — вот что предопределило их конец и так или иначе определяет конец каждого из нас, демонстрируя тщетность попыток противоборствовать богам.

   — А кто автор? — поинтересовался я.

   — Один законник, обращённый еврей. Первая публикация была анонимной, потому что он опасался святой инквизиции.

Во время спектакля я понял, что его опасения были не напрасны. Язык пьесы отличался вольностью и грубостью — Селестина без конца отпускала вульгарные шуточки вроде того, что «penes молодых людей похожи на жала скорпионов, опухоль после укуса которых проходит только через девять месяцев». Один из персонажей обвиняет Селестину и её компаньонку в том, что в результате беспрерывных посещений мужчин они натёрли себе на животах мозоли. Попадались даже намёки на совокупление женщин с животными, хотя к невинной и прекрасной Мелибее это не относилось.

Думаю, случись чопорным инквизиторам из Новой Испании посмотреть от начала до конца двадцать один акт «Селестины», с её похотливыми, порочными, суеверными и злыми главными персонажами, на них напали бы корчи.

Я представил себе, как в качестве вершителя высшей справедливости силком привожу этих ханжей в театр, связываю их, пришпиливаю им веки, чтобы нельзя было закрыть глаза, и заставляю снова и снова смотреть представление.

Но я совсем забыл про помидоры. Вам наверняка интересно, зачем мои спутницы принесли с собой целых две корзинки?

Когда мы вошли в «яму», она была заполнена непрерывно гомонившим народом. Судя по всему, эта публика не только хорошо знала пьесу по прежним постановкам, но и смотрела спектакль в исполнении этой труппы уже не в первый раз. Уличные торговцы и ремесленники обсуждали игру актёров, все их успехи и недочёты с таким жаром, словно каждый из них сам являлся автором пьесы. И вот что интересно: представление устраивалось в дневное время, при естественном освещении, а ведь все зрители из «ямы» зарабатывали на жизнь своим трудом. Но это не помешало им оставить рабочие места и пренебречь заработком ради зрелища.

Но как я понял, все эти зрители требовали хорошей игры и были беспощадны к огрехам.

— Если мы платим деньги, пусть нам показывают настоящее преставление, — заявила Ана. — Когда я играла на сцене, платой были монеты, которые зрители швыряли мне под ноги, и, если моя игра не нравилась публике, я оставалась голодной. ¡Bolo![14] — неожиданно вскричала она и запустила помидором в актрису, плохо, по её мнению, сыгравшую в одном из эпизодов.

Ана и Фелиция были не единственными, кто помнил многие строки из пьесы наизусть. Некоторые, особо неприличные, реплики мушкетёры выкрикивали одновременно с актёрами. Очень скоро и зрелище, и всё, что ему сопутствовало, захватило меня, да так, что я и сам начал швыряться помидорами.





После представления мы вернулись в просторный особняк Аны, причём по пути я часто замечал обращённые ко мне дразнящую улыбку и соблазнительный взгляд Фелиции.

Первым делом хозяйка предложила всем нам искупаться в её бассейне.

Бассейн в доме остался ещё от старой римской бани, и особняк Аны был далеко не единственным в городе перестроенным на современный лад жилищем, где сохранились остатки древних удобств.

К тому времени мне уже случалось принимать ароматные ванны в компании Аны, но, признаться, предложив купаться втроём, она меня всё-таки удивила.

   — Возлюбленный Фелиции уже месяц как в Мадриде, — сказала Ана.

Мне стало интересно: ведь этот возлюбленный был не кем иным, как младшим братом того самого графа Лемоса, любовника и покровителя самой Аны. Причём, как я слышал от неё раньше, отдавал предпочтение мужчинам.

   — Но он должен соблюдать видимость приличий, — пояснила она. — Вот почему Фелиция такая прекрасная актриса.

Честно говоря, я не очень понял, что имелось в виду.

Ана уже плескалась в воде, когда я, обвязав чресла полотенцем, спустился в бассейн и погрузился в расслабляющую тёплую воду. Фелиция сидела на краю, завёрнутая в полотенце. Неожиданно Ана потянулась, ухватилась за полотенце и сдёрнула его с Фелиции, так что, прежде чем та успела соскользнуть в воду, я понял-таки, что подразумевалось под словами «прекрасная актриса».

Но в конце концов, если Каталина де Эраузо, эта монахиня-разбойница, могла морочить головы королям и папам, то почему бы Фелиции — или как бы там парня ни звали — не может дурить высшее общество Севильи?

