Вивиан ненавидит, когда ее игнорируют, но и я не могу рассказать, чем занималась.

Абрахам в своих записях упоминал благотворительный фонд «Белая роза», основанный Джошем в конце семидесятых. Я поискал в Сети, и оказалось, что информация верная: такая неправительственная организация действительно существовала, основной ее деятельностью была помощь жертвам домашнего насилия. Возможно, выбор этого направления и был главной подсказкой для понимания всей этой ситуации. Джош считал себя виновником или как минимум причиной ряда событий, которые привели к гибели Симоны. И хотя обстоятельства и некоторые детали оставались неясными, мне хотелось понять: он когда-нибудь вообще сомневался в том, что мог ее убить? Он ждал, что я подтвержу его виновность или, наоборот, опровергну?

– Не желаю с тобой разговаривать.

А еще я не мог с уверенностью сказать, что Джош реально был под гипнозом. Он мог и притвориться, будто вошел в транс. Да, чтобы разыгрывать свою игру во время сеанса гипноза, пациент должен быть очень талантливым, но такое все же возможно. Видео– и аудиозаписи сеансов остались у Джоша, так что у меня не было возможности их изучить. У меня сохранились только мои записи, а этого было недостаточно.



Она застывает, и я понимаю, что зашла слишком далеко.

Я вспомнил, что Джош упоминал женщину по имени Элизабет Грегори, которая устроила Абрахаму приглашение на работу во Франции. Теперь, когда и Джош, и Абрахам умерли, она могла оказаться единственной ниточкой, способной привести меня к разгадке дела. Я написал по электронной почте своему бывшему коллеге Томасу Харли, который теперь преподавал в Принстонском университете.

– Удивлена, что с таким поведением, как описал директор, у тебя вообще есть друзья. Но мы-то обе знаем: долго это не продлится.

– Серьезно? Обязательно было это говорить? Спорим, ты в восторге, что наконец-то заставила меня пойти к психологу? Может быть, во время разговоров с ней мне удастся рассказать, какая из тебя дерьмовая родительница.

Дорогой Том!
Надеюсь, у Вас все в порядке.
Я проводил сеанс терапии с одним пациентом и наткнулся на интересную историю, которая произошла в Принстоне в начале семидесятых. Не буду нагружать Вас подробностями, скажу только, что в ней участвовали два молодых человека, оба в то время студенты. Одного звали Джошуа Флейшер, он изучал английскую литературу, второго – Абрахам Хэйл, изучал философию. Также мне известно, что они на последнем курсе вместе снимали жилье, а Хэйл был протеже Элизабет Грегори, владелицы небольшого бюро переводов. Не могли бы Вы оказать мне услугу и связать с кем-нибудь, кто сможет сообщить дополнительную информацию об этих студентах и миссис Грегори?
С наилучшими пожеланиями,
Джеймс.


– Ты только что заработала себе лишнюю неделю без поездок к отцу.

И вечером того же дня получил ответ:

– Ты не имеешь права не позволять мне навещать папу!

Дорогой Джеймс!
Был рад получить Ваше письмо. Наверное, уже шесть месяцев прошло с тех пор, как я имел удовольствие беседовать с Вами. Я собирался в Цюрих на конференцию, но моя Эми заболела, а я не хотел оставлять ее одну. Она сейчас рядом и передает Вам привет. Не знаю, в курсе ли Вы, но я оставил должность в университете четыре месяца назад. Сейчас я работаю в исследовательском отделении «Сименса». Я всегда завидовал нашим коллегам-ученым из альтернативой академии и обрадовался, когда нашел что-то подобное для себя.
Обещаю связаться с советом и разузнать о Флейшере и Хэйле. Возможно, они учились в одно время с кем-нибудь из сегодняшних профессоров.
Элизабет Грегори я хорошо помню. Она на пенсии, но, насколько мне известно, живет по-прежнему в округе Мерсер. Если хотите, могу достать ее адрес.
Искренне Ваш,
Том.


– Имею и буду его использовать, чтобы научить тебя хорошим манерам.

Я устремляюсь к лестнице.

Я поблагодарил Тома и попросил его по возможности быстрее прислать мне информацию о миссис Грегори. На следующий день получил ответ и написал письмо, в котором подробно изложил, о чем хотел бы с ней поговорить.

– Хочешь, чтобы мы были врагами, Саманта? Тебя саму это не порадует.



В пятницу до встречи с Мэллори я провел три сеанса терапии подряд. Закончив, отправил ассистента домой, а сам пошел пешком в кафе на Восьмидесятой улице. Снег перестал, но на город с ярко-синего неба опустился кусачий мороз, здания сверкали в лучах холодного солнца.

Я даже не оборачиваюсь. Когда открываю дверь в комнату, Элайджа сидит на подоконнике. Он поднимается, заметив мой внешний вид и выражение лица.

Я вошел в кафе, сел за стол и заказал кофе. Через пару минут появился Мэллори.

– Оставлю тебя одну.

– Зачем она так сказала? – возмущаюсь я.

– У тебя усталый вид. Все в порядке?

