– Не помнишь, в котором часу вернулась миссис Чизл?

– Около одиннадцати. Я прям обалдела, – сказала Тиган. Теперь, когда первое волнение улеглось, у нее прорезалась некоторая словоохотливость. – Она ведь собиралась в Лондоне остаться. А тут входит – и сразу на меня наехала: зачем я перед телевизором сигаретку выкурила… она, видишь ли, курения не выносит, да еще напустилась, что я из холодильника бутылку вина достала… да пару стаканчиков хлопнула. Хотя перед отъездом сама мне разрешила брать что захочется; вечно у ней семь пятниц на неделе. То ей так, то эдак. Не угодишь, честное слово. Короче, приехала она уже не в духе. Как по коридору затопала – я сразу поняла. Сигаретка и вино – делов-то. Но она как с цепи сорвалась.

– Однако ты все равно осталась ночевать?

– А как я откажусь? Она мне талдычить стала: не смей садиться за руль, ты в нетрезвом виде, да только враки это, у меня ни в одном глазу не было, а она и говорит: ты сходи-ка лошадей проверь, мне, дескать, позвонить надо.

– Ты слышала, кому она звонила?

Тиган устроилась поудобнее на слишком высоком для нее стуле, свободной левой рукой обхватила правый локоть и, слегка щурясь от дыма, приняла позу, которую считала наиболее подходящей для беседы с коварным сыщиком.

– Прям не знаю, могу ли выдавать…

– Давай я назову имя, и, если угадаю, ты просто кивнешь, хорошо?

– Ну, попробуйте, – сказала Тиган со смешанным выражением недоверия и любопытства, будто предвкушая необыкновенный фокус.

– Генри Драммонд, – сказал Страйк. – Она оставила для него сообщение с просьбой оценить колье?

Благоговея против своей воли, Тиган кивнула.

– Точно, – сказала она. – Угадали.

– Итак, ты вышла проверить лошадей…

– Да, а как вернулась, миссис Чизл сказала, что мне все равно придется у ней заночевать – дескать, я ей понадоблюсь прям с утра, вот я и осталась.

– А где она спала? – поинтересовалась Робин.

– Где-где… наверху, – с удивленным хохотком ответила Тиган. – Само собой. У себя в спальне.

– Ты уверена, что она там провела всю ночь? – уточнила Робин.

– А то! – еще раз хохотнула Тиган. – Ее спальня рядом с моей. На конюшню окнами выходят только эти две спальни. Я слышала, как она в кровать ложилась.

– Но ты уверена, что она ночью не выходила из дома? Никуда не уезжала на машине? – спросил Страйк.

– Никуда. Машину я б услышала. Дом гулкий, втихаря уйти невозможно. Да и вообще, наутро я с ней столкнулась на лестничной площадке – она в ванную шла, в одной ночнушке.

– В котором часу – примерно?

– Около полвосьмого. Мы вместе позавтракали на кухне.

– Она все еще на тебя сердилась?

– Шипела малость, – призналась Тиган.

– А ты не слышала: ей кто-нибудь звонил во время завтрака?

С нескрываемым восхищением Тиган сказала:

– Вы про мистера Чизла? Как же, как же. Она для разговора из кухни выходила. Я только услыхала: «Нет, Джаспер, на сей раз я так и сделаю». Вроде как поцапались. Я в полиции так и сказала. Ну, думаю, разругались в Лондоне, потому-то она и вернулась – не захотела там оставаться. После я взялась конюшню чистить, а она тоже вышла и занялась выездкой Бренди, это одна из ее кобылок, а потом, – добавила Тиган с некоторым сомнением, – приехал этот. Ну, сами знаете, Рафаэль. Сынок хозяина.

– И что было потом? – спросил Страйк.

Тиган застыла в нерешительности.

– Они поскандалили, так? – нажимал Страйк, памятуя, что время перерыва Тиган неумолимо тает.

– Ага, – улыбнулась явно восхищенная Тиган. – Все-то вы знаете!

– А скажи: по какому поводу?

– Да все по тому же, по которому она тому дядьке накануне звонила.

– Насчет колье? Миссис Чизл собирается его продать?

– Ну да.

– А ты где находилась, пока они скандалили?

– Говорю же, конюшню чистила. А этот вышел из машины – и прямиком к ней в паддок…

Заметив, как озадачен Страйк, Робин шепотом подсказала:

– Это специальный загон, в котором дрессируют лошадей.

– А, – только и сказал Страйк.

– Так вот, – продолжила Тиган, – она там Бренди выезжала. Сперва разговор какой-то завязался, но я слов не разбирала, а потом стали прям соревноваться, кто кого переорет, она слезла с лошади и меня кликнула – чтоб я подошла Бренди распрягать… то бишь снять с нее седло и уздечку, – любезно добавила она на тот случай, если Страйк опять не понял, – и оба пошагали в дом, а я только слыхала, как они собачатся. Рафаэля она не жалует, – продолжала Тиган. – Балованный, говорит… Вечно его поносит, хотя на самом деле парень как парень. – Ее напускная бесстрастность не вязалась со вспыхнувшим румянцем.

– Можешь вспомнить, что они друг другу наговорили?

– Попробую, – согласилась Тиган. – Он ей толковал, что она, дескать, не имеет права эту вещь на продажу пускать, владелец-то – папаша его, а она ему: не твоего ума дело.

– А дальше что было?