111



Энтузиазм Аны по части посещения театров, светских приёмов и занятий любовью был неисчерпаем, так что я, с её лёгкой руки, был полностью поглощён всеми этими приятными делами и сожалел только о том, что редко виделся с Матео. Поначалу его имя было на языке у каждого: в обществе только и толковали, что о кабальеро, вернувшемся из Нового Света с полными карманами золота. Мой друг превратился в живую легенду, чего только о нём не рассказывали. Я собственными ушами слышал историю о том, что Матео якобы разыскал затерянный остров Калифорния, где восседающая на троне из чистого золота царица амазонок попирает стопами черепа несчастных, оказавшихся в её владениях в результате кораблекрушений.

Но чаще всего судачили о том, будто бы он, исследуя пустынные земли к северу от Рио-Браво, обнаружил легендарные Семь Золотых Городов.

Ана, разумеется, заинтересовалась, что это за города такие, и я рассказал ей следующую историю.

Когда конкистадоры разграбили владения ацтеков и инков, им этого показалось мало, ибо жажда золота неумолимо увлекала авантюристов всё дальше и дальше, к новым завоеваниям. В 1528 году отряд испанцев высадился на полуострове, который открывший его несколько ранее в поисках мифического Источника молодости Хуан Понсе де Леон назвал Флорида, что означает «цветущая». Одним из высадившихся был Альвар Нуньес Кабеза де Вака. Этот испанец со столь странным именем (Кабеза де Вака буквально переводится как «коровья голова») и африканский раб по имени Эстебан, вместе с шестью десятками спутников, оказались на цветущей земле не по своей воле — их корабль потерпел крушение. Многие там и погибли. А де Вака, Эстебан и ещё двое моряков после восьмилетних скитаний по континенту, пройдя тысячи лиг, оказались к северу от уже освоенных белыми людьми земель Новой Испании. Так вот, они рассказывали, что где-то за Рио-Гранде, примерно там, где ныне находится Санта-Фе, в отдалении были видны Семь Золотых Городов. Ясное дело, что такой рассказ не мог остаться без внимания — в эти сказочные места стали отправляться искатели наживы, а власти Новой Испании снарядили большую экспедицию под предводительством Франсиско Васкеса де Коронадо, но все эти походы не увенчались успехом. Ничего, кроме самых обычных индейских поселений, обнаружить не удалось.

   — Ага, им не удалось, а вот Матео сумел, — заключила моя слушательница.

Я ожидал, что по прибытии в Севилью Матео с головой окунётся в столь любимую им театральную жизнь, однако, хотя порой мы сталкивались с ним на представлениях или за кулисами, моего друга, похоже, всецело поглощало другое его увлечение.

   — У Матео роман с герцогиней, — сообщила мне Ана. — С королевской кузиной.

   — Она замужем?

   — Разумеется. Её супруг, герцог, сейчас инспектирует армию в Нидерландах. Герцогиня так одинока — естественно, она требует от Матео, чтобы он посвящал ей всё своё время и энергию. Представь, Матео говорит, что впервые в жизни полюбил по-настоящему.

   — Интересно, а есть в Испании замужние дамы, у которых нет любовников? — осведомился я.

Ана на секунду задумалась, а потом неуверенно ответила:

   — Ну, может быть, среди бедняков...

Ана уже несколько раз делала загадочные намёки на тёмное прошлое Матео и, помнится, отпустила несколько любопытных замечаний, когда речь однажды зашла о творчестве Мигеля Сервантеса. Когда же мне в конце концов удалось вытянуть из неё побольше, услышанное ошеломило меня и вынудило взглянуть на Матео совсем по-другому.

Мне, конечно, было известно, что мой друг относится к Сервантесу далеко не лучшим образом, но насколько глубоко коренятся причины этой неприязни, я узнал только от Аны. В тот день мы ехали в её карете на представление.

   — Когда Матео водил знакомство с Сервантесом, он, конечно, был ещё совсем юн, Сервантес, напротив, уже стар. Тебе известна история жизни автора «Дон Кихота»?

И Ана, знавшая всю подноготную каждого сколь бы то ни было заметного человека из литературного или театрального мира Испании, просветила меня на сей счёт.