– Длинный выдался день на работе. А теперь рассказывай, что разузнал?

– Не знаю. – Он качает головой.

– Почему люди вообще так поступают? Это жестоко.

– У меня две новости. Первая: удалось понять, в чем наша проблема с той девушкой, с Симоной. Ее фамилия не Дюшан, а Майлло, по буквам: М-а-й-л-л-о с двумя «л». А еще у нее есть второе имя – Луиза. Так что полностью ее имя Симона Луиза Майлло. Очевидно, Лукас Дюшан официально так и не удочерил ни Симону, ни ее сестру Лауру. Они носили фамилию своего настоящего отца. То есть их все называли Дюшан, но по документам они были Майлло. И вторая новость. Да, среди пропавших есть Симона Луиза Майлло. Дело хранится в архиве французской полиции, датировано октябрем семьдесят шестого года. Мой человек в Париже в ближайшие день-два сообщит все подробности. Судя по всему, женщина, ей тогда было двадцать с чем-то лет, однажды вечером вышла из дома и больше не вернулась. Делом занимался детектив Марк Оливейра. Он умер в девяносто первом.

– Да.

– Понятно…

– Я действительно так ужасна? – Нижняя губа у меня трясется.

– Лаура Майлло после исчезновения сестры бросила университет и вернулась к родителям в Лион. Сейчас она ухаживает за своим приемным отцом Лукасом Дюшаном. Ему уже больше девяноста. Они живут там же. У мужика лет десять назад случился инсульт, и теперь он прикован к инвалидной коляске. Я пытался связаться с этой Лаурой, но она живет замкнуто. Думаю, у них и телефона дома нет. Но мой человек вышел на ее старинную подругу Клодетт Морэл и поговорил с ней. Похоже, она готова поболтать за определенное вознаграждение. Не знаю, насколько ей можно доверять, у нее, как я понял, проблемы с алкоголем, на вот – держи ее номер. Может, повезет.

Элайджа хмурит брови.

– Спасибо, завтра же ей позвоню.

– Без папы у меня никого не остается. Я совсем одна.

Кен отпил кофе.

Призрак поворачивается к окну и не отвечает. А мне просто нужно, чтобы кто-нибудь сейчас пожалел меня, был добр. Я достигла своего предела.

– Послушай, я больше чем уверен, что в дневниках Хэйла есть ответы на все твои вопросы. Парень уже был нестабильным и жестоким тогда, в Париже, и двадцать лет спустя совершил второе преступление с подобным же почерком. Он, вероятно, убил Симону и убежал. На следующий день вернулся в квартиру на Рю-де-Ром, пока Флейшер спал, забрал ее тело, сумел каким-то образом избавиться от него и замести следы. Он вернулся в Штаты, сменил имя, но со временем окончательно свихнулся и убил проститутку.

– Забудь. Ты тоже меня терпеть не можешь, – говорю я, скидывая с ног грязные ботинки.

Я устал, меня клонило в сон, поэтому я жестом подозвал официанта и заказал эспрессо.

Он все так же смотрит в окно.

– Без обид, Кен, но я в эту историю не верю.

– Я просто вспомнил, что когда-то у нас с Эбигейл был очень похожий разговор.

– Что ты имеешь в виду?

– Правда? – Его слова меня удивили. – О чем?

– Долгая история.

Это означает, что он расскажет ее? Я бы не отказалась сейчас послушать историю не из своей жизни.

– Почему Джош не рассказал о той сцене, которая произошла у них с Абрахамом в девяносто восьмом? Это очень важная информация, а он намеренно ее утаил. И полиция должна была проинформировать его о том, что Абрахам убил ту женщину, то есть он был способен убить и Симону тоже. И вот еще что: почему французская полиция не допросила ни Джошуа, ни Абрахама? Я не детектив, но мне ясно, что эти двое сразу после исчезновения Симоны должны были рассматриваться как лица, представляющие интерес для следствия или даже подозреваемые. И почему Лукас Дюшан не попытался с ними связаться?

– Не страшно.

Кен покачал головой:

Несколько секунд Элайджа сомневается. Потом оборачивается ко мне – лицо его осунулось.

– Может, он и пытался, но они к этому времени уже покинули Францию.

– Присядь.

– Брось, такой парень, как он…

– У меня джинсы грязные. – Опускаю взгляд на ноги. – Отвернись.

– Хорошо, полиция не тряхнула этих ребят. И что? Это тебе не кино. Если пропавший человек не дитя малое и если нет очевидных следов преступления, делается пара телефонных звонков, имя пропавшего заносят в базу данных, и на этом все. Даже в наше время все зависит от количества свободных копов и количества открытых дел у них на столе. Люди постоянно исчезают. Более девяноста процентов так называемых пропавших взрослых, и мужчин и женщин, в действительности исчезают по доброй воле, а потом через несколько недель, месяцев или даже лет вдруг возникают, прямо как черт из табакерки. К тому же в то время не было камер слежения, сотовых телефонов, которые можно было бы отследить, или кредитных карточек.