– Вошли они в дом, а я в конюшне осталась. Потом, глядь… – Тиган слегка запнулась, – «воронок» подкатывает… вот ужас-то. Тетка-полисменша позвала меня в дом, помочь. Прибегаю на кухню, а там миссис Чизл, белая как полотно, и кавардак повсюду – полиция чайные пакетики искала. Я заварила хозяйке чаю горячего, а этот… Рафаэль… ее в кресло усадил. Обхаживал как родную, даром что до этого честил всеми словами, – закончила Тиган.

Страйк посмотрел на часы.

– Понимаю, времени почти не осталось. Еще только пара деталей.

– Давайте, чего уж, – согласилась она.

– Год с лишним тому назад был случай, – начал Страйк, – когда миссис Чизл бросилась на мистера Чизла с молотком.

– Да, господи прости… – ответила Тиган. – Видать, крыша у ней съехала – аккурат когда Леди усыпили, любимую лошадку миссис Чизл. Хозяйка вернулась домой, но ветеринар-то уже свое дело сделал. А она хотела при сем присутствовать. Приезжает – а тут уже фургон стоит: скупщик лошадиных туш подсуетился. Тут она совсем рехнулась.

– Выходит, она знала, что кобылу придется усыпить? – спросила Робин.

– Дня два-три ей жить оставалось… по правде говоря, мы все знали, – сказала Тиган с печалью в голосе. – Чудесная была лошадка, мы надеялись, она выкарабкается. Ветеринар не один час дожидался, пока миссис Чизл приедет, но Леди мучилась, да и сам он по другим вызовам торопился, так что…

Тиган беспомощно развела руками.

– Есть какие-нибудь мысли: что погнало хозяйку в Лондон именно в тот день, если она знала, что Леди умирает? – спросил Страйк.

Тиган покачала головой.

– Расскажи поподробнее: как вышло, что хозяйка набросилась на мужа? Перед этим она что-нибудь говорила?

– Ничего она не говорила, – ответила Тиган. – Просто вышла во двор, поняла, что случилось, схватила молоток, подбежала к мистеру Чизлу да как жахнет по голове. Кровищи было… Жуть. – У нее на лице отразился неподдельный ужас. – Страшно вспомнить.

– То есть ударила она мужа – и дальше что стала делать? – спросила Робин.

– Застыла как вкопанная, да и все. А лицо такое… бесовское, – неожиданно выпалила Тиган. – Я уж подумала, что хозяин умер, что она его кончила. Короче, упекли ее куда-то. В лечебницу. Лошади на мне одной остались… Уж как мы горевали из-за Леди! Я к той кобылке прикипела, надеялась, обойдется, да только она даже бороться не стала, просто слегла и от еды отказалась. Миссис Чизл я не осуждаю, это она с расстройства, но ведь так и убить человека недолго. Кровищи было!.. – повторила она. – Я хотела расчет взять. Даже матери сказала. Уж больно напугала меня тогда миссис Чизл.

– А почему ты расчет не взяла? – спросил Страйк.

– Сама не знаю, право слово… Мистер Чизл просил остаться, да и лошадей я люблю. Потом выписалась хозяйка из лечебницы, вся угасшая… наверно, пожалела я ее. А потом видала, и не раз, как она зайдет в стойло Леди и плачет.

– Эту кобылу, Леди, миссис Чизл хотела… э… как правильно сказать? – Страйк обратился за подсказкой к Робин.

– Ожеребить? – предположила она.

– Вот-вот… ожеребить… чтобы ее покрыл знаменитый жеребец?

– Тотилас? – Тиган еле заметно закатила глаза. – Нет, миссис Чизл хотела, чтобы жеребилась Бренди, но мистер Чизл даже слышать об этом не желал. А Тотилас… Случка с ним прорву денег стоит.

– Да, мне рассказывали. А хозяйка, случайно, не упоминала другого жеребца? По кличке Блан-де-Блан, уж не знаю…

– Никогда о таком не слыхала, – сказала Тиган. – Нет, ей вынь да положь Тотиласа, он самый-самый, прям зациклилась на нем. Миссис Чизл – она ведь такая. Что ей втемяшится – нипочем не сдвинешь. Она хотела для Гран-при лошадку вырастить, чтоб всем на зависть, но… вам, кстати, известно, что хозяйка дитё потеряла?

Страйк и Робин кивнули.

– Моя мать ее жалела – считала, что жеребенок, прости господи, – это бзик, замена как бы. Мама считает, что и переменчивость у хозяйки тоже из-за младенца началась, настроение на глазах меняется – то смех, то слезы. Ну вот, значит, где-то через месяц после выписки она, помню, жутко раздухарилась. Из-за лекарств, наверно, которые ей назначили. Будто забалдела. Вышла во двор – и давай распевать. Я ей: «Вы сегодня веселая, миссис Чизл», а она хохочет и говорит: «О да, я обработала Джаспера и, полагаю, своего добьюсь: надо думать, он в итоге позволит мне сговорить Тотиласа». Да только выдумки это. Я хозяина спросила, а он прям вызверился: мол, еще одна лошадь – блажь какая; ему, дескать, и те, что есть, слишком дорого обходятся.

– Как по-твоему, он мог бы сделать жене сюрприз, – спросил Страйк, – найти для случки с Леди другого жеребца? По сходной цене?

– А зачем ему хозяйку злить? – ответила Тиган. – У ней ведь как: либо Тотилас, либо ничего. – Она затушила сигарету, которой угостил ее Страйк, посмотрела на часы и с сожалением сказала: – У меня только пара минут остается.

– Еще две темы – и мы закончим, – пообещал Страйк. – Я слышал, много лет назад в вашу семью была вхожа девочка по имени Сьюки Льюис. Она сбежала из прию…

– Все-то вы знаете. – Тиган даже обрадовалась. – И как только докопались?

