Страйк еще не изложил Робин новую версию, возникшую у него в ходе расследования. Занятая слежкой за Ловкачом с Харли-стрит, Робин в среду позвонила в офис с долгожданной вестью: ей удалось договориться о встрече с Тиган Бутчер в субботу на ипподроме «Ньюбери».

– Отлично! – Страйк, ободренный перспективой действий, тут же направился в приемную своего офиса, чтобы на компьютере Робин открыть Google Maps. – Значит, нам придется там заночевать. Расспросим Тиган, а когда стемнеет, отправимся в Стеда-коттедж.

– Корморан, ты шутишь? – поразилась Робин. – Скажи, по какой непонятной причине ты хочешь устроить раскопки в ложбине?

– Ты как будто заговорила детскими стишками, – уклончиво ответил Страйк, изучая на мониторе дорогу «Б». – Послушай, мне казалось, там ничего нет. А со вчерашнего дня я почти уверен.

– И что же такого вчера произошло?

– Мне пришла в голову одна идея. Расскажу при встрече. Послушай, я обещал Билли узнать правду о задушенном ребенке, который не дает ему покоя. Единственный путь к абсолютной уверенности – это копать, так ведь? Но если тебе это претит, можешь посидеть в машине.

– А Кинвара? Нам придется нарушить границы ее усадьбы.

– Вряд ли мы накопаем что-нибудь важное. Вся эта территория – просто пустырь. Я скажу Барклаю, чтобы подъезжал туда после наступления темноты. Из меня землекоп никакой. Мэтью не будет ругаться, если в субботу ты не придешь ночевать?

– Разберемся, – сказала Робин, но ее интонация подсказала Страйку, что разобраться будет сложно.

– Не будет возражений, если ты поведешь «лендровер»?

– Мм, а нельзя ли вместо него взять твой «БМВ»?

– Не хотелось бы гонять «бумер» по этим дебрям. А что плохого, если?..

– Ничего плохого, – перебила его Робин. – Все нормально. Возьмем «лендровер».

– Отлично. Как там наш Ловкач?

– Сидит у себя в кабинете. Есть какие-нибудь новости об Аамире?

– Я отправил Энди на поиски его сестры – Аамир поддерживает с ней родственные отношения.

– А сам чем занимаешься?

– В данный момент изучаю сайт Реальной социалистической партии.

– Зачем?

– Джимми много чего постит в своем блоге: где бывает, что видит. Нормально, если ты продолжишь наблюдения за Ловкачом до пятницы?

– Честно говоря, – сказала Робин, – я хотела взять два выходных для решения некоторых личных дел.

– Ох! – вырвалось у Страйка.

– У меня намечена пара встреч, которые важно не пропустить, – объяснила Робин.

Слежка за Ловкачом совершенно не входила в планы Страйка – отчасти из-за непрекращающейся боли в ноге, но в основном потому, что ему не терпелось продолжить поиски для подтверждения новой версии по делу Чизуэлла. А кроме всего прочего, о двухдневном отпуске положено договариваться заранее. Но если вдуматься, Робин только что согласилась пожертвовать субботой и воскресеньем ради охоты за призраками в лощине.

– Ну ладно. У тебя, кстати, все в порядке?

– Все хорошо, спасибо. Если по Ловкачу будет что-нибудь новое, сразу дам тебе знать. Короче, в субботу, видимо, надо выезжать из Лондона в одиннадцатом часу.

– Опять от «Бэронз-Корт»?

– А тебя устроит, если мы встретимся у метро «Стадион Уэмбли»? Так проще – в пятницу вечером я буду поблизости.

На самом деле это его тоже не устраивало: расстояние вдвое больше, да еще с пересадкой в метро.

– Ну ладно, – еще раз сказал он.

После того как Робин повесила трубку, он остался сидеть за столом, обдумывая этот разговор.

Она явно темнила насчет своих встреч, которые так важны, что их нельзя пропустить. Страйку вспомнилось, что во время телефонных разговоров с Робин, когда ему требовалось обсудить с ней детали их напряженной, нервной и подчас опасной работы, на заднем плане клокотал от злости Мэтью. Сама она дважды пыталась уклониться от перспективы копать твердую землю на дне лощины, а сейчас еще предложила поехать на «БМВ», а не на танке-«лендровере».

Он почти забыл о своих возникших пару месяцев назад подозрениях, что, Робин, возможно, пытается забеременеть. У него перед глазами возник раздувшийся живот Шарлотты. Робин не относилась к тем женщинам, которые спокойно оставляют своего новорожденного младенца. Если Робин беременна…

Хотя Страйк, мысливший, по обыкновению, логически и последовательно, подозревал, что его теоретизирование основано на весьма скудных данных, его воображение рисовало будущего отца, Мэтью, который слушает, как Робин напряженно просит освободить ее на пару дней для медицинского осмотра и сдачи анализов, а сам злобными жестами показывает, что в ее положении надо поостеречься и быть внимательнее к своему здоровью.

Страйк вернулся к блогу Джимми Найта, но дольше обычного не мог обуздать смятение ума.

61

Ну, мне-то вы могли бы сказать. Мы с вами такие друзья. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
В субботу утром попутчики Страйка в лондонском метро освободили для него чуть больше места (даже с учетом вещмешка), чем требовалось. Благодаря своему весу и боксерскому профилю он, как правило, с легкостью рассекал толпу, но от его приглушенной брани на лестнице станции метро «Стадион Уэмбли» (лифты не работали) пассажиры проявляли особую осторожность, чтобы случайно его не толкнуть и не оказаться у него на пути.

Страйку основательно подпортил настроение Митч Паттерсон, которого он утром засек из окна своего офиса: тот, одетый – совсем не по возрасту и не по комплекции – в джинсы и куртку с капюшоном, топтался у подъезда напротив. Озадаченный и разозленный новым появлением соглядатая, Страйк не имел возможности выйти из дома иначе как через парадную дверь, а потому заказал такси прямо к подъезду и вышел только после уведомления о том, что машина уже на месте. Надо было видеть лицо Паттерсона, когда тот услышал: «Доброе утро, Митч», но Страйка покоробила наглость этого баклана, который взялся самолично вести слежку за офисом агентства.