Мне плевать, что он мертв уже три сотни лет. Кроме Джексона, Элайджа – единственный «человек», который ведет себя почти как друг. Он тоже смотрит на мои ноги и, поняв, что я права, снова отворачивается к окну. Выскальзываю из одежды и натягиваю домашний костюм. Когда оглядываюсь на Элайджу, понимаю, что в стекле прекрасно видно мое отражение. Он смотрел? Я, скрестив ноги, сажусь на кровати.

– Верно, но семья Джоша была очень влиятельной, им не составляло труда выследить человека даже через несколько недель. И еще: Джош на какое-то время уезжал в Мексику. Боялся экстрадиции во Францию? С Америкой у них есть соглашение, а вот с Мексикой, насколько я знаю, нет. Лукас Дюшан – известный адвокат, он мог потянуть за любые ниточки. Он мог заставить французские власти делать свою работу.

– Можешь поворачиваться.

– Предположим. К чему ты клонишь?

Он собирает руки за спиной.

– Ты уже знаешь, что Эбигейл любила цветы рудбекии, Черноглазой Сьюзен. Она считала их даром Новой Англии, говорила, нам повезло, что здесь есть эти цветы. Она обычно собирала их поздним летом, а потом весь год я находил их зажатыми в книгах, дневниках и даже среди страниц моих бухгалтерских бумаг.

– Я считаю, что мы до сих пор не знаем, что случилось в ту ночь. Мы даже не знаем, жива Симона или нет. А история, рассказанная мне Джошем, про чемодан, который исчез на следующий день, вообще ни в какие ворота не лезет. В общем, я поеду во Францию и переговорю с этими женщинами, с Клодетт Морэл и сестрой Симоны Лаурой.

– Как мило. – Я укрываю одеялом ноги.

В кафе зашел мужчина в теплом пальто с поднятым воротником и сел за соседний с нашим столик. Когда мы встретились глазами, он подмигнул и улыбнулся.

Элайджа кивает.

– Я бы на твоем месте перестал тратить на это дело время и деньги, – сказал Мэллори. – Сомневаюсь, что они что-то знают. – Он положил на стол двадцатку и встал. – Угощаю. Я продолжу копать; если что понадобится, звони. Я на две недели уезжаю на Западное побережье.

– Кровать, на которой ты сидишь. Я сделал ее для Эбигейл, как и остальную мебель в комнате. Специально ездил в Ипсвич, чтобы спроектировать ее и порадовать сестру в шестнадцатый день рождения. Видела бы ты лицо Эбигейл, когда она только увидела мебель. Она гладила пальцами цветы и плакала.

– Спасибо тебе и удачи с диетой!

– Значит, это ты сделал секретный отсек в задней стенке шкафа? И потайную дверь в библиотеке? А тебе нравится все спрятанное, да?

На самом деле хотелось спросить другое: «Что ты пытался спрятать?» Но я понимала, Элайджа всегда остается тайной, даже без лишнего укрытия. Кажется, его впечатлила моя наблюдательность.

Глава шестнадцатая

– Письма, которые ты нашла, были любовными посланиями Эбигейл и молодого человека, с которым мы вместе росли. Он был на несколько лет ее старше – мой друг и соученик. Я всегда знал, что между ними что-то есть, но никогда этого не показывал. Не хотел ее смущать.

На выходных я завел блокнот и вписал в него все оставшиеся без ответов вопросы. Дважды перечитал дневники Абрахама и суммировал рапорты Мэллори.

Элайджа так уважал сестру, что мне становится неудобно за то, что я пыталась прочитать эти письма.

Один вопрос такой: был ли Абрахам уже в Париже глубоко нестабилен психически, как это описывал Джош, или его состояние ухудшилось за годы, которые он прожил в нужде и страхе, и его сердце было разбито после перенесенной трагедии? Или он писал в своих дневниках правду, и Джош действительно использовал свои деньги и влияние, чтобы подставить его и засадить в тюрьму для психически ненормальных? Если бы Абрахам попытался рассказать всю правду в полиции, ему бы не поверили.

– Однажды она призналась мне, что влюблена. Попросила тайно доставить ему письмо. Я согласился, он очень беспокоился за нее, так как знал, что родные заставляют его жениться на дочери губернатора. И если об этой любви узнают, им не дадут больше видеться. Или же благопристойность Эбигейл будет поставлена под сомнение. Вскоре я стал их прямой линией связи. – Он с ностальгией смотрит на шкаф. – Потайное отделение было сделано для того, чтобы сестра могла хранить там личные вещи.

Я залез в «Гугл» и нашел веб-сайт фонда «Белая роза». Судя по презентации, фонд существовал на средства, которые были завещаны отцом Джоша Салемом Х. Флейшером. И тут мое внимание привлек один момент. Джош рассказывал мне, что его родители погибли в автокатастрофе в июне семьдесят третьего. Но фонд был создан только через четыре года, в феврале семьдесят седьмого.

– Они остались вместе? – Слова Уильяма, прочитанные мной, были больше похожи на извинение.

– Нет, – отвечает Элайджа.