– Мне рассказал Билли Найт. Ты не в курсе, как сложилась судьба Сьюки?

– Она в Абердин уехала. В школу с нашим Дэном вместе бегала. Но мать у нее была – не дай боже: пьянчужка, наркоманка. Потом и вовсе опустилась, а Сьюки в приют отправили. Но она оттуда сдернула, чтоб отца разыскать. Он на буровых работал в Северном море.

– И как по-твоему, разыскала? – спросил Страйк.

С победным видом Тиган полезла в задний карман, вытащила мобильник и, потыкав пальцем в дисплей, продемонстрировала страницу из «Фейсбука»: развеселая брюнетка, позирующая с ватагой подружек на Ибице. Сквозь загар, неестественно белоснежную улыбку и накладные ресницы Страйк разглядел выцветшее старое фото щуплой девочки с выступающими вперед зубами. Страница была озаглавлена: «Сюзанна Макнил».

– Видите? – радостно затараторила Тиган. – Отец к себе ее забрал. На самом-то деле у ней настоящее имя – Сюзанна: это мамаша звала ее Сьюки. Моя мать дружит с Сюзанниной теткой. Та говорит – у племяшки все путем.

– Ты уверена, что это она? – спросил Страйк.

– Еще бы! – сказала Тиган. – Мы все за нее порадовались. Хорошая была девчонка.

Она вновь посмотрела на часы.

– Вы уж извините, перерыв закончился, мне идти надо.

– Последний вопрос, – сказал Страйк. – Насколько хорошо твои братья были знакомы с братьями Найт?

– Довольно хорошо, – сказала Тиган. – Они в разных классах учились, но да, близко знакомы были по работе в доме Чизлов.

– Чем сейчас занимаются твои братья, Тиган?

– Пол – управляющий фермой под Эйлсбери, а Дэн в Лондоне садовником устроился… Зачем вы это записываете? – Она встревожилась, только сейчас заметив, как ручка Страйка скользит по блокноту. – Ой, не вздумайте сказать моим братьям, сколько я вам тут всего выложила! Они взбеленятся, если заподозрят, что мы с вами тут обсуждали, как хозяева проворачивали свои дела.

– Мы не из болтливых. А какие они проворачивали дела? – спросил Страйк.

Тиган неуверенно перевела взгляд на Робин, потом опять на него.

– Вы же сами небось знаете? – И, не получив ответа ни от Страйка, ни от Робин, продолжила: – Слушайте, Вэн и Пол только с перевозкой помогали. Грузили и все такое. Тогда это было законно!

– Что было законно? – спросил Страйк.

– Ой, не прикидывайтесь! – Тиган отчасти забеспокоилась, отчасти развеселилась. – Кто-то же наверняка сболтнул, точно? Джимми Найт? Он недавно сюда наведался – всюду свой нос совал, хотел с Дэном переговорить. Да про это каждая собака знала. С виду вроде все было шито-крыто, но мы про Джека все знали.

– Что именно? – не отступался Страйк.

– Ну… что он виселицы мастерил.

Страйк даже бровью не повел. Робин не могла бы поручиться, что сохранила такую же бесстрастность.

– Вы ж все одно сами выведали, – сказала Тиган. – Так ведь?

– Конечно, – заверил ее Страйк. – Мы все выведали.

– Так я и думала, – с облегчением вздохнула она, неуклюже сползая со стула. – Но если с Дэном увидитесь – молчок. Он – как мама: «Язык рыщет – беды ищет». Но имейте в виду: стыдиться нам нечего. Лично я считаю, да и не только я, что в стране больше порядку будет, если вернуть смертную казнь.

– Спасибо, что согласилась встретиться с нами, Тиган, – сказал Страйк.

Она слегка порозовела, когда обменивалась рукопожатием сначала со Страйком, потом с Робин.

– Не за что. – По всей видимости, ей уже расхотелось от них уходить. – Вы на бега-то останетесь? У Бурой Пантеры забег в полтретьего.

– Возможно, – ответил Страйк. – Надо как-то убить время до следующей встречи.

– Я на Бурую Пантеру десятку поставила, – призналась Тиган. – Ну… до свидания тогда.

Она сделала несколько шагов, но потом резко развернулась и, раскрасневшись еще больше, подошла к Страйку:

– Можно с вами сделать селфи?

– Э-э, – осторожно протянул Страйк, избегая встречаться взглядом с Робин. – Если для тебя это не вопрос жизни и смерти, то лучше не надо.

– Ну автограф хотя бы дадите?

Решив, что это меньшее из двух зол, Страйк черкнул подпись на салфетке.

– Вот спасибо!

Тиган, схватив салфетку, наконец убежала. Страйк дождался, чтобы она скрылась в баре, и только после этого обернулся к Робин, которая уже вошла в поисковик со своего телефона.

– «Шесть лет назад, – прочла она с дисплея, – Европарламент запретил перемещение оборудования для пыток в пределах Евросоюза. Ранее экспорт произведенных в Великобритании виселиц не противоречил законодательству».

64

Говори так, чтобы я мог понять тебя. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
– «Я действовал в рамках закона и не погрешил против совести», – процитировал Страйк афористичное заявление, сделанное когда-то Чизуэллом в клубе «Прэтт». – Так оно и было. Он никогда не скрывал, что выступает за казнь через повешение, правда ведь? Видимо, и древесину для виселиц обеспечивал.

– И место, где Джек о’Кент их мастерил… а потому не разрешал Раффу, еще маленькому, заходить в сарай.

– И вероятно, хозяин с работником делили прибыли.