Всю дорогу до станции «Уоррен-стрит», куда вез его таксист, Страйк не терял бдительности, допуская, что появление Паттерсона – это лишь отвлекающий маневр, который позволит передать слежку второму, менее заметному в толпе «хвосту». Даже сейчас, когда Страйк, отдуваясь, добрался до верха ступеней на станции «Уэмбли», он повертел головой, чтобы посмотреть, не пригнулся ли кто-нибудь из пассажиров, не отвернулся ли, не прячет ли физиономию. Но нет.

По зрелом размышлении Страйк заключил, что Паттерсон работает один – вероятно, из-за нехватки персонала, от которой страдал и он сам. Если Паттерсон предпочел единолично вести слежку, лишь бы не отказываться от этого заказа, ему, стало быть, хорошо заплатили.

Поправив лямку вещмешка, Страйк двинулся к выходу.

За время некомфортной поездки до Уэмбли ему пришли в голову три причины, которые проливали свет на очередное появление Паттерсона. Во-первых, пресса могла разнюхать вскрытые лондонской полицией новые пикантные обстоятельства смерти Чизуэлла, и потому газета «Сан» вновь наняла Паттерсона, дабы выяснить, что замышляет Страйк и насколько он осведомлен.

Во-вторых, Паттерсона мог нанять кто-то из лондонских частных сыщиков, чтобы создать помехи агентству и сорвать выполнение заказа. Отсюда следовало, что Паттерсона нанял кто-то из тех, на кого сейчас нацелен главный интерес агентства; тогда самоличная слежка Паттерсона не лишена смысла. От него только и требуется – выбить Страйка из колеи.

В-третьих, возрождение интереса со стороны Паттерсона могло иметь и другую подоплеку, которая более всего беспокоила Страйка, поскольку выглядела наиболее правдоподобной. Для него не было секретом, что его видели с Шарлоттой в ресторане «Франко». На эту мысль его навел разговор с Иззи – он позвонил ей для уточнения деталей версии, которой еще ни с кем не делился.

– Так-так, говорят, ты обедал с Шарлоттой! – выпалила она, не дав ему раскрыть рта.

– Вовсе нет. Я посидел с ней ровно двадцать минут, потому что ей стало дурно, а потом ушел.

– Ох… прости, – сказала Иззи, пристыженная его тоном. – Я… я не любопытствовала… просто там оказался Родди Форбс – он и засек вас вместе.

Если этот Родди Форбс, о котором он впервые слышал, разносит по Лондону слух, будто Страйк, воспользовавшись отъездом Джейго Росса в Нью-Йорк, пригласил на обед свою бывшую невесту, ныне глубоко беременную, таблоиды наверняка за это уцепятся, поскольку сумасбродная красавица-аристократка Шарлотта с шестнадцати лет вносила перчинку в светскую хронику: о ее многочисленных выходках и злоключениях, как то: побег из частной школы или пребывание в реабилитационных и психиатрических клиниках, не писал только ленивый. Возможно даже, что Паттерсона нанял не кто иной, как сам Джейго Росс, который определенно мог себе это позволить. А если побочным эффектом слежки за его женой станет крах бизнеса Страйка, Росс будет только потирать руки.



Не выходя из машины, Робин, заметила, как Страйк с перекинутым через плечо вещмешком появился на тротуаре, и подумала, что таким злым еще никогда его не видела. Он закурил, огляделся, наткнулся взглядом на «лендровер» в конце череды припаркованных автомобилей и без улыбки похромал в ту сторону. Робин, у которой настроение было хуже некуда, могла только предположить, что из-за больной ноги и явно тяжелого груза ему трудно далась затяжная поездка до Уэмбли.

Сама Робин бодрствовала с четырех утра: она лежала, несчастная, скорчившаяся, на узком жестком диване Ванессы, думая о своем будущем и о телефонном скандале с матерью. Когда Мэтью, не зная, куда кидаться, позвонил ее родителям в Мэссем, Линда не только потеряла голову от беспокойства, но и страшно рассердилась, что дочь не посвятила ее в суть происходящего.

– Где ты ночевала? У Страйка?

– Естественно, я ночевала не у Страйка, с какой стати мне?..

– Тогда где?

– В одном знакомом доме.

– В каком? Почему нас не предупредила? Что ты задумала? Я еду к тебе в Лондон!

– Пожалуйста, не надо, – сжав зубы, процедила Робин.

На ней тяжким грузом лежала вина за родительские траты на ее свадьбу и за предстоящие объяснения матери и отца с родными и знакомыми по поводу недолговечности этого брака, но хуже всего была перспектива бесконечных материнских нотаций и жалостливых утешений. Меньше всего ей сейчас хотелось возвращаться, следуя совету матери, в Йоркшир, чтобы кутаться в одеяло на своей кровати – свидетельнице худших времен в ее жизни.

После двух дней хождения по теснящимся друг подле друга домишкам в поисках жилья Робин внесла залог за угол в комнатенке на шестерых в Килберне и получила разрешение въехать на следующей неделе. Каждый раз, когда она вспоминала это место, ей становилось дурно от переживаний и тревог. В свои двадцать восемь лет она готовилась к роли самой старой из жильцов.

Чтобы приободрить Страйка, Робин вышла из машины и предложила взять у него вещмешок, но босс прокряхтел, что справится сам. Когда брезентовый тюк ударился о днище «лендровера», она услышала громкий лязг металлических инструментов и нервно содрогнулась.