Я записал номер президента совета фонда, Лайонела Дж. Карпентера. После двух неудачных попыток ассистент все-таки соединил меня с ним. Я представился и сказал, что звоню от лица Джошуа Флейшера.

Я жду, но продолжения нет.

– Доктор Кобб, вы недавно разговаривали с Джошуа? Я имею в виду – лично? Когда это было?

– Да, мистер Карпентер, я гостил у него в Мэне несколько дней в октябре прошлого года.

– Спасибо, что рассказал. Когда я нашла письма, я понимала, что они особенные. Теперь знаю почему.

– Я не имел удовольствия видеть его более сорока лет или около того, – сообщил Карпентер и немало меня удивил. – Я по воле Джошуа руководил фондом со дня его основания, но связь мы не поддерживали… А пару недель назад позвонил адвокат Джошуа и сообщил о его смерти.

Лицо его смягчается.

– Увы, это правда. У него был лейкоз. Именно с этим связано то, что он обратился ко мне. Я психиатр, а мистер Флейшер был моим пациентом.

– Я не говорил о ней сотни лет. Это совсем не легко.

– Я слышал о вас, доктор Кобб. И кажется, недавно видел по телевизору. У вас вышла книга, не так ли?

– Понимаю. В моей жизни не прошли сотни лет, но я тоже не умею делиться личным. Друзья не задерживаются со мной надолго. А если задерживаются, то часто используют все сказанное против меня. Легче просто ничего не рассказывать.

– Да, все верно. Мистер Карпентер, я бы хотел задать вам один вопрос, если вы не возражаете. Фонд был основан Джошуа или его отцом?

– Мне претит мысль, что у нас может быть что-то общее. – Элайджа садится рядом со мной, и впервые за время нашего знакомства мне кажется, что он шутит.

Карпентер ответил не сразу.

– Да, это было бы ужасно.

– До определенной степени, – осторожно сказал он, – это была идея Джошуа. Но я бы не хотел обсуждать эту тему по телефону. Может быть, встретимся у меня в офисе сегодня в пять?

Уголки его рта слегка изгибаются, поднимаясь наверх.

– Да, конечно, спасибо, я приду.

– Ты улыбаешься? – спрашиваю я.



Карпентер оказался высоким, худым, изможденным мужчиной за шестьдесят.

– Совершенно точно нет. – Уголки поднимаются выше.

Он пригласил меня сесть, попросил ассистента принести нам кофе и сказал:

– Осторожней. Я так могу подумать, что нравлюсь тебе.

– Я начал работать в адвокатской фирме Салема в середине шестидесятых, за восемь лет до трагедии. После его смерти мы еще пять лет не меняли название «Флейшер и компаньоны». Но потом появились новые компаньоны, и название пришлось изменить. Сэл был выдающимся человеком, блестящий ум, его все любили. Тогда он участвовал во всех светских мероприятиях на Манхэттене. Он был близок с кланом Кеннеди и до самого конца поддерживал связь с Джеки.

– Тогда я обязательно подкину тебе очередную книгу.

– Мистер Карпентер, позвольте, я спрошу прямо: какими были отношения Джошуа с родителями?

– Или очередной камень, – усмехаюсь я.

Карпентер снял очки и начал протирать стекла носовым платком.

Улыбка Элайджи исчезает.

– Скажу честно: он был необычным подростком. Умен, все учителя сходились на том, что у него блестящий ум, но иногда он вел себя… странно. Бывали ситуации, когда Сэл вынужден был использовать свое влияние, чтобы избежать скандала. Конец шестидесятых – начало семидесятых – непростые времена. Молодые бунтовали, демонстрировали старшему поколению свою свободу, но с Джошем все было сложнее, чем проблемы с наркотиками или алкоголем или езда с превышением скорости. Наоборот, он был очень уравновешенным для своего возраста. Даже не курил, насколько я помню.

– И?..

– Не я бросил в окно тот камень.

Карпентер закончил протирать очки, снова их надел и отпил глоток кофе.

– Правда? – Я делаю паузу. – Ты знаешь, кто это был?

– Джошуа был красивым, богатым и хорошо образованным молодым человеком. Естественно, он нравился девушкам, – сказал Карпентер, и мне показалось, что ему вроде как неловко. – Насколько мне известно, девушек у него было много. Но что-то с ним все-таки было не так. Некоторые из его девушек открылись родителям, и кое-что вышло наружу. Похоже, у него были… необычные склонности. Например, одна девушка заявила, что у него наклонности садиста. Понятно, что Сэл никогда не делился со мной подробностями. В любом случае он был убежден, что всему виной была излишняя болтливость сына. Джош якобы не понимал, что его девушки не обладают таким же богатым воображением, как у него, и могли всерьез воспринять истории, которые он им рассказывал. Насколько я понимаю, это отец не позволил Джошуа поступать в Гарвард, и таким образом была нарушена семейная традиция. Сэл боялся, что пойдут разговоры в университете, где его имя было широко известно.

У меня было такое чувство, что Карпентер долгие годы ждал возможности поговорить о Флейшерах. Эта история явно занимала его больше, чем он мог бы признать. Постепенно он посвятил меня в историю создания фонда.