От рождения Сервантесу была уготована весьма скромная участь, ибо он являлся четвёртым из семи детей цирюльника, который был также и лекарем: вправлял кости, пускал кровь и оказывал иные незамысловатые медицинские услуги простым людям. Юный Мигель не имел возможности учиться в университете, но прилежно усваивал всё, чему могли научить местные грамотеи-священники.

Услышав, что Сервантес одно время был военным, я удивился тому, что Матео не проникся к нему уважением. Оба они служили в Италии, оба воевали с турками. Сервантес служил в пехотном полку, расквартированном в принадлежавшем испанской короне Неаполе, и находился на борту одного из кораблей флота Хуана Австрийского во время знаменитой морской битвы, состоявшейся при Лепанто, близ Коринфа.

Несмотря на жестокую лихорадку, Сервантес отказался отлёживаться в трюме, поднялся на палубу и получил в бою три мушкетные раны — две в грудь, а одну в левую руку, которая так и осталась искалеченной до конца его дней. Но даже после этого Сервантес воевал в Тунисе и Ла-Голете, был представлен к капитанскому чину, но когда возвращался в Испанию, корабль, на котором он плыл, был захвачен берберскими корсарами. Мигель и его брат Родриго попали в плен, были доставлены в Алжир, мусульманский центр торговли невольниками-христианами, и проданы в рабство. К несчастью для Сервантеса, имевшиеся при нём хвалебные рекомендательные письма сделали его в глазах новых хозяев важной персоной, за которую можно содрать большой выкуп. Правда, с другой стороны, с ним и обращались лучше, чем с простыми невольниками.

Другому, менее ценному, с точки зрения рабовладельцев, пленнику любая из четырёх предпринятых Мигелем попыток побега могла бы стоить жизни.

Но пять лет, проведённых в плену у алжирского бея, четыре героические попытки побега, мужество, проявленное в сражениях, и полученные раны — всё это не принесло Сервантесу никаких жизненных благ. По возвращении домой он узнал, что его командир, принц Хуан Австрийский, сначала впал в немилость короля, а потом умер, и теперь подписанное им представление на повышение в чине ничего не стоило.

На родине Сервантес вёл абсолютно непримечательную жизнь. Правда, в результате связи с замужней женщиной у него родилась внебрачная дочь, которую он растил сам. Со временем он женился на дочери мелкого землевладельца, двадцатью годами моложе его, за которой получил в приданое крохотный домик в Ла-Манче. Именно там он создал своё первое опубликованное художественное произведение, пасторальный роман «Галатея». Главный же шедевр мастера, роман «Еl ingenioso hidalgo Don Quijote de La Mancha» («Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»), увидел свет лишь двадцать лет спустя. Все эти двадцать лет Сервантес писал стихи и пьесы, служа одновременно сборщиком налогов, и даже побывал в тюрьме по обвинению в нарушении каких-то бюрократических правил.

Ана же пригласила меня посмотреть одну из пьес Сервантеса, патриотическую трагедию «Нумансия».

Нумансией назывался испанский город, выдержавший долгую осаду римлян. Десять долгих кровавых лет три тысячи испанцев с отчаянной храбростью отстаивали родной город, отбивая непрекращающиеся атаки стотысячной римской армии. Действие пьесы относится к завершающему периоду осады, когда в городе властвовали голод и смерть. Дети вместо молока сосут из груди своих матерей кровь. Двое нумансийских мальчишек пробираются в римский лагерь, чтобы раздобыть хлеба. Один гибнет, но другой, смертельно раненный, возвращается обратно с окровавленным караваем.

   — Ты только вдумайся в образ, — с нажимом промолвила Ана. — Дети, сосущие кровь, и окровавленный хлеб.

На представление она оделась как женщина из общества и явилась, разумеется, в маске. Мы сидели в ложе. Во время спектакля даже мушкетёры вели себя тихо.

   — Эта история повествует о великом мужестве и патриотизме испанского народа, — заявила Ана.

Она рассказала, что впервые увидела эту пьесу, будучи ещё девочкой, испытала тогда потрясение, и до сих пор каждая постановка производит на неё сильное впечатление.

Особенно впечатляющей была завершающая сцена. Когда она разыгрывалась, я даже дышать боялся, чтобы на меня не обрушился гнев других зрителей.

Примечательно, что в этой состоявшей из четырёх актов пьесе не было главного героя. Героями были все — люди, город, сама Испания. Действующими лицами являлись и испанские женщины, и римские солдаты, и даже река Дуэро.