У Страйка, который окинул Робин беглым оценивающим взглядом, усилились худшие подозрения. Бледная, с черными кругами под глазами, она выглядела опухшей и изможденной одновременно, а еще вроде бы похудела за те несколько дней, что он ее не видел. Жену одного его армейского друга, Грэма Хардэйкра, из-за неудержимой рвоты положили в больницу на раннем сроке беременности. Возможно, одна из «важных встреч» Робин была посвящена решению той же проблемы.

– У тебя все нормально? – пристегивая ремень безопасности, грубовато спросил Страйк.

– Все хорошо, – в сотый раз ответила она, приняв его жесткость за раздражение по поводу долгой поездки в метро.

Из Лондона они выезжали молча. Когда автомобиль наконец-то свернул на трассу M40, Страйк сказал:

– Паттерсон тут как тут. Сегодня утром следил за офисом.

– Да что ты?!

– У твоего дома никто не отирался?

– Насколько мне известно, нет, – сказала Робин после секундного замешательства.

Не о том ли хотел предупредить Мэтью, когда разыскивал ее в Мэссеме?

– Утром выехала без проблем?

– Да, – почти честно ответила Робин.

После разрыва с Мэтью она не переставая думала, как бы сообщить Страйку о крахе своего замужества, но пока не нашла таких слов, которые можно произнести без тени волнения. Это выбивало ее из колеи. Что тут сложного? – спрашивала она себя. Страйк ведь друг и коллега, он был с ней, когда она отменила свадьбу; он знал, что Мэтью изменял ей с Сарой. Казалось бы, открыться можно между делом, в разговоре, как она и поступила при встрече с Рафаэлем.

Но здесь имелась одна загвоздка: в тех редких случаях, когда они со Страйком делились откровениями о личной жизни, один из них всегда бывал не вполне трезв. В остальное время оба сохраняли глубокую сдержанность, несмотря на параноидальное убеждение Мэтью, что на работе они только и делают, что предаются разврату.

Правда, ей мешало и кое-что поважнее. Именно Страйка она у себя на свадьбе обняла на лестничных ступенях; именно ради него она в своем воображении, пока таинство брака еще не свершилось, бросала мужа; именно он не шел у нее из головы, когда она во время медового месяца бродила по ночному пляжу, оставляя за собой борозду на белом песке и думая: уж не влюблена ли она в этого человека? Она боялась выдать свои мысли и чувства, поскольку была уверена, что малейшее подозрение Страйка о его разрушительной роли как в начале, так и в конце ее семейной жизни, равно как и его малейшее подозрение о ее панических атаках, наверняка прервет их рабочие отношения.

Нет, ей следовало брать пример с него: быть независимой и мужественной, достойно переносить удары судьбы и хромать дальше, не отступая и не отворачиваясь от цели, даже если судьба готовила ей неприятный сюрприз на дне лощины.

– Как по-твоему, что нужно Паттерсону? – спросила она.

– Время покажет. Твои встречи нормально прошли?

– Нормально, – сказала Робин, чтобы отвлечься от мыслей об арендованной живопырке и о студенческой парочке, которая показывала ей квартиру, косясь на взрослую тетку – только ее и не хватало в этой тесноте. – Там сзади, в сумке, есть печенье. Чая нет, уж извини, но при желании можем куда-нибудь заскочить.

Термос остался на Олбери-стрит, в числе тех вещей, которые она забыла прихватить из дома, когда вернулась туда в отсутствие Мэтью.

– Спасибо, – сказал Страйк, хотя и без особого энтузиазма.

А сам подумал: не может ли очередное появление печенья на фоне его добровольной диеты считаться обычной прихотью, еще одним доказательством беременности его договорного партнера?

У Робин в кармане зазвонил телефон. Она не шелохнулась. За это утро ей уже дважды поступали звонки с одного и того же неизвестного номера, и она опасалась, как бы это не оказался Мэтью, который, обнаружив, что его номер заблокирован, позаимствовал чужой мобильник.

– Не будешь отвечать? – спросил Страйк, глядя на ее застывший бледный профиль.

– Мм… я же за рулем.

– Хочешь – давай я отвечу.

– Нет, – отрезала она чуть быстрее, чем нужно.

Гудки умолкли, но тут же возобновились. Вконец уверившись, что это Мэтью, Робин достала телефон из кармана жакета и сказала:

– Догадываюсь, кто это, и сейчас разговаривать не собираюсь. Когда гудки прекратятся, отключи, пожалуйста, звук.

Страйк взял ее мобильник.

– Звонок переведен с нашего офисного номера. Я включу громкую связь, – из лучших побуждений предложил он.

Поскольку в допотопном «лендровере» не было даже работающей печки, не то что устройства «блютус», так он и поступил, а потом приблизил мобильник к губам Робин, чтобы ее было слышно сквозь дребезг и рычание продуваемого насквозь автомобиля.

– Алло, это Робин. С кем я говорю?

– Робин? То есть Венеция? – зазвучал голос с валлийским акцентом.

– Это вы, мистер Уинн? – Робин не отрывала глаз от дороги; телефон по-прежнему держал Страйк.

– Ах ты, мерзавка, стерва, гадина!

Робин и Страйк недоуменно переглянулись. Куда делся елейный, похотливый Уинн, мастер очаровывать и производить впечатление?

– Получила, что хотела, так ведь, а? Шастала взад-вперед по коридору, выставляла титьки повсюду, где на них есть спрос. «Ой, мистер Уинн! – Он копировал ее так, как это делал Мэтью: дурашливым, визгливым голосом. – Ой, подскажите, мистер Уинн, чем мне заняться, благотворительностью или политикой, дайте-ка я наклонюсь над столом пониже, мистер Уинн». Скольких же мужиков ты окрутила и на что готова…

– Вы хотите мне что-нибудь сообщить, мистер Уинн? – Робин повысила голос, перекрикивая это ерничество. – Если вы позвонили, чтобы браниться…

– О, я хочу до черта всего сообщить, просто до черта! – гаркнул Уинн. – Ты еще поплатишься, Эллакотт, за все, что со мной сотворила, поплатишься за вред, причиненный нам с женой, и так просто не соскочишь, ты в этом офисе нарушила закон, и я тебя засужу, понятно? – Он едва не бился в истерике. – Посмотрим, как твои уловки подействует на судью, посмотрим! Глубокий вырез… «О, мне кажется, здесь слишком жарко…»

Пределы видимости Робин ограничил какой-то бледный туман, отчего бегущая впереди дорога сузилась до тоннеля.