– Подожди. – Робин вспомнила, что прокричала Флик вслед автомобилю министра в день паралимпийского приема. – «Он на них ставил лошадь»… Корморан, ты считаешь…

– Да, именно так я и считаю, – сказал Страйк, чьи мысли бежали вровень с ее мыслями. – Последнее, что сказал мне в больнице Билли: «Не хотел я ставить на них лошадку». Невзирая на психоз, Билли запросто вырезал по дереву изображения Уффингтонской белой лошади. Джек о’Кент приспособил своих мальчишек ставить этот символ на всякой дребедени для туристов – а заодно и на виселицах, которые шли на экспорт… Славно у него работало небольшое семейное предприятие, отец и сыновья, да?

Страйк чокнулся своим пивным стаканом с ее маленькой бутылкой шампанского и опрокинул в себя остатки «Дум-бара».

– За наш реальный прорыв! Джек о’Кент оставлял на виселицах местную символику – она к нему и привела, так? И не только к нему: в долину Белой Лошади и к Чизуэллу. Все сходится, Робин. Помнишь плакат Джимми с грудой мертвых чернокожих детишек? Чизуэлл и Джек о’Кент сплавляли виселицы за рубеж – вероятно, на Ближний Восток и в Африку. Но Чизуэлл не мог знать, что на каждой была вырезана лошадь… Господи, да наверняка не знал, – продолжил Страйк, вспомнив слова Чизуэлла в клубе «Прэтт», – потому что он, рассказывая мне о фотографиях, сказал: «Насколько я знаю, особые приметы на них отсутствуют».

– Ты помнишь, как Джимми твердил, что ему задолжали? – Робин мыслила в собственном русле. – И как Рафф с Кинварой вначале соглашались, что он имеет законное право на свою долю? Как по-твоему, может такое быть, что после смерти Джека о’Кента остались готовые к продаже виселицы…

– …которые Чизуэлл потом сбыл, не потрудившись найти сыновей Джека, чтобы произвести расчеты? Отличная догадка, – кивнул Страйк. – То есть Джимми начал с требования своей доли. А уж потом, когда Чизуэлл отказался платить по счетам, перешел к шантажу.

– Хотя, если вдуматься, по-настоящему веских поводов для шантажа не было, ты согласен? – сказала Робин. – Неужели ты думаешь, что Чизуэлл потерял бы из-за этого много голосов? В то время, когда он наладил экспорт, такие действия не противоречили законодательству, а сам он и не скрывал, что выступает за смертную казнь, и общественность никак не могла обвинить его в лицемерии. Половина страны считает, что казнь через повешение необходимо вернуть. Люди того сорта, которые голосуют за Чизуэлла, вряд ли усмотрели бы в его действиях большой вред.

– Тоже верно, – согласился Страйк, – и Чизуэлл, скорее всего, смог бы извернуться. Он выстоял и в худших ситуациях: беременность любовницы, развод, внебрачный ребенок, автомобильная авария Рафаэля, который сел за руль под наркотой и получил срок… Но помнишь, тогда возникли «незапланированные последствия»? – спросил, размышляя вслух, Страйк. – Что изображено на мидовских фотографиях, за которыми охотился Уинн? И кто такой Сэмюель, которого он вскользь упомянул, когда звонил?

Страйк вытащил свой блокнот и убористым, неразборчивым почерком стал делать записи.

– По крайней мере, – сказала Робин, – у нас есть подтверждение свидетельству Раффа. Колье.

Страйк, не прекращая строчить в блокноте, промычал что-то нечленораздельное, а потом сказал:

– Да, все это очень хорошо, если относится к делу.

– Что значит «если относится к делу»?

– Да то, что Рафаэль помчался в Оксфордшир, чтобы не дать Кинваре сбежать с фамильной драгоценностью, – эта версия будет понадежней, чем россказни о предотвращении самоубийства, – сказал Страйк, – но я по-прежнему считаю, что нам открыли не все.

– Почему ты так думаешь?

– По той же причине. Если Кинвара ненавидела пасынка, с какой стати Чизуэлл стал бы посылать к ней именно Рафаэля? Неужели кто-то считал, будто Рафаэль лучше владеет даром убеждения, чем, скажем, Иззи?

– Ты невзлюбил Рафаэля или я чего-то не понимаю?

Страйк вздернул брови.

– У меня он не вызывает никаких эмоций личного свойства – ни в ту ни в другую сторону. А у тебя?

– Какие могут быть эмоции? – с излишней поспешностью ответила Робин. – А что это за версия, которую ты упомянул перед приходом Тиган?

– А, вот ты о чем, – сказал Страйк. – Возможно, это пустое, но я вспомнил пару фраз, сказанных тебе Рафаэлем. И невольно призадумался.

– Каких фраз?

Страйк процитировал.

– Не усматриваю в этом ничего существенного.

– Возможно, если брать все по отдельности, но попробуй свести это воедино с тем, что сказала мне Делия.

– Что конкретно?

Но даже когда Страйк напомнил ей слова Делии, Робин осталась в замешательстве.

– Не вижу связи.

Страйк встал, ухмыляясь:

– А ты пораскинь мозгами. Я сейчас буду звонить Иззи – пусть знает, что Тиган проговорилась насчет виселиц.

Он затерялся среди толпы в поисках тихого места, откуда мог бы сделать звонок, оставив Робин с ее уже теплым шампанским, которое она задумчиво раскручивала в миниатюрной бутылочке. Мучительные попытки соединить разрозненные сведения не дали результатов; через несколько минут она сдалась и с наслаждением подставила лицо ветерку, который ласково трогал ее волосы.