Меня поразило мастерство, с которым Сервантес, показывая тёмные языческие предрассудки, одновременно рисует их носителей героями, отважно защищающими свою свободу от римских поработителей. В одной сцене из разверзшейся земли вдруг является демон, исчезающий затем с жертвенным агнцем. Чародей Марквинио, с чёрным копьём в одной руке и книгой заклинаний в другой, призывает умершего юношу из царства мёртвых, и призрак вещает людям об их долге и их судьбе. Они должны сами разрушить свой город, чтобы оставить римлян и без победы, и без добычи. Захватчикам не должно достаться ни золота, ни драгоценностей, ни испанских женщин.

В перерыве Ана указала мне на одного из зрителей, необычной внешности коротышку.

   — Это Хуан Руис де Аларкон, тоже, как и ты, из колоний. Прибыл сюда, чтобы изучать право и теологию, а закончил сочинением пьес. Одно из его произведений, «Подозрительная правда», будет поставлено на следующей неделе.

Руис был кривоногим горбуном с огненно-рыжей бородой, пылающим взором религиозного фанатика, телом карлика и алчным изгибом губ голодного волка. О чём я и сказал Ане.

   — Да, он алчен, ибо жаждет известности и даже славы. Что же до телесной немощи, то она благополучно избавляет его от необходимости сражаться как на войне, так и в поединках и позволяет полностью сосредоточить силы и энергию на своём пере и своём garrancha.

   — На чём?

   — Он считает себя великим соблазнителем.

   — Бедняга.

   — Это как сказать. Женщины, имевшие с Руисом дело, говорили, что garrancha у него, как у быка.

После представления мы с Аной расслаблялись в её римской бане: я массировал ей ноги, в то время как она курила гашиш. В самом начале нашего знакомства Ана пыталась приучить к мавританскому дыму грёз и меня, однако у меня это снадобье вызвало лишь головную боль. Возможно, причиной тому была моя ацтекская кровь, не принимавшая заморский дурман.

   — Расскажи мне, что там вышло у Сервантеса с Матео? — попросил я.

   — Матео был в то время начинающим автором, вожаком труппы странствующих актёров... — начала она рассказ.

   — Тех самых, с которыми ты сбежала? — прервал её я.

   — Естественно. Полагаю, ты уже догадался, что Матео был моим первым возлюбленным. Строго говоря, не первым, кто насладился моим телом, но первым, с кем я сама хотела заниматься любовью.

Я улыбнулся, представив себе эту неуёмную актёрскую парочку в постели. Dios mio, это, должно быть, что-то вроде встречи вулкана с прибоем!

   — Ну а почему он всё-таки возненавидел Сервантеса?

   — Сервантес писал пьесы, хотя они и не имели той популярности, которая пришла к нему после публикации «Дон Кихота». Матео, в то время совсем молодой актёр, тоже сочинял пьесы и, разумеется, мечтал увидеть их на сцене. И некоторые из них он показал, желая получить отзыв, маститому автору, Сервантесу.

   — В частности, историю странствующего рыцаря и старого идальго, сражавшегося с ветряными мельницами, — вставил я.

   — Я так точно и не узнала, о чём именно были предполагаемые комедии Матео. Он говорил, что Сервантесу они понравились и одно время они даже были друзьями.

   — Похоже на то, что Матео изливал Сервантесу душу. Рассказывал ему обо всех приключениях, которые пережил в поисках вина, женщин и славы.

   — Да, Матео тоже намекал на то, что старый писатель «позаимствовал» часть его похождений, и у меня нет причин в этом сомневаться. Событий в жизни Матео и без выдумок хватило бы для того, чтобы заполнить не одну книгу. Но правда и то, что в популярных у зрителей пьесах Матео о рыцарях, драконах и прекрасных принцессах как раз и содержится всё то, что Сервантес в своём «Дон Кихоте» безжалостно высмеял.

   — Я так понимаю, что нашего друга обидело то, что Сервантес не только «позаимствовал» его биографию и идеи, но и представил это всё публике в смехотворном виде.

   — Матео его так и не простил.

   — Да уж знаю, — пробормотал я. — Стоит упомянуть при нём Сервантеса, как он моментально впадает в бешенство.

   — Если б он только узнал, что мы с тобой ходили смотреть «Нумансию»!