– НЕТ! – выкрикнула Робин, вскинув ладони и обрушив их обратно на руль; у нее дрожали руки. Это «нет», уже брошенное мужу, несло в себе такую силу и ярость, что точно так же остановило и Герайнта Уинна. – Никто вас не заставлял гладить меня по волосам, по спине и глазеть на мою грудь, мистер Уинн, к этому я не стремилась, хотя уверена, что вы кайфуете, думая, что именно ради этого…

– Робин! – одернул Страйк, но она обратила на него не больше внимания, чем на скрип изношенных тормозных колодок, и точно так же не обратила внимания на внезапно перебившего ее Уинна:

– Кто это там? Страйк, что ли?

– …вы негодяй, мистер Уинн, негодяй и расхититель, запускающий лапу в благотворительный фонд, но теперь я вывела вас на чистую воду, а еще я не премину сообщить миру, что на фоне портретов своей покойной дочери вы лапаете молодых женщин…

– Как ты смеешь! – задохнулся Уинн. – Это неслыханно… как ты смеешь оскорблять память Рианнон… я этого так не оставлю, и семья Сэмюеля Мурапе…

– Да пошел ты со своими угрозами! – взорвалась Робин. – Извращенец, вор!..

– Если у вас заготовлены еще какие-нибудь соображения, мистер Уинн, рекомендую изложить их в письменном виде! – прокричал в трубку Страйк, пока Робин, плохо понимая, что делает, продолжала клеймить Герайнта.

Прервав разговор движением пальца, Страйк схватил руль, поскольку Робин всплескивала руками и жестикулировала.

– Да твою мать, съезжай с дороги! – приказал он. – Давай на обочину!

Робин на автомате выполнила это распоряжение. Адреналин дезориентировал ее не хуже алкоголя, и, когда «лендровер» резко остановился, она рывком освободилась от ремня безопасности и выскочила на утрамбованную землю. Мимо со свистом пролетали автомобили. Плохо соображая, что делает, Робин неверным шагом, со слезами ярости поспешила прочь от «лендровера» и от подступающего психоза: ведь она только что безвозвратно испортила отношения с человеком, который, вероятно, еще мог ей пригодиться, который в открытую грозил отомстить, который, вполне возможно, и нанял Паттерсона…

– Робин!

Теперь, подумала она, Страйк тоже сочтет ее скандалисткой, конченой психопаткой, какую вообще нельзя подпускать к такого рода делам, – вот, пустилась наутек, когда запахло жареным. Резко обернувшись к боссу, ковыляющему за ней по обочине, она небрежно вытерла лицо рукавом и сказала, пока он не начал ее отчитывать:

– Я знаю, до этого нельзя опускаться, я знаю, что провалила все дело, извини.

Но его ответ был заглушен звоном у нее в ушах, и Робин охватила паника, будто только и ожидавшая, чтобы она остановилась. Пошатнувшись от головокружения, не в силах упорядочить свои мысли, она рухнула на обочину; сухая щетина травы впивалась в кожу сквозь джинсы, а Робин с закрытыми глазами обхватила голову и пыталась дышать ровнее, чтобы прийти в норму; мимо по-прежнему неслись автомобили.

Сколько минуло времени, она не поняла: то ли одна минута, то ли десять, но пульс наконец-то замедлился, мысли стали приходить в порядок, и паника начала отступать. Робин всегда делала вид, будто контролирует свое поведение, но теперь все покатилось к чертям.

До нее донесся запах сигаретного дыма. Открыв глаза, она увидела справа от себя ботинки Страйка. Он тоже сидел на земле.

– Давно у тебя панические атаки? – как ни в чем не бывало спросил он.

Похоже, утаивать не имело смысла.

– С год, – выдавила она.

– За консультацией обращалась?

– Да, какое-то время даже лечилась. Теперь делаю упражнения когнитивно-поведенческой терапии.

– Точно делаешь? – мягко спросил Страйк. – Просто я неделю назад купил вегетарианский бекон, но он не ведет к снижению веса, поскольку тухнет себе в холодильнике.

Робин засмеялась и не могла остановиться. Из глаз опять полились слезы. Страйк наблюдал за ней без осуждения, покуривая сигарету.

– От случая к случаю, – призналась Робин, кое-как промокая лицо.

– Не хочешь ничего мне рассказать, коль скоро мы влезли в эту тему? – спросил Страйк.

Он чувствовал, что лучше услышать самое плохое сейчас, прежде чем давать советы насчет ее душевного состояния, но Робин, похоже, растерялась.

– Какие-нибудь другие проблемы со здоровьем, которые могут повлиять на твою работоспособность? – подсказал он.

– Например?

Страйк задумался, не будет ли заданный в лоб вопрос нарушением трудового права.

– Я подумал, – сказал он, – что ты, вероятно, э-э, беременна.

Робин засмеялась:

– О господи, что за нелепость!

– Ну так как?

– Нет, – покачав головой, сказала она, – я не беременна.

Страйк вдруг заметил, что на руке у нее нет колец – ни обручального, ни помолвочного. Он так привык, что Робин обходится без них, выступая в роли какой-нибудь Венеции Холл или Бобби Канлифф, что ему и в голову не пришло искать объяснение этому факту, и тем не менее он не хотел спрашивать напрямую, чтобы не нарушать корпоративную этику.

– Мы с Мэтью разбежались. – Робин хмуро смотрела на проезжающий мимо транспорт, силясь не заплакать. – Неделю назад.