Несмотря на усталость, рухнувший брак и совершенно обоснованные дурные предчувствия насчет предстоящих раскопок в ложбине, сидеть здесь было приятно. Ее обволакивали запахи ипподрома: мягкий пьянящий воздух с беговых дорожек, дух лошадей и кожаной упряжи, шлейфы духов, тянувшиеся за женщинами в сторону трибун, и аппетитный дымок из фургона, где готовили бургеры из оленины. Впервые за минувшую неделю Робин почувствовала настоящий голод.

Она взяла со стола пробку от шампанского и стала крутить ее в пальцах, вспоминая другую пробку, ту, которую сохранила со дня своего совершеннолетия: тогда на каникулы приехал домой Мэтью с толпой новых друзей, включая Сару. Оглядываясь назад, Робин понимала, что родители хотели устроить большое торжество, когда ей исполнился двадцать один год, чтобы компенсировать несостоявшийся праздник по поводу ее выпуска.

Страйк задерживался. Возможно, подумала Робин, Иззи выдавала ему дополнительные подробности, раз повод к шантажу все равно перестал быть секретом, или же просто не хотела, чтобы он вешал трубку.

Хотя Иззи – не его тип женщины.

Эта мысль слегка пугала. Робин стало не по себе от таких раздумий и еще более неловко, когда эту мысль вытеснила другая:

Все его подруги – красавицы. A Иззи – отнюдь.

Страйк привлекал на редкость эффектных женщин, при его-то медвежьей внешности, при его волосах, которые – она сама слышала – он называл «лобковыми».

А я – готова поспорить – выгляжу кошмарно: это была очередная непрошеная мысль. Садясь утром за руль, Робин знала, что у нее бледное, опухшее от постоянных слез лицо. Раздумывая, реально ли успеть найти туалет и хотя бы причесаться, она увидела идущего к ней Страйка, который держал в каждой руке по бургеру из оленины, а в зубах – квитанцию о сделанной ставке.

– Иззи не берет трубку, – сообщил он сквозь сжатые зубы. – Оставил ей сообщение. Хватай бургер и пошли. Я поставил десятку на Бурую Пантеру. И на выигрыш, и на место.

– Да ты, я вижу, азартен, – заметила Робин.

– Нет. – Страйк переместил квитанцию в карман, – но сегодня мне чертовски везет. Идем смотреть забег.

Когда Страйк отвернулся, Робин незаметно взяла себе пробку.

– Бурая Пантера, – с набитым ртом промычал Страйк на подходе к центральной дорожке. – Только разве она бурая? Грива черная, так что правильнее сказать…

– …гнедая, – подхватила Робин. – Ты огорчился, что это не настоящая пантера?

– Просто пытаюсь отыскать логику. Тот жеребец, которого я нашел в интернете, – Блан-де-Блан – был каштановым, а вовсе не белым.

– Ты хотел сказать – не серым.

– Ну, тут сам черт ногу сломит, – пробормотал Страйк, наполовину в изумлении, наполовину в отчаянии.

65

Многие ли это сделают? Дерзнут сделать! Генрик Ибсен. Росмерсхольм
Бурая Пантера пришла второй. Выигрыш Страйка они спустили в шатрах с закусками и кофе, убивая дневные часы до отправления в вулстонскую лощину. Вспоминая об инструментах, лежащих в багажнике «лендровера», и о темной котловине, заросшей крапивой, Робин всякий раз чувствовала, как в груди бьется паника, но Страйк, намеренно или нет, переключал ее мысли на другое, причем упорно отказывался объяснить, как связаны между собой показания Делии Уинн и Рафаэля и какие напрашиваются выводы.

– Думай, – повторял он, – сама думай.

Но Робин, вконец измотанная, предпочла бы просто вытянуть из него объяснение за кофе с бутербродами, одновременно наслаждаясь этим неожиданным перерывом в работе: действительно, они со Страйком никогда раньше не проводили вместе столько времени, кроме как в кризисных ситуациях.

Солнце клонилось все ниже к горизонту, и мысли Робин все настойчивее стремились в сторону ложбины; каждый раз у нее обрывалось сердце. Паузы затягивались; Страйк вторично предложил ей переждать в «лендровере», когда они с Барклаем отправятся на раскопки.

– Нет, – отрезала Робин. – Я не для того сюда ехала, чтобы отсиживаться в машине.

До Вулстона они добрались минут за сорок пять. По мере их продвижения к западу и повторного спуска в долину Белой Лошади небо стремительно теряло цвет, и к тому времени, как они оказались у цели, в коричневато-серой вышине появились крапинки бледных звезд.

Робин свернула на заросшую дорогу, ведущую к Стеда-коттеджу, и теперь машину болтало из стороны в сторону: они двигались по глубоким колеям, пробиваясь сквозь переплетенные ветви колючего кустарника в непроглядную тьму, под кроны деревьев.

– Проезжай вперед, сколько получится, – инструктировал ее Страйк, проверяя время по своему мобильнику. – Барклай пусть припаркуется за нами. Он будет с минуты на минуту, я с ним договорился на девять.

Окинув взглядом чащобу, отделявшую дорогу от дома Чизуэллов, Робин остановилась и вырубила двигатель. Пусть место было укромное, но все равно они нарушили границы частного владения. Впрочем, ее мало тревожило, что их могут застукать: по-настоящему страшило другое – то, что лежало под спутанной крапивой на дне темной котловины за Стеда-коттеджем, и потому Робин вновь попыталась отвлечься проверенным за этот день способом – задав вопрос Страйку.