   — Да уж, он бы разозлился на нас обоих. Но вот что, Ана: ты мне как-то сказала, что Матео на самом деле никакой не picaro, а настоящий кабальеро. Так вот, он, конечно, во время наших совместных скитаний, похождений и схваток с пиратами рассказывал мне немало интересного о своей жизни, но я сильно сомневаюсь в правдивости этих рассказов, и мне хотелось бы знать, та ли это самая история, которую довелось выслушивать и тебе...

   — Мне Матео ничего такого особенного не рассказывал. Но люди, знающие его лучше меня, говорили, что по происхождению он маркиз.

Маркиз! Носитель титула, превосходящего графский и уступающего лишь герцогскому. Большой вельможа. Столь знатной персоне, даже если все семейные владения были промотаны или конфискованы, ничего не стоит раздобыть целое состояние, женившись на дочери какого-нибудь сказочно богатого купца.

   — Я слышала эту историю не от него самого, — промолвила Ана. — Матео осиротел в пять лет: отца убили в бою, мать умерла от чумы. Отец его, маркиз, был прославленным королевским генералом. После смерти родителей Матео взял на воспитание кузен его отца, граф. В ранней юности он был обручён с графской дочерью, на год или два старше его. Как-то ночью, ему в ту пору едва исполнилось семнадцать, слуга разбудил его, доложив, что в дом забрался чужой. Матео, схватив шпагу, бросился на поиски вора — и нашёл нарушителя спокойствия, оказавшегося его другом, в объятиях своей нареченной.

Рог Dios, Кристо, можешь ты представить себе эту картину? Молодой аристократ, идеалист с пылким сердцем, воспитанный в традиции, согласно которой hombria, честь мужчины, зависит от поведения женщины, с которой его связала жизнь. И такой человек застаёт невесту занимающейся любовью со своим другом. Можно ли винить его за то, что случилось потом?

Я слишком хорошо знал Матео, чтобы задаваться вопросом, что он сделал в такой ситуации.

   — Разумеется, он убил любовника.

   — Если бы всё обошлось только убийством любовника, Матео сейчас был бы маркизом, а не picaro. Он убил не только друга, но и свою нареченную. Она попыталась встать между сражавшимися мужчинами и пала первой. Конечно, каждому понятно, что для Матео это был вопрос чести, но девица была единственной дочерью старого графа, к тому же её поведение бросало тень уже на его фамильную честь. И граф сумел повернуть дело так, что Матео пришлось скрываться.

Выслушав Ану, я долго молчал. Сидел с закрытыми глазами и представлял, каково пришлось в ту страшную ночь и Матео, и двоим возлюбленным. Потрясение и гнев. Кровь на клинке. Беспомощное женское тело, распростёртое на полу.

Все эти мысли удручали, и полегчало мне, лишь когда Ана предложила помассировать её тело повыше.

112



В Севилье я многому научился — например, тому, что идальго подобает смотреть не на слугу, а сквозь него, не видя в нём личности. Однако сердце моё всё больше и больше тосковало по Новой Испании. Я уже распростился с мечтой о том, что Елена может когда-нибудь стать моей: подобно Калисто и Мелибее, мы не могли противостоять судьбе и обычаям. Елене предстояло выйти замуж за Луиса, растить его детей и навеки расстаться с мечтой стать знаменитой поэтессой и автором пьес. В цепкой хватке Луиса она быстро увянет, превратившись до времени в старуху, чьи девичьи мечты жизнь обратила в пыль.

Но, с другой стороны, почему бы мне не попытаться сделать Елену вдовой?

Время от времени я приходил в порт, стоял у причалов и смотрел на приходящие и уходящие корабли. Отсюда они отплывали в разные концы раскинувшейся по всем четырём сторонам света Испанской империи, однако мне казалось, будто ветер, наполняющий паруса, гонит их все в одном направлении — в Веракрус.

Это тяготило меня, да так сильно, что Ана заметила моё уныние и заявила, что не желает иметь со мной дело, пока я снова не научусь смеяться. Правда, у меня возникло подозрение, что истинной причиной её немилости стала не моя меланхолия, а настойчивые ухаживания одного итальянского графа. Как раз в ту пору, когда я стал помышлять о возвращении, по всей Севилье зазвучало знакомое имя — в обществе заговорили о Каталине де Эраузо, искательнице приключений, сбежавшей из монастыря и поступившей на королевскую военную службу.