– Фу черт! – вырвалось у Страйка. – Извини.

Но его озабоченное лицо совершенно не отражало истинных чувств. Мрачность его развеялась настолько быстро, что это слегка смахивало на переход от трезвости к приятному хмельку после третьей пинты пива. Запахи резины, пыли и жухлой травы вернули его на автомобильную стоянку, где случился нечаянный поцелуй, и Страйк опять затянулся сигаретой, чтобы только не выдать себя с головой.

– Я знаю, что не должна была так разговаривать с Герайнтом Уинном, – сказала Робин, и у нее опять потекли слезы. – Не надо было упоминать Рианнон, но я сорвалась… а все потому, что мужики, чертовы мужики вечно судят по себе, чтоб им провалиться!

– Что там Мэтт?..

– Он трахается с Сарой Шедлок, – в ярости выпалила Робин. – С невестой своего лучшего друга. Она потеряла в нашей постели серьгу, а я… какой все-таки подлец!

Сдержаться не получилось: она закрыла лицо руками и, чувствуя, что терять больше нечего, разревелась по-настоящему, поскольку до предела опозорилась в глазах Страйка и замарала старательно оберегаемый кусок своей жизни. Вот бы позлорадствовал Мэтью, увидев, как она распустила нюни на обочине шоссе и тем самым подтвердила его правоту: мол, работа эта не по ней; Робин чувствовала, что ее никогда не отпустит прошлое, потому как уже дважды ей случилось оказаться не в том месте, не в то время и не с теми мужчинами.

Ей на плечи опустился какой-то груз. Ее обнял Страйк. Это успокаивало, но в то же время не предвещало ничего хорошего, ведь раньше он никогда так не делал, и она могла поручиться, что сейчас он объявит о ее непригодности к следственной работе, об отстранении от нынешних дел и о возвращении в Лондон.

– Где ты все это время жила?

– У Ванессы на диване. – Робин отчаянно терла нос и глаза: джинсы уже промокли на коленях от соплей и слез. – Но теперь я нашла жилье.

– Где?

– В Килберне, комната на несколько человек.

– Черт тебя подери, Робин! – вырвалось у Страйка. – Почему ты молчала? У Ника и Илсы есть свободная комната, они будут только рады…

– Я не могу садиться на шею твоим друзьям, – невнятно пробормотала Робин.

– Ну зачем же сразу на шею? – возразил Страйк. Зажав в зубах сигарету, он свободной рукой шарил по карманам. – Ты им нравишься и вполне могла бы у них перекантоваться, пока… ага. Знал, что она где-то тут. Правда, мятая, но ты не думай, я ею не пользовался, короче…

Робин взяла салфетку и как следует высморкалась, не оставив на ней сухого места.

– Послушай… – начал Страйк, но Робин сразу перебила:

– Только не советуй мне уйти в отпуск. Пожалуйста, не надо, я в состоянии работать, у меня сто лет не было панических атак, до сегодняшнего дня мне…

– Можешь хотя бы дослушать?

– Хорошо, прости, – всхлипнула она, сжимая в кулаке промокшую салфетку. – Говори.

– После того как я подорвался на мине, со мной происходило то же самое, как только я оказывался в автомобиле: паника, холодный пот, удушье. Было время – я мог отдать все на свете, лишь бы не садиться за руль. Честно говоря, у меня до сих пор с этим некоторые проблемы.

– Я не знала, – пробормотала Робин. – По тебе не скажешь.

– Ну-ну. Зато ты – лучший водитель из всех, мне известных. Видела бы ты меня рядом с моей сестрицей. Дело в том, Робин… ладно, не важно.

За брошенным «лендровером» остановился дорожный патруль. Полицейских явно озадачило, что участники дорожного движения сидят на обочине, метрах в пятидесяти от своего кое-как припаркованного транспортного средства, и, судя по всему, ничуть не обеспокоены его судьбой.

– Вижу, вы не слишком торопитесь вызывать подмогу? – саркастически произнес более осанистый из двоих.

У него была развязная манера записного остряка.

Страйк снял руку с плеча Робин, и оба встали (Страйк – неуклюже).

– Укачало ее, – вежливо начал Страйк, обращаясь к патрульному. – Вы остерегитесь: как бы ей на вас не блевануть.

Они вернулись в машину. Напарник первого патрульного разглядывал на древнем «лендровере» наклейку об уплате дорожного налога.

– Нечасто увидишь на дорогах такой антиквариат, – прокомментировал он.

– Пока ни разу меня не подвел, – сказала Робин.

– Уверена, что можешь вести машину? – шепнул Страйк, когда она поворачивала ключ зажигания. – Можем изобразить, что тебе все еще дурно.

– Я в порядке.

И на сей раз это было правдой. Он назвал ее лучшим водителем из всех, ему известных; эта похвала, пусть сдержанная, вернула ей часть самоуважения, и она плавно вырулила на проезжую часть.

Последовало долгое молчание. Страйк решил, что дальнейшее обсуждение душевного здоровья Робин лучше отложить.

– Под конец разговора Уинн назвал какое-то имя, – сказал он вслух, доставая блокнот. – Ты уловила?

– Нет, – смутилась Робин.

– Сэмюель, что ли? – сделал пометку Страйк. – Мердок? Мэтлок?

– Я не расслышала.

– Это ерунда, – подбодрил Страйк. – Он мог и вовсе ничего не выболтать, если бы ты на него не наорала. Только не подумай, что я рекомендую и впредь называть фигурантов извращенцами и ворами.

Он развернулся, потянувшись к пакету на заднем сиденье.

– Печеньица не желаете?