– Сказано тебе: шевели мозгами, – в которой раз повторил Страйк. – Поразмысли о таблетках «лахезис». Ты же сама решила, что это важная деталь. Припомни все странности в поведении Чизуэлла: как он прилюдно насмехался над Аамиром, как сказал, что Лахесис «знает, какой кому отпущен срок», как обронил при тебе, что «раз за разом они себя выдают», как искал подарок от Фредди – зажим для денег, который оказался у него в кармане.

– Все это я припоминала, и не раз, но до сих пор не могу понять, как…

– …гелий и резиновый шланг попали в этот дом в коробке из-под шампанского. Кто-то знал, что Чизуэлл – аллергик и пить шампанское не станет. Задайся вопросом: как Флик узнала, что у Джимми есть претензии к Чизуэллу? Вспомни скандал, который устроила Флик своей соседке по квартире – Лоре…

– Какое все это имеет отношение к нашему теперешнему плану?

– Шевели мозгами! – Страйк окончательно вывел ее из себя. – В мусорном ведре Чизуэлла не нашли пустого пакета из-под апельсинового сока с примесью амитриптилина. Вспомни, как Кинвара зацикливалась на местонахождении Чизуэлла. Попробуй догадаться, что скажет мне крошка Франческа из галереи Драммонда, если я когда-нибудь смогу до нее дозвониться. Подумай о звонке в офис Чизуэлла со словами «перед такой смертью из них льет моча»; это само по себе – ни пришей, ни пристегни, хотя, если вдуматься, наводит на определенные мысли…

– Ты меня разыгрываешь, – недоверчиво проговорила Робин. – У тебя есть идея, которая сводит все концы воедино? Логически непротиворечивая?

– Именно так, – самодовольно изрек Страйк, – а вдобавок объясняет, откуда Уинн с Аамиром знали о хранящихся в МИДе фотографиях и даже, вероятно, о виселицах Джека о’Кента, хотя Аамир уволился из МИДа чуть ли не год назад, а Уинна, насколько мы знаем, вообще туда не заносило…

Тут зазвонил мобильный. Страйк взглянул на дисплей.

– Иззи отзванивается. Я выйду. Хочу перекурить.

Он выбрался из машины. Пока за ним не захлопнулась дверь, Робин уловила одно-единственное слово: «Привет». Она по-прежнему сидела за рулем, а в голове роились мысли. Либо Страйка и в самом деле осенила гениальная идея, либо он просто насмешничает, и Робин, пожалуй, склонялась к второму варианту: уж слишком разнородными выглядели перечисленные сведения.

Через пять минут Страйк вернулся на пассажирское сиденье.

– Клиентка гневается, – доложил он, захлопывая дверцу. – Тиган, видишь ли, должна была расписывать, как в тот вечер Кинвара тайно улизнула, чтобы прикончить Чизуэлла, а не подтверждать ее алиби и не распинаться о торговле виселицами.

– Иззи это признала?

– А что ей оставалось? Но говорю же – гневается. Очень настойчиво мне втирала, что экспорт виселиц в то время был легален. Я позволил себе заметить, что ее отец обманным путем лишил Джимми и Билли причитающихся им денег, и ты была права. После смерти Джека о’Кента остались два готовых к продаже комплекта виселиц, но его сыновьям никто этого не сообщил.

– По-твоему, она беспокоится, как бы парни не стали претендовать на состояние Чизуэлла?

– Я считаю, в тех кругах, где вращается Джимми, такой шаг сильно подмочит его репутацию: позариться на барыши от повешения людей в странах третьего мира, – сказал Страйк, – хотя бес его знает.

По главной дороге промчалась машина, и Страйк с надеждой обернулся.

– Я думал, это Барклай… – Он посмотрел на часы. – Может, он поворот проскочил?

– Корморан, – заговорила Робин, которую намного меньше интересовали чувства Иззи и местонахождение Барклая, нежели таинственная версия Страйка, – ты серьезно считаешь, что твоя версия объясняет все сказанное?

– Да, – Страйк почесал подбородок, – именно так я и считаю. Беда в том, что она показывает, кто это сделал, но, хоть тресни, не дает понять – зачем и почему, ну разве что из слепой ненависти… только очень уж это не похоже на кровавое убийство в состоянии аффекта, согласна? Это ведь не удар молотком по голове. А тщательно спланированная казнь.

– А как же твое «сначала средства, потом мотив»?

– Я сфокусировался на средствах. Они и привели меня сюда.

– Ты мне даже не откроешь, кто это был – «он» или «она»?

– Ни один приличный наставник не лишит тебя удовольствия вычислить это самостоятельно. Печенье осталось?

– Нет.

– Хорошо, что я такой запасливый. – Страйк достал из кармана «Твикс», снял обертку и отдал одну шоколадную палочку Робин, которая приняла угощение с рассмешившей Страйка неохотой.

Оба жевали молча. Затем Страйк проговорил куда серьезнее, чем прежде:

– Сегодняшний вечер очень важен. Если на дне ложбины не зарыто ничего завернутого в розовое одеяло, то линию Билли придется закрыть: удушение ему привиделось, мы для очистки совести проверили, и теперь я буду отрабатывать свою версию смерти Чизуэлла, не отвлекаясь на посторонние факты и не задумываясь, как сюда вписывается убитая кем-то девочка.

– Или убитый мальчик, – напомнила Робин. – Ты говорил, что Билли на этот счет не уверен.

Ее непокорное воображение рисовало маленький скелет в полусгнивших лоскутах одеяла. Можно ли по останкам определить, какого пола был ребенок? Не осталось ли там заколки, обрывка шнурка, пряди длинных волос?