Он качает головой.

– После университета Джошуа отправился в Европу, насколько я помню, во Францию. А когда вернулся, месяца через два, позвонил мне из своего номера в нью-йоркском отеле. Я уже разобрался с завещанием Сэла, а Джош достиг совершеннолетия, поэтому я не видел его и не разговаривал с ним по телефону два года. Короче говоря, он сказал мне, что не нуждается в родительских деньгах и что хотел бы сам отвечать за свою жизнь. Он решил пожертвовать свое наследство, все до последнего цента, фонду, организацией которого попросил заняться меня лично, и подбор персонала тоже доверил мне. Как вы можете себе представить, я был потрясен. Я пытался отговорить его от этой затеи и просил хотя бы еще раз все обдумать. Я был убежден в том, что в Европе с ним что-то произошло, и не хотел, чтобы он действовал, повинуясь порыву, а потом пожалел бы об этом.

– Ты разговаривала сегодня с Наследницами?

И мысли мои снова захватывают события этого вечера.

– О какой сумме идет речь?

– Если рассматривать все активы, включая дом, сумма превышала тридцать миллионов долларов. Это солидное состояние даже по сегодняшним меркам.

– Да уж.

– Да, они согласились помочь. Но… мы поехали на место повешения и… – Как бы это сказать? – И мы то ли провели ритуал, то ли сотворили заклинание…

– Ты практиковала колдовство? – Лицо его приобретает серьезное выражение.

– Джошуа заверил меня, что его решение было принято не сгоряча, а в результате взвешенного анализа. Он дал мне номер адвоката, с которым консультировался, и сказал, что, если я откажусь заняться фондом, найдется достаточно желающих взяться за это дело. Я тогда подумал о Сэле и Сандре, о нашей дружбе и о том, что их наследие может попасть в плохие руки, и принял предложение Джошуа. Так появился фонд «Белая роза». Два года назад я ушел в отставку, но сохранил за собой пост председателя совета. Джош решил, что фонд будет заниматься психологической и материальной помощью женщинам, пострадавшим от насилия. Этим я и занимался все прошедшие годы, и смею сказать, с неплохими результатами. После начала работы фонда Джошуа перестал выходить со мной на связь. Сообщил только, что на какое-то время уедет из Штатов, и я узнал, уж не помню как, что он уехал в Мексику. Спустя еще несколько лет я прочел в газете о бизнесмене Джошуа Флейшере, который сорвал большой куш на Уолл-стрит. Я ему позвонил, мы поговорили и с тех пор созванивались, но уже никогда не встречались лично.

Не могу сдержаться. Смеюсь. Это звучит совершенно безумно. И сейчас, когда я выбралась из ужасного леса, кажется, что это была просто игра воображения.

Я поблагодарил Карпентера, и он проводил меня до двери.

– Видимо, да.

Уже перед самым моим уходом он тряхнул головой и сказал:

– Что произошло?

– Ах да, есть еще один важный момент, о котором я забыл вам рассказать. Незадолго до смерти Сэл изменил завещание, добавил одно любопытное условие: Джош лишается наследства в случае, если когда-либо будет замешан в инциденте, связанном с насилием над женщинами, за исключением случаев самообороны.

Тон Элайджи меня беспокоит. Обвожу пальцами узор кружева на покрывале. Я думала, если кто и скажет, что колдовства не существует, так это он.

Я был поражен. Благодаря своей профессии я давно усвоил: если заглянуть вглубь красивой картинки, велика вероятность того, что наткнешься на груды отбросов. Вероятно, Флейшеры не были исключением из этого правила. Но похоже, в их случае в груде отбросов остались несколько неразорвавшихся бомб.

– Лица Наследниц размазались и стали чужими. Потом все вокруг потемнело, а я увидела парня, раздавленного чем-то большим и металлическим.

– Но почему мистер Флейшер поступил подобным образом? Случилось нечто, что подтолкнуло его к мысли о том, что его сын на такое способен?

Элайджа поднимается.

– Чьи это были лица?

– Не знаю. Может, вы еще слишком молоды и не знаете, что в те времена на многое смотрели как на неприятный инцидент, не более, и в дальнейшем предпочитали об этом не говорить. В хороших семьях подобные инциденты тщательно скрывались даже от близких друзей. Мы с Сэлом, как я вам уже говорил, были очень близки, но он умел защитить личную информацию, и никто, включая меня, не посмел бы задать ему подобный вопрос. Но, признаюсь, я всегда считал, что решение Джошуа относительно наследства связано с тем условием в завещании его отца. Я не хотел копать глубже, это, в конце концов, не мое дело. Хорошего дня, доктор Кобб.

– Честно говоря, не знаю. Но они принадлежали людям в возрасте.



– Вы с Наследницами должны вернуться на место повешения. На этот раз я сам за вами понаблюдаю.

На следующий день прямо с утра я позвонил Клодетт Морэл, и всего после двух гудков мне ответил хриплый, прокуренный голос. Я поинтересовался, говорит ли она по-английски, она ответила, что да. Тогда я представился, и она подтвердила, что хорошо знала сестер Майлло.