62

Но я не хочу быть свидетелем твоего поражения, Ребекка! Генрик Ибсен. Росмерсхольм
К их приезду парковка ипподрома «Ньюбери» была уже забита до отказа. Зрители, направляющиеся ко входу под козырьком, были в большинстве своем одеты непринужденно – в джинсах, в жакетах, как и Робин со Страйком, но кое-где мелькали костюмы, летящие шелковые платья, короткие стеганые куртки, твидовые шляпы и вельветовые брюки всех оттенков лиловато-коричневого и горчичного цветов, отчего Робин вспомнила Торквила.

Углубившись каждый в свои мысли, они встали в очередь за билетами. Робин боялась даже думать, что начнется, когда они дойдут до бара «Лукавая кобыла», где работала Тиган Бутчер. Разговор о душевном здоровье явно был далек от завершения, и Робин подозревала, что Страйк просто хочет дать ей время успокоиться, прежде чем требовать ее возвращения к бумажной работе в офисе.

На самом деле мысли Страйка в это время работали совсем в другом направлении. Из-под козырька, где толпилась очередь за билетами, виднелись белые перила, а изобилие твида и вельвета напомнило о последнем посещении рысистых бегов. Он не особенно интересовался бегами. Дядя Тед – единственная постоянная в его жизни фигура, хоть как-то тянущая на роль отца, – увлекался футболом и парусным спортом, и хотя двое-трое армейских приятелей Страйка охотно делали ставки на лошадей, сам он так и не проникся этим удовольствием.

Впрочем, три года назад он побывал на дерби в Эпсоне с Шарлоттой и двумя ее любимыми братьями. Как и Страйк, Шарлотта выросла в разобщенной, недружной семье, но все же настояла на том, чтобы принять приглашение Валентайна и Саши, хотя Страйк даже не пытался изобразить интерес к скачкам, да и с большой прохладцей относился к обоим этим хлыщам, считавшим его необъяснимой прихотью сестры.

В то время он был на мели: на нищенские средства создавал агентство и одновременно отбивался от наседавших на него адвокатов своего биологического отца, у которого не от хорошей жизни взял небольшой заем, когда ему отказали все банки, объясняя это повышенным риском. При всем том Шарлотта разозлилась, когда он, потеряв пять фунтов, поставленных на фаворита, воздержался от новой ставки. Впрочем, она не стала обзывать его пуританином, ханжой, плебеем и скупердяем, как делала прежде, когда он отказывался подражать ее знакомцам, безрассудно и кичливо бросавшим деньги на ветер. Подначиваемая своими братьями, она сама повышала и повышала ставки, в конце концов выиграла две с половиной тысячи фунтов и настояла, чтобы они все вместе отправились пить шампанское; в павильоне ей вслед оборачивались многие, привлеченные редкой красотой и темпераментом.

Пока они с Робин шли по щебню главной дороги, тянувшейся прямо от беговой дорожки за возвышающимися трибунами, вдоль кофеен, прилавков с сидром и фургонов с мороженым, мимо раздевалок жокеев и бара для тренеров и владельцев лошадей, Страйк думал о Шарлотте, о выигранных и потерянных ставках… но голос Робин вернул его в настоящее:

– Похоже, нам сюда.

На вывеске была изображена голова темной подмигивающей кобылы с удилами, перекинутыми через кирпичную стенку. В уличной зоне было многолюдно. Среди гула разговоров и общего смеха сдвигались пластиковые бокалы с шампанским. Бар «Лукавая кобыла» выходил на поле, где вскоре ожидалась проводка лошадей, привлекавшая все больше зрителей.

– Быстро занимай тот высокий стол, – приказал Страйк, – а я возьму нам выпить и скажу Тиган, что мы здесь.

Он исчез в здании, не спросив, что ей заказать.

Робин уселась за высокий стол с металлическими барными стульями, которые, как она знала, предпочитает Страйк, поскольку для его протезированной ноги они были гораздо удобнее низких плетеных диванов. Вся уличная зона находилась под большим полиуретановым тентом для защиты жаждущих от гипотетического дождя. Сегодня на небе не появилось ни облачка, было тепло, легкий бриз слегка шевелил листья фигурно подстриженных растений у входа в бар. Ясный выдастся вечер, хорошо будет копать в ложбине у Стеда-коттеджа, думала Робин, предполагая, что Страйк вряд ли откажется от поисков только из-за ее неуравновешенности и лишних эмоций. От этой мысли внутри ее еще больше похолодело; она схватила списки участников бегов, которые выдавались вместе с картонными входными билетами, и оторвалась от чтения только тогда, когда перед ней поставили маленькую бутылку шампанского «Moёt & Chandon», а Страйк уселся за стол с пинтой биттера.

– «Дум-бар», бочковый, – весело сказал он, слегка наклоняя стакан в ее сторону, прежде чем отпить.

А Робин тупо уставилась на бутылочку шампанского, которая напоминала ей флакон с жидким мылом.

– Это по какому поводу?

– Празднуем. – Страйк сделал изрядный глоток из своего стакана. – Я знаю, так говорить не полагается, – сказал он, лазая по карманам в поиске сигарет, – но хорошо, что ты от него отделалась. Спать с невестой своего друга на супружеском ложе? Он заслужил всего, что его ждет.

– Мне нельзя пить. Я за рулем.

– С меня содрали двадцать пять фунтов, так что хотя бы отпей чисто символически.

– Двадцать пять фунтов – вот за это? – поразилась Робин и, воспользовавшись тем, что Страйк прикуривает сигарету, украдкой вытерла вновь набежавшие слезы.

– Скажи мне вот что, – сказал Страйк и помахал спичкой, чтобы потушить огонек. – Ты когда-нибудь задумываешься, в каком направлении движется агентство?

– Что ты имеешь в виду? – Робин явно встревожилась.

– В день открытия Олимпиады мой зять учинил мне допрос с пристрастием, – сказал Страйк. – Разглагольствовал о достижении того рубежа, за которым мне больше не придется топтать улицы.

– Но ты же так не захочешь, верно?.. Погоди, – занервничала Робин. – Ты что, собираешься меня сослать в офис, к письменному столу, чтобы я отвечала на телефонные звонки?