«Только бы там оказалось пусто, – думала Робин. – Господи, только бы там оказалось пусто».

Но вслух она сказала:

– А если в ложбине все-таки окажется… что-то… кто-то?..

– Тогда моя версия рухнет: представить себе не могу, как задушенный в Оксфордшире ребенок впишется в упомянутые обстоятельства.

– Не факт, – рассудительно сказала Робин. – Возможно, ты прав в отношении того, кто убил Чизуэлла, а это, быть может, совершенно отдельное…

– Нет. – Страйк покачал головой. – Слишком много совпадений. Если в ложбине что-то похоронено, оно увязывается со всем остальным. Один брат в детстве видел убийство, второй брат через двадцать лет начинает шантажировать убийцу, ребенок похоронен на земле Чизуэлла… если в ложбине похоронен ребенок, он куда-нибудь да вписывается. Но могу поспорить на что угодно: там ничего нет. Будь у меня полная уверенность, что в ложбине есть тело, я бы тут же доверил раскопки полицейским. Сегодняшний вечер – это ради Билли. Я ему обещал.

У них перед глазами дорога мало-помалу растворялась в темноте. Страйк время от времени поглядывал на мобильный.

– Где его черти носят, этого Барклая? А, вот!

Позади них на дорогу вынырнул свет фар. Подъехавший на стареньком «гольфе» Барклай затормозил и выключил фары. В боковом зеркале Робин видела, как вышедший из машины силуэт превратился в сыщика; у того за спиной был такой же вещмешок, как у Страйка.

– Здорово, – сказал Барклай, остановившись у пассажирского окна. – Подходящий вечерок для гробокопателей.

– Ты припозднился, – заметил Страйк.

– Ага, знаю. Представь себе: Флик звонила. Подумал, ты захочешь услышать, что она сказала.

– Садись назад, – предложил Страйк. – Расскажешь, пока мы выжидаем время. Еще минут десять – и будет хоть глаз выколи.

Устроившись на заднем сиденье «лендровера», он захлопнул дверь. Страйк и Робин повернулись к нему для разговора.

– Так вот: прорезалась, тудэмо-сюдэмо…

– Переведи, пожалуйста, на человеческий.

– Ревет белугой, от страха срет кирпичами. Сегодня полиция к ней нагрянула.

– Спохватились… давно пора, – сказал Страйк. – И?

– Обшмонали квартиру и в ванной нашли записку Чизуэлла. Флик взяли за жопу – и на допрос.

– Как она объяснила, что записка оказалась у нее?

– Она со мной не откровенничала. Только допытывалась, где Джимми. Малость умом тронулась. Знай талдычила: «Скажи Джимми, что она у них, он поймет».

– А Джимми-то куда делся, не знаешь?

– Без понятия. Видел его вчера, своими планами он не делился, только рассказал, что Флик аж взбеленилась, когда он попросил у нее телефончик Бобби Канлифф. Видать, глянулась ему крошка Бобби, – ухмыльнулся Барклай в сторону Робин. – Флик наврала ему, что не знает, и спросила, с какой целью он так интересуется. Джимми сказал, что всего лишь хочет позвать Бобби на митинг реал-социалистов, но ты ж понимаешь, Флик быстро смекнула, куда ветер дует.

– Как по-твоему, она догадывается, что полицию навела я? – спросила Робин.

– Пока нет, – сказал Барклай. – Но задергалась.

– И это хорошо. – Страйк глянул на клочок неба, который виднелся сквозь шатер из листьев. – Думаю, надо приступать. Хватай сумку, Барклай, у меня там инструменты и перчатки.

– Да ты никак собираешься копать – на одной ноге? – скептически полюбопытствовал Барклай.

– Не на тебя же рассчитывать, – сказал Страйк, – а то мы тут сутки ковыряться будем.

– Я тоже буду копать, – твердо сказала Робин. Она расхрабрилась, когда Страйк усомнился, что в ложбине удастся что-нибудь найти. – Передай-ка мне резиновые сапоги, Сэм.

Страйк уже доставал из своего вещмешка фонарик и трость.

– Давай я понесу. – Барклай закинул через плечо вещмешок Страйка вместе со своим; послышался лязг тяжелых металлических инструментов.

Втроем они пошли вперед; Робин и Барклай приноравливались к походке Страйка, который шагал осторожно, светил на землю фонариком и время от времени пускал в дело трость, чтобы перенести на нее свой вес или отбросить с дороги мешавший ему бурелом. Мягкая почва заглушала их шаги, но тихая ночь рупором усиливала громыхание инструментов, которые нес Барклай, шорох невидимых зверушек, сигавших из-под ног чужаков-великанов, и собачий лай, доносившийся от дома Чизуэллов. Вспомнив норфолк-терьера, Робин понадеялась, что он не спущен с поводка.

Когда они вышли на поляну, Робин увидела, что ночь преобразила заброшенный домишко в ведьмино логово. За потрескавшимися окнами так и виделась нечистая сила, но Робин отвернулась, запретив себе в этой жуткой обстановке придумывать новые страхи. Тихонько отдуваясь на краю ложбины, Барклай скинул вещмешки на землю и на каждом открыл молнию. В свете фонаря Робин увидела большой набор инструментов: кирку, мотыгу, пару ломиков, вилы, охотничий топорик и три лопаты, включая одну штыковую. Лежало там и несколько пар садовых перчаток.

– Да-а, мы тут затрахаемся, – протянул Барклай, вглядываясь в темную низину. – Придется ведь место расчищать, прежде чем браться за дело.

– Это точно. – Робин потянулась за парой перчаток.