– Ни за что! Только не снова! Меня там едва не вывернуло от страха.

– Миссис Морэл, насколько я знаю, вы пару дней назад беседовали с инспектором Анри Солано из французской полиции. Он, вероятно, рассказал вам, что я очень хотел бы обсудить с вами обстоятельства, при которых пропала Симона Майлло, или Дюшан, в октябре семьдесят шестого года.

– Пока ты не придумаешь, как иначе снова увидеть эти лица, мы обязаны вернуться на холм. – Тон его голоса ясно дает понять: спором я ничего не добьюсь.

– Понимаю… А полиция выяснила, что с ней случилось? Инспектор отказался делиться со мной подробностями.

– Ты явно что-то недоговариваешь. Что?

– Увы, они так ничего и не выяснили, но…

– Я взял на себя смелость найти и прочитать дневники потомков ведьм тех лет, когда происходило множество смертей. Большинство из них оказались бесполезными, мирскими. Но было и кое-что особенное. Сто лет назад два потомка видели лица, похожие на те, что описываешь ты.

– И что тогда?

– А еще он упомянул вашего нанимателя. Это Джошуа Флейшер, все правильно? Я встречала его когда-то очень давно, – в ее голосе прозвучали настороженные и враждебные интонации. – Почему его через столько лет заинтересовала эта история? Он вам объяснил? А полиция? Они вовлечены?

Он хмурится.

– Нет, это частное дело. Что же касается заинтересованности мистера Флейшера, тут все несколько сложнее. Он был моим пациентом, и…

– Вскоре они умерли.

– Понимаю, доктор…

– Кобб, Джеймс Кобб. Прошу, зовите меня Джеймс.

Глава 27

– Хорошо, доктор Кобб, но вся эта история звучит довольно странно. Не вижу причин, по которым мне следовало бы разговаривать с вами. Я не знаю, кто вы и чего от меня хотите на самом деле. У вас имеется какое-нибудь предписание от властей или вы хотите рассказать мне что-то по поручению Джошуа Флейшера?

– Я звоню, потому что мне нужна ваша помощь, миссис Морэл. Насколько я знаю, вы познакомились с мистером Флейшером в семьдесят шестом и тогда же познакомились с его лучшим другом мистером Абрахамом Хэйлом. И они оба были влюблены в Симону. Все верно?

У всех на виду

Клодетт рассмеялась, смех звучал безрадостно и презрительно, как насмешка.

– Уж не знаю, кто в кого там был влюблен, доктор Кобб. Только спустя много лет после исчезновения Симоны и после того, как Лаура отказалась со мной общаться, я смогла сложить два и два. Мы с Лаурой в то время были очень близки, но у нее были свои секреты. Впрочем, как и у всех нас. Лаура попросила Симону рекомендовать меня в фонд, в котором она тогда работала, и она помогла мне получить работу на полставки. А потом…

Окидываю столовую внимательным взглядом. Элис, Мэри и Сюзанна заняли свои привычные места у окна. Как же я жалею, что не попросила их вернуться на место повешения еще во время классного часа! Если не сделаю этого сейчас, школьный день закончится, а завтра уже среда – День памяти. Нужно просто действовать, даже если Элис унизит меня перед всей школой.

– Так, значит, вы работали с Симоной… Я не знал об этом. Абрахам, если не ошибаюсь, некоторое время тоже работал в том фонде, так что вы могли его знать…

Когда я приближаюсь к Наследницам, многие поворачиваются в мою сторону. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь обращался к девчонкам во время ланча. Это как подходить к королевскому трону без разрешения. Останавливаюсь у самого края занятого ими круглого столика. Сейчас мне гораздо хуже, чем в саду. Сейчас я у всех на виду.

– Естественно, я хорошо его знала. И Флейшера тоже.

Я услышал, как она прикурила сигарету.

– Кстати, как там Флейшер? У него все хорошо?

– Присаживайся, Саманта, – говорит Сюзанна.

– Боюсь, у меня плохие новости. Мистер Флейшер умер два месяца назад от лейкоза.

Перевожу взгляд на Элис.

– Печально слышать.

– Миссис Морэл, я бы хотел вас кое о чем спросить. После того как мистер Флейшер навестил Симону в Лионе, он…

– Хватит стоять столбом как идиотка, – ворчит она.

Обычно, когда меня называют идиоткой, это не вызывает чувства облегчения. Но не сейчас. Я придвигаю стул и сажусь.

– Простите, что перебиваю, но эти ребята приезжали в Лион вместе. Я прекрасно это помню. Я тоже была в Лионе в те выходные. Абрахам был очень симпатичным парнем. Стеснительный, тихий, вежливый – полная противоположность Флейшеру. Вот тот был странным. Как я уже сказала, я выезжала с ними несколько раз, но потом прекратила, в основном из-за поведения Флейшера. Он, когда был пьян, становился абсолютно невыносимым. А пил он много.

– Я честно не знаю, как начать разговор, поэтому скажу прямо: нам нужно вернуться на место повешения.