Слушая по тавернам и театрам рассказы о её похождениях, я отделял факты от вымысла. Ведь говорили разное: одни расписывали её подвиги, дуэли и эскапады в качестве лейтенанта королевской армии, другие называли Каталину вожаком шайки разбойников, грабивших обозы с королевским серебром; рассказывали также, будто она носила мужское платье, чтобы соблазнять женщин.

Каталина де Эраузо уже один раз проезжала через Севилью, чтобы предстать в Мадриде перед королём, намеревавшимся наградить её и воздать ей почести как истинной героине Испании, а теперь вернулась сюда, чтобы отплыть в Рим, где её ожидала награда ещё и от Папы. Я послал ей в гостиницу записку, позволив себе осведомиться, растратила ли она уже всё серебро, похищенное в Секатекасе.

Каталина не догадывалась, от кого записка, пока не увидела меня, а хоть бы и догадалась, всё равно не стала бы доносить обо мне королевской страже. Возможно, она без колебаний всадила бы мне кинжал в спину, однако чтобы человек, осведомлённый о её неприглядных делишках в Новом Свете, оказался в руках сыщиков и палачей, было никак не в её интересах.

В ответном послании Каталина предложила мне прибыть к её гостинице, имея в распоряжении экипаж, нанятый, разумеется, за мой счёт. Помнила ли эта, с позволения сказать, женщина, что однажды она пыталась меня убить?

Каталина вышла из гостиницы в облачении монашки, хотя, на мой взгляд, очень мало на неё походила. Ну как-то не доводилось мне видеть в жизни монахинь с пересекавшими лицо ножевыми шрамами и носом, мало того что покрасневшим от многолетнего пьянства, но и сломанным столько раз, что он больше смахивал на костяшку. У монашек, которых я знал, передние зубы были в целости, а безмятежно-блаженные глаза устремлены в вечность. Каталина же смотрела сущим волкодавом.

   — Если ты невеста Христова, — пробормотал я себе под нос, — то я сам Папа Римский.

Не узнала она меня и когда я раскланялся с ней перед гостиницей. И то сказать, сколько прошло лет, да что там лет — сколько жизней! Ведь Каталина знавала меня мальчишкой-метисом, ограбившим для неё храм, да и тогда бросила на меня лишь беглый взгляд, когда я смотрел на неё через окно. Пожалуй, надавить на неё насчёт Луиса можно было без особого риска. А хоть бы и с риском, дело того стоило.

   — Мне нужны сведения о Луисе де ла Серда. Мой брат выследил вас, когда вы последний раз встречались с ним в Новой Испании. Вы даже заметили его, когда он подглядывал из окна гостиницы, это было в стране серебра.

От меня не укрылось, что монашеская сутана Каталины подозрительно топорщится, под ней наверняка был припрятан длинный кинжал. Лицо её оставалось невыразительным, но глаза опасно сузились. Вне всякого сомнения, она прикидывала, не перерезать ли мне глотку.

   — Человек, который следил за мной из окна, был арестован святой инквизицией.

   — Да, арестован и отправлен на рудники, где и умер. Но перед смертью он успел рассказать мне о вас и о Луисе.

   — А вот брат бедного каторжника, похоже, процветает.

   — Господь помогает чадам Его и вознаграждает их, — отозвался я, смиренно потупив очи, и достал кошель, набитый золотыми дукатами. — Я хочу, чтобы вы рассказали мне о похищении серебра. Хочу знать, как вы оказались вовлечёнными в это, какова роль Луиса и кто ещё причастен к преступлению.

   — Вы хотите узнать слишком много, а золота предлагаете слишком мало. Я могу получить столько же в награду, если донесу на вас святой инквизиции.

   — Вы так думаете? А вот мне интересно, чем наградит вас Папа, если Святому престолу станет известно о вашем греховном тяготении к женской плоти?

Её сузившиеся было глаза теперь расширились от удивления. Каталина до сих пор так и не признала во мне мальчишку-метиса, ограбившего храм. Я, разумеется, и не стремился быть узнанным, но мне требовалось её напугать.

   — А король? Как полагаете, кому из нас достанется от него награда, а кому петля, если он узнает, что вы грабили не только рудники, но ещё и древние гробницы?

Как Каталина ни старалась, сохранить на лице маску безразличия ей не удалось. Губы её скривились в злобной усмешке.

   — Как правило, человек перестаёт болтать лишнее, стоит только отрезать у него язык.

Я хмыкнул.

   — Сестра, как вообще могли ваши святые уста произнести столь неподобающие слова?