– Ты уверен, босс? – спросил Барклай у Страйка, который сделал то же.

– Я что, уже крапиву дергать не гожусь? – досадливо бросил Страйк.

– Прихвати топорик, Робин, – попросил Барклай, взявшись за кирку и лом. – Кусты кое-где вырубить.

Скользя и спотыкаясь, все трое спустились по крутому склону ложбины и принялись за работу. Битый час они рубили жесткие ветви и выдергивали крапиву, время от времени обмениваясь инструментами или возвращаясь наверх, чтобы забрать другие.

Хотя в воздухе похолодало, Робин скоро вспотела и за работой начала одну за другой снимать с себя теплые вещи. Страйк, в свою очередь, старательно делал вид, будто постоянные наклоны и повороты на скользкой, неровной почве нисколько не травмируют оконечность его культи. В темноте не было видно, что он морщится от боли, но стоило Барклаю или Робин посветить в его сторону, как он тут же менял выражение лица.

Физическая работа отвлекала Робин от жутких мыслей о том, что может скрываться у них под ногами. Вероятно, думала она, это как в армии: напряжение всех сил и дух товарищества помогают тебе сосредоточиться на чем угодно, кроме страшной реальности, которая ждет впереди. Два бывших солдата, наклонившись, выполняли свою работу методично и безропотно, лишь изредка матерясь, когда упрямые корни или колючие ветки рвали одежду или впивались в плоть.

– Давайте копать, что ли, – выдохнул наконец Барклай, когда они по мере возможностей расчистили котловину. – С тебя хватит, Страйк.

– Я начну, а Робин продолжит, – сказал Страйк. – Давай, – обратился он к ней, – передохни, посвети нам сверху, чтобы луч не дергался, и передай мне сюда вилы.

Выросшая с тремя братьями, Робин хорошо усвоила, что значит мужское самолюбие и как не нарываться на ссоры. Понимая, что приказ Страйка продиктован скорее гордыней, чем разумом, она тем не менее подчинилась, вскарабкалась по крутому склону и уселась на краю обрыва, сжимая в руках фонарь и время от времени подавая мужчинам нужные инструменты, когда требовалось убрать валуны или разбить неподатливую землю.

Работа продвигалась медленно. Барклай копал втрое быстрее Страйка, который – Робин видела – буквально превозмогал себя, особенно когда нажимал ногой на штык, вгоняя его в землю: протез был крайне ненадежен, если приходилось переносить на него вес, и причинял жуткую боль при нажатии на сопротивляющийся металл. Минуту за минутой она откладывала свое вмешательство, пока у Страйка, который сложился пополам с перекошенным от боли лицом, не вырвалось приглушенное: «Твою ж мать!»

– Может, поменяемся? – предложила она.

– Куда ж деваться? – буркнул он.

Он подтянулся за край котловины, стараясь больше не нагружать протезированную ногу, натертую до сукровицы, до болезненной пульсации, перехватил у Робин, уже спускавшейся на дно, фонарь и направил устойчивый луч на своих помощников.

Прежде чем устроить перекур, Барклай выкопал короткую траншею глубиной больше полуметра, выбрался из ямы и достал из своего вещмешка бутылку воды. Пока он пил, а Робин отдыхала, опершись на черенок лопаты, до них опять донесся лай. Сэм глянул в сторону невидимого дома Чизуэллов.

– Что у них там за кабысдох? – спросил он.

– Старый лабрадор и пустолайка-сучара с признаками терьера, – сказал Страйк.

– Если она их науськает, нам кирдык. – Барклай утер губы ладонью. – Терьер как нефиг делать перепрыгнет через эти кучи. У них, у терьеров, и слух острый, мать их за ногу.

– Будем надеяться, она их не спустит, – прохрипел Страйк, но добавил: – Прервись на пять минут, Робин, – и выключил фонарь.

Выбравшись из котловины, Робин взяла протянутую ей Барклаем непочатую бутылку воды. Теперь, когда она сидела без движения, ее открытые руки и шея покрылись гусиной кожей. В темноте казалось, будто порхающие и шмыгающие твари производят оглушительный шум и в траве, и в кронах деревьях. Собака надрывалась, и сквозь этот заливистый лай до Робин вроде бы донесся женский крик.

– Вы слышали?

– Да. Кажись, она приказала шавке заткнуться, – сказал Барклай.

Они замерли. Наконец терьер умолк.

– Еще пару минут, – сказал Страйк. – Пусть задрыхнет.

В кромешной тьме все трое выжидали, прислушиваясь к шороху каждой былинки, а потом Робин с Барклаем опять спустились в котловину.

Все мышцы Робин теперь просили пощады, ладони под перчатками начали покрываться волдырями. Чем глубже вонзались лопаты, тем больше требовалось усилий: в слежавшейся толще земли оказалось полно камней. Конец траншеи со стороны Барклая получился значительно глубже, чем у Робин.

– Давай теперь я, – предложил Страйк.

– Нет! – рявкнула она, слишком измотанная, чтобы миндальничать. – Ты совсем доконаешь свою ногу.

– Она, кстати, дело говорит, дружище, – пропыхтел Барклай. – Дай-ка попить, что-то мне душно.

Часом позже Барклай стоял по пояс в земле, а из ладоней Робин сочилась кровь под слишком большими для нее перчатками, которые сдирали с ее рук пузыри, когда она пыталась вывернуть киркой тяжелый камень.

– Ну… давай же… чертова… кукла…

– Помочь? – предложил Страйк, готовясь к спуску.

– Стой, где стоишь, – зло бросила она. – Я не доволоку тебя до машины…