– Понимаю… И вскоре после тех выходных Симона исчезла. Вы помните обстоятельства ее исчезновения? Вы в то время были в Париже?

– И это твоя большая новость? – Элис излучает уверенность. – Мы знаем. И поедем туда сегодня вечером, сразу после колдовской вечеринки.

Клодетт помолчала немного, я слышал ее тяжелое дыхание.

– Меня на вечеринку не приглашали. – Зачем я это ляпнула?

– Я вижу, вы уже кое-что разузнали… Как я уже говорила, Лаура многое мне о себе рассказывала, и о сестре тоже. Да, когда Симона пропала, я была в Париже. Мы с Лаурой вместе снимали квартиру. Симона не отвечала на телефонные звонки, не вышла на работу, и ее родители обратились в полицию. Это было ужасно. Она просто исчезла… Многие годы я думала, что она жива. Живет в какой-нибудь другой стране по поддельным документам, ну, вы понимаете, как в кино.

Воцаряется неловкая пауза. Затем Сюзанна говорит:

– Почему она могла на такое пойти?

– Приходи на вечеринку, и мы поедем все вместе.

– Не знаю, но Дюшаны быстро о ней забыли. Очень быстро. Поэтому я и решила для себя: они что-то знают. У этой семьи много секретов, доктор Кобб.

– Ла-адно, но ответственность на тебе, – предупреждает Сюзанну Элис.

Не уверена, что лучше: поблагодарить за приглашение или спросить Элис, чем они рискуют. Это из-за того, что Лиззи меня ненавидит? Да и Элис не самая моя большая фанатка. К тому же почему они держат нашу вчерашнюю встречу в секрете от Лиззи и Джона? Плевать. Я иду на это ради папы, а не чтобы подружиться с ними.

– А Лаура? Вы с ней общаетесь? Я бы и с ней хотел поговорить, если это возможно.

Элис прерывает повисшую тишину:

– После исчезновения Симоны она бросила университет, вернулась в Лион и стала жить как затворница. Она отказалась общаться со мной и с кем бы то ни было. Я слышала, у нее был нервный срыв, и она пару лет провела в психиатрической клинике в Швейцарии. Родителям такое лечение наверняка обошлось в круглую сумму. Я много раз пыталась с ней связаться, но ее отец сказал, чтобы я прекратила звонить, и я в конце концов перестала. Потом мои родители продали наш дом, и мы переехали в Эльзас. В Лион я больше не возвращалась. Знаю только, что отца Лауры парализовало, и она с тех пор за ним ухаживает. Так что простите, но я не смогу помочь вам с ней связаться.

– Ты все? Или есть еще какие выдающиеся идеи?

Клодетт вдруг сменила тему и спросила меня, где теперь живет Абрахам Хэйл.

– Подозреваю, другие потомки тоже видели подобные размытые лица. Имею в виду, в те года, когда случались смерти.

Мэри всю передергивает:

– Боюсь, у меня для вас еще одна плохая новость. Какое-то время он, кажется, жил в Калифорнии, а потом переехал в Нью-Йорк. Осенью девяносто восьмого он убил женщину. Его признали невменяемым и поместили в психиатрическую клинику для преступников, там он и умер несколько лет спустя.

– Да ты полна новых идей!

Последовала еще одна долгая пауза.

– Подозреваешь или знаешь? – уточняет Элис.

– Знаю.

– Вы уверены, что мы говорим об одном и том же человеке? Тут, наверное, какая-то ошибка.

– Как ты можешь знать, Саманта? – спрашивает Сюзанна.

– Не могу объяснить. Но должна вам кое-что рассказать. Те, кто видел такие размытые лица…

– Почему вы так решили?

– Даже не знаю, мне сделать вид, что я тебя не заметила, или блевануть от твоего вида, – раздается за спиной голос Лиззи.

– Потому что добрее человека, чем Абрахам, я не встречала, и я не верю, что он мог совершить такое.

Черт! Что она делает здесь в обеденный перерыв первокурсников?

– Увы, миссис Морэл, это правда. Его признали опасным параноиком.

Элис обращает ко мне взгляд, говорящий: сама виновата, что подсела к нам. Я встаю и поворачиваюсь к Лиззи, но она смотрит на Наследниц. В столовой собралось двадцать старшеклассников, включая Джексона.

– Абрахама? О господи… Послушайте, я вас не знаю, но хочу спросить: вам когда-нибудь приходило в голову, что вам угрожает опасность? Что ваша репутация, ваша карьера, даже ваша жизнь под угрозой?

– Надеюсь, это шутка, – заявляет Лиззи девочкам.

– Что вы хотите сказать?

– Ну, если так, то нам явно недостает юмора, – отзывается Элис.

– Я говорю об этой истории… а вы говорите, что вы психолог…

Лиззи выглядит неуверенной. Я тоже в замешательстве. Эта реплика была обращена ко мне или к ней? Пытаюсь отойди от них, но Лиззи хватает меня за руку, и ногти ее впиваются глубоко в кожу.

– Вообще-то, я психиатр.

– Я могу уничтожить тебя, если захочу, – заявляет Наследница, прежде чем ослабить хватку, оба ее глаза, зеленый и карий, источают угрозу.