– Нет, – ответил Страйк, отгоняя от нее клубы дыма. – Я просто хотел узнать, думаешь ли ты в принципе о будущем.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – еще больше встревожилась Робин. – Чтобы занялась элементар…

– Да нет же, Эллакотт, черт возьми. Я просто спрашиваю, задумываешься ли ты о будущем, вот и все.

Он наблюдал, как Робин откупоривает маленькую бутылку.

– Конечно задумываюсь, – неуверенно сказала она. – Надеюсь, мы сможем слегка оздоровить баланс, чтобы не высчитывать гроши, но я люблю, – дрогнувшим голосом выговорила она, – свою работу, и ты это прекрасно знаешь. Мне больше ничего не нужно. Выполнять свои обязанности, двигаться вперед… и, быть может, сделать агентство лучшим в Лондоне.

Ухмыляясь, Страйк чокнулся своим пивным стаканом о ее шампанское:

– Тогда имей в виду: помыслы у нас абсолютно одинаковы, а пока я буду тебе излагать следующую мысль, вполне можешь чуток выпить, идет? Тиган сумеет вырваться только минут через сорок, а потом надо будет как-то убить время до вечерней поездки к ложбине.

Прежде чем договорить, Страйк проследил, чтобы она сделала глоток шампанского.

– Напускать на себя бодрый вид вопреки всему – это непродуктивно.

– Ну, здесь ты ошибаешься, – возразила ему Робин. Пузырьки шампанского лопались у нее на языке и вроде как придавали ей смелости, хотя еще не ударили в голову. – Иногда, напуская на себя бодрый вид, ты реально себя подстегиваешь. Бывает, налепишь смелое лицо и шагаешь навстречу миру, а через некоторое время даже играть больше не приходится – это ты и есть. Надумай я ждать от себя готовности выйти из дому… ну, ты понимаешь… меня бы сейчас тут не было. Нет, мне требовалось выползти на свет до наступления внутренней готовности… А иначе я до сих пор торчала бы в четырех стенах. И между прочим, – она посмотрела ему в лицо своими красными, опухшими глазами, – я работаю с тобой два года, и – мы оба это знаем – любой врач велел бы тебе больше полеживать, подняв ногу вверх, а ты вкалываешь как проклятый.

– И что в итоге? – рассудительно спросил Страйк. – На неделю вышел из строя, а подколенное сухожилие вопит о пощаде каждый раз, когда делаю больше сотни шагов. Хочешь проводить параллели – пожалуйста. Я на диете, выполняю упражнения на растяжку…

– А вегетарианский бекон, который тухнет в холодильнике?

– Тухнет? Эта еда, как промышленная резина, меня переживет. Послушай, – он не хотел сбиваться с мысли, – будет просто чудом, если после прошлогодних событий тебя не настигнет отсроченное воздействие. – Его глаза остановились на кончике выглядывающего из-под ее манжеты багрового шрама. – Ничто в твоем прошлом не мешает тебе делать эту работу, но если ты намерена продолжать, то должна позаботиться о себе. Надумаешь взять отпуск…

– Этого я хочу меньше всего…

– Вопрос не в том, чего ты хочешь. Вопрос в том, что тебе необходимо.

– Рассказать тебе одну смешную штуку? – сказала Робин. То ли от большого глотка шампанского, то ли по другой причине, но ее настроение совершило потрясающий скачок вверх и сделало ее более разговорчивой. – Ты наверняка подумал, что на прошлой неделе у меня была уйма панических атак, скажешь, нет? Я пыталась найти жилье, смотрела квартиры, моталась по всему Лондону, куча людей неожиданно подходили ко мне сзади, а это основной спусковой крючок, – объяснила она, – когда кто-то незаметно подкрадывается сзади.

– Тебе не кажется, что для таких объяснений надо пригласить Фрейда?

– Но я была в полном порядке, – сказала Робин. – Наверно, потому, что мне не приходилось…

Она вдруг осеклась, но Страйк уже понял, о чем пойдет речь, и наудачу подытожил:

– Если дома все хреново, эта работа становится практически невозможной. По себе знаю. У меня такое бывало.

Вздохнув с облегчением оттого, что ее поняли, Робин отпила еще шампанского и уточнила:

– Думаю, мне было хуже: приходилось скрывать, что происходит, упражнения выполнять тайком, поскольку при малейших признаках моего неважного самочувствия Мэтью начинал орать, почему я не отказываюсь от этой работы. Сегодня утром я подумала, что это он до меня дозванивается, потому и не взяла трубку. А когда Уинн стал поливать меня грязью – ну да, возникло такое чувство, будто я ответила именно на звонок мужа. И Уинн мог бы даже не говорить, что я ходячая пара титек, взбалмошная дуреха, которая не осознает, что это ее единственный достойный атрибут.

«Мэтью тебе уже нечто подобное говорил, так ведь?» – подумал Страйк, рисуя в своем воображении несколько карательных мер, которые, по его мнению, пошли бы только на пользу ее муженьку. Медленно и осторожно он сказал:

– То, что ты женщина… Когда ты одна на задании, я действительно беспокоюсь о тебе больше, чем о любом из мужиков. Выслушай меня, – твердо сказал он, когда она в панике открыла рот. – Между нами не должно быть недомолвок. Просто послушай, ладно? Ты, рассчитывая только на свой ум и полученное обучение, два раза избежала верной смерти. Черт, готов поспорить на что угодно: Мэтью до таких подвигов очень далеко. Но третьего раза я не хочу, Робин, потому что удача может тебе изменить.