Я повернулся и выразительно указал на следовавшую за нашей каретой повозку с двумя людьми.

   — Вижу, вы потрудились нанять пару головорезов, на случай если потребуется меня прикончить. Предусмотрительно, ничего не скажешь. Но, присмотревшись повнимательнее, вы увидите, что за ними едут четверо верховых в королевских мундирах.

Я помахал рукой всадникам, и те, пришпорив коней, поравнялись с повозкой и вытащили оттуда обоих наймитов. Я снова повернулся к Каталине, которая уже полезла рукой в складки сутаны.

   — Оставьте ваш кинжал в покое, — буркнул я, швыряя ей кошель с золотом. — Убить меня вы всё равно не сможете, а вот получить ещё один такой же звонкий мешочек — вполне. Если поделитесь со мной нужными сведениями.

Каталина вообще сильно смахивала на злобную, но не слишком сметливую овчарку, первым делом норовившую вонзить в добычу острые клыки и начинавшую осмысливать ситуацию, лишь если инстинктивное действие не удавалось. Сейчас был именно такой случай.

   — Зачем вам эти сведения?

   — Хочу отомстить тем, кто погубил брата.

Кровная месть являлась мотивом понятным, достойным и уважительным в глазах любого испанца.

Каталина улыбнулась.

Когда мы плыли из Нового Света в Севилью, я видел выловленное морское чудище с несколькими рядами острых как бритва зубов. С зубами у Каталины дело обстояло похуже, но вот усмешка её была вполне под стать тому хищному оскалу.

   — Возможно, чуть позже милостивый Господь и поможет мне освежить в памяти те дни, когда я помогала перевозить королевское серебро, но в настоящий момент я должна закончить одно неотложное дело.

Она велела вознице свернуть в петляющие узкие улочки, оставшиеся с тех времён, когда Севилья была мавританским городом.

   — Куда мы едем? — поинтересовался я.

   — Один мой знакомый влюбился в некую одинокую вдову. Однако вдовушку, чтобы она ответила взаимностью, требуется поощрить.

Мне, разумеется, не пришлось долго ломать голову, чтобы понять — пресловутым «знакомым» была сама Каталина.

   — А как он собирается её к этому поощрить?

   — С помощью приворотного зелья.

Мне тут же вспомнилась Цветок Змеи.





Улочки, прилегавшие к логовищу колдуньи-сводни, оказались такими узкими, что мы были вынуждены оставить карету и идти пешком. Причём вознице, которому мы велели ждать нас, пришлось заплатить вдвое: у гостиницы к нему села монашка, а через некоторое время вышел наружу невысокий коренастый кабальеро. Монашескую сутану Каталины мы оставили на сиденье кареты.

Ведьма оказалась мрачной старухой, всё вокруг неё буквально дышало мистикой и магией. В её тесной каморке было не повернуться от колдовских атрибутов, воздух наполнял терпкий аромат булькавших в алхимических сосудах зелий. По меркам Севильи, всё это выглядело таинственно, даже пугающе, но куда было испанской ведьме до ацтекских колдуний, которые для своих любовных зелий использовали обрезки мужских penes.

Из разговоров театральной публики я знал, что в Испании любовная магия практикуется открыто и относится к тем немногим видам колдовства, на занятия которыми вездесущая святая инквизиция закрывает глаза.

Каталина, назвавшаяся доном Пепито, рассказала колдунье о своей безответной любви к одинокой вдове, заплатив вперёд золотом из того самого кошелька, который я только что вручил «дону Пепито». Ведьма, воодушевлённая таким деловым подходом, сообщила, что, поскольку люди неодинаковы, на сей случай существуют разные средства, но как наиболее действенное именно в отношении вдов она порекомендовала заколдованное масло из фитильной лампы. Правда, как я понял из её объяснений, мужчине надлежало «собрать» для обряда (не иначе как с помощью рукоблудия) своё семя. Я не удержался и фыркнул в кулак. Средство, может, и хорошее, но не для Каталины. Весь фокус заключался в том, чтобы подмешать семя в масло и зажечь лампу в присутствии вдовы.

   — Как только она вдохнёт аромат твоей мужской сути, — наставляла ведьма, — её тут же охватит неудержимое желание.

Каталина, однако, как и следовало ожидать, попросила порекомендовать ей другое средство и с готовностью протянула руку за следующей монетой из моего кошелька.