– Тогда вы, вероятно, не очень хороший специалист, раз столь опрометчиво ввязались в это дело. Я помню, что Лаура, после того как мы познакомились с теми парнями, стала задумчивой и все чаще грустила. Я видела, что-то не дает ей покоя, и, возможно, это было как-то связано с этими американцами, но не имело ничего общего с любовью или романтическими отношениями. Я думаю, Абрахам и Джошуа были замешаны в каком-то темном и опасном деле, но в каком именно, я так и не узнала. А потом исчезла Симона, а Лауру отправили в клинику.

Джексон следит за нами из-за столика в противоположном конце зала, и я решаю просто уйти. Не хочу устраивать ссору посреди столовой, когда на нас смотрит половина школы.

– Миссис Морэл, я бы хотел еще кое о чем вас спросить. Вы, случайно, не знаете, мистер Дюшан упоминал в полиции о Джошуа и Абрахаме? Похоже, вы подозреваете, что они были причастны к исчезновению Симоны, и, возможно, вы не одна такая. Я не могу понять, почему французская полиция даже не предпринимала попыток допросить их.

– Я не в курсе, что Дюшан говорил в полиции, извините. Лично меня никто никогда ни о чем не расспрашивал.

– Что это было? – спрашивает Джексон, когда я подхожу, и достает из сумки впечатляюще большой ланч.

Настроение Клодетт постепенно изменилось, я понял, что она начала нервничать и ей все труднее излагать свои мысли.

Я присаживаюсь рядом с ним.

– Миссис Морэл, я действительно заинтригован. И я буду очень вам обязан, если вы согласитесь встретиться со мной и поговорить об этой истории. Я буду в Париже на следующей неделе и…

– Ничего такого, не волнуйся.

– Но вы сказали, что вы доктор.

– Как-то не похоже.

– Так и есть.

– Я просто разговаривала с Наследницами, и тут Лиззи психанула. – Пытаюсь сделать вид, будто ничего не случилось.

– Значит, у вас должны быть пациенты и расписание? Как вы можете все бросить и уехать? Мне кажется, это как-то ненормально.

– Никто не разговаривает с ними во время ланча. Поверь, многие пытались, я сам видел. Наследницы просто встречали их пустыми взглядами, людям от такого становилось неловко, и они сами уходили.

– Я буду в Париже по другим своим делам, и я действительно очень бы хотел с вами встретиться, – соврал я.

– Охотно верю.

– Вас зовут Джеймс Кобб. К-о-б-б, правильно?

– Да.

– Ты мне расскажешь, что происходит?

Я услышал шорох бумаги.

Джексон предлагает мне арахисовое масло, банан и медовый сэндвич.

– Сейчас у нас два часа дня, – сказала Клодетт. – Давайте созвонимся завтра в это же время. Я должна свериться со своим расписанием.

– Уверен?

Она сделала особый акцент на последних словах и повесила трубку.

– Да, у меня еще есть.

Я смеюсь и беру сэндвич.



– Что ты здесь делаешь? Обеденный перерыв только у нас.

В тот же вечер я обнаружил в своих «входящих» сообщение от Элизабет Грегори.

– Учитель заболел, а заменяющий так и не явился. Ты же не раздавала снова булочки, правда? – Джексон ухмыляется.

Уважаемый доктор Кобб!
Ваше письмо пробудило во мне болезненные воспоминания, которые я давно похоронила. Я много о Вас слышала, ценю Вашу работу и не сомневаюсь в том, что у Вас есть серьезные причины интересоваться событиями тех лет.
Я редко выхожу из дома и поэтому хотела бы пригласить Вас к себе в любое удобное для Вас время. Нам будет о чем поговорить.
Всего наилучшего,
Элизабет.


Неужели он не знает, что они были из пекарни его матери? Может, Вивиан все же не поругалась из-за этого с миссис Мэривезер? Какое облегчение! Улыбаюсь и кусаю вкуснейший сэндвич.

Я написал, что смогу навестить ее на следующий день, и дал номер своего сотового. Она сразу ответила, что будет ждать меня в одиннадцать часов.

– Ты что-нибудь знаешь о сегодняшней колдовской вечеринке?

– Ага.

– И больше ты ничего не хочешь мне рассказать?

Глава семнадцатая

– Зависит от того, что ты хочешь рассказать о Наследницах.

Элизабет Грегори жила в Брэдфорд-Эстейтс, этот район семейных коттеджей был построен в середине восьмидесятых неподалеку от железнодорожной станции Принстон-Джанкшен. Примерно три десятка домов и кондо расположились вокруг поля для гольфа, с небольшим озером в центре.

Качаю головой, впечатленная его ответом. Но, честно, я не знаю, что сказать. Не хочу лгать, но и правду открыть ему не могу. Если рискну, то нарушу наше хрупкое перемирие с Наследницами, и они поедут на место повешения без меня.

Элизабет жила в двухэтажном доме с белым фасадом и просторной террасой. Справа был пруд, а слева гараж, напротив него я припарковал свою машину.