– Фактически ты приказываешь мне вернуться к офисной работе…

– Можно, я закончу? – сказал от твердо. – Я не хочу тебя потерять, поскольку ты – лучшее, что у меня есть. В каждом нашем совместном деле ты откапывала доказательства, которые я бы упустил, ты находила подход к людям, которых я нипочем не сумел бы разговорить. Мы достигли нынешнего положения в значительной степени благодаря тебе. Но в стычках с подонками, склонными к насилию, обстоятельства всегда будут против тебя, а отвечать придется мне. Я – старший партнер, на меня можно подать в суд…

– Ты беспокоишься, что я подам в суд?..

– Нет, Робин, – резко сказал он, – я беспокоюсь, что ты когда-нибудь откинешь концы и мне придется с этим жить все оставшиеся годы.

Сделав еще глоток «Дум-бара», он продолжил:

– Отпуская тебя на дело, я должен знать, что ты душевно здорова. Сейчас мне от тебя нужна железная гарантия, что в самое ближайшее время ты займешься своими паническими атаками: в противном случае последствия ударят не по тебе одной.

– Ну ладно, – пробормотала Робин и, когда Страйк приподнял брови, добавила: – Даю слово. Я сделаю все, что полагается. Непременно.

Толпа вокруг загона прибывала. Вероятно, всем хотелось видеть, как поведут участников следующего забега.

– Как у тебя дела с Лорелеей? – спросила Робин. – Она мне нравится.

– Тогда, боюсь, у меня для тебя плохие новости, потому как в прошлые выходные разбежались не только вы с Мэтью.

– О черт. Прости. – Робин скрыла свое смущение, отпив еще шампанского.

– Для девушки, которая отказывалась от шампанского, ты с ним расправляешься довольно шустро, – посмеиваясь, сказал Страйк.

– Вроде я не говорила?.. – припомнила кое-что Робин и подняла свою маленькую бутылочку. – Я знаю, где раньше видела название «Blanc de Blancs», и отнюдь не на бутылке… но это не касается нашего расследования.

– Продолжай.

– В отеле «Le Manoir aux Quat’Saisons» есть номер люкс под таким названием, – сказала Робин. – Понимаешь, основатель этого отеля – шеф-повар Раймон Блан. Получается игра слов: «Blanc de Blanc»… пишется без буквы «s» на конце, но она в любом случае не читается…

– Это там вы отмечали свою годовщину?

– Да. Хотя и не в номере «Blanc de Blanc». Люкс нам не по карману, – сказала Робин. – Помню, что я проходила мимо этой таблички. Но да… именно там мы и отпраздновали нашу «бумажную свадьбу». Бумажную, – со вздохом повторила она, – а ведь некоторые доживают до платиновой.

Теперь работники конюшни, девушки и парни, начали проводку в паддок семерых нервно гарцующих шелковистых скаковых лошадей, оседланных похожими на обезьянок всадниками в жокейской форме. Страйк и Робин оказались среди тех немногих, кто не вытягивал шею, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Не дав себе времени усомниться в правильности того, что она делает, Робин перешла на предмет, который более всего бередил ей душу.

– Это ты с Шарлоттой разговаривал, когда я тебя увидела на паралимпийском приеме?

– Да, – ответил Страйк.

Он бросил на нее беглый взгляд. Робин и прежде с досадой отмечала, как легко он читает ее мысли.

– Шарлотта непричастна к нашему разрыву с Лорелеей. Она теперь замужем.

– Мы с Мэтью тоже были женаты, – напомнила Робин, делая еще глоток шампанского. – Однако Сару Шедлок это не остановило.

– Ну, я же не Сара Шедлок.

– Это точно. Если бы ты меня так же дико раздражал, я бы с тобой не работала.

– Давай внеси это в следующий анализ удовлетворенности персонала. «Раздражает менее, чем подстилка моего мужа». А я в рамочке вывешу.

Робин засмеялась.

– Ты знаешь, мне и самому приходила в голову идея насчет «Blanc de Blancs», – сказал Страйк. – Я в очередной раз прошелся по списку текущих дел Чизуэлла, чтобы исключить лишние направления и обосновать одну версию.

– Какую версию? – встрепенулась Робин, и Страйк про себя отметил, что интерес его напарницы к расследованию ничуть не угас даже после нескольких глотков шампанского, крушения брака и вынужденного переезда невесть куда.

– Помнишь, я говорил, что за делом Чизуэлла мне видится нечто значительное, фундаментальное? До чего мы еще не докопались?

– Да, – сказала Робин, – ты говорил, что у этого дела буквально торчат уши.

– Хорошо, что помнишь. Поэтому кое-что из сказанного Рафаэлем…

– Ну вот, у меня как раз перерыв, – произнес за их спинами нервный женский голос.

63

Это ведь чисто личное дело. Нет никакой необходимости благовестить об этом повсюду. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
У Тиган Бутчер, невысокой, конопатой крепышки, зачесанные назад темные волосы были собраны в пучок. Под буфетчицкой униформой, которую составляли щегольской фартучек, серый галстук и черная рубашка с вышивкой в виде жокея на белой лошади, в ней угадывалась деревенская девушка, привычная к заляпанным грязью резиновым сапогам. Она принесла себе кофе с молоком, чтобы прихлебывать во время разговора.

– Ой… большое вам спасибо, – растрогалась она, когда знаменитый детектив оказал ей такое внимание – принес для нее стул.

– Нет проблем, – сказал Страйк. – Это моя напарница, Робин Эллакотт.

– Ага, это вы мне звонили, да? – уточнила Тиган, которая при своем небольшом росточке с трудом забралась на высокий барный стул. Вид у нее был одновременно взволнованный и испуганный.

– Я знаю, у тебя мало времени, Тиган, – сказал Страйк, – так что давай сразу к делу, не возражаешь?

– Нет. То есть да. Хорошо. Давайте.

– Сколько времени ты служила у Джаспера и Кинвары Чизл?

– Я еще в школу ходила, сперва неполный день у них подрабатывала, так что в общей сложности… года два с половиной, да.

– Тебе хорошо у них работалось?

– Нормально, – осторожно сказала Тиган.

– И как тебе господин министр?