А Уилл, кажется, помнит тот старый мир, и это сближает нас, потому что, как и она, он растапливает что-то глубоко во мне – нечто, о существовании чего я даже не подозревала.

– Поехали на Лэнверс Пик, – говорит тренерша легким и высоким девчачьим голосом. Она оборачивается и смотрит на меня. Как прекрасны ее темно-красные губы! Я чувствую ее волнение, и Уилл так крепко сжимает ее колено, что я почти чувствую его руку на своем, чувствую, как что-то встряхивает меня и пробуждает к жизни.

На Лэнверс Пик не проехать на машине, но джип Уилла – другое дело, для него нет преград.

Мы поднимаемся в гору и Уилл рассказывает об ущельях, о том, как в течение двух тысяч лет их формировали ледники – несколько сотен тающих ледников, словно сам Господь Бог своей рукой прорезал темную земную твердь. Так говорил его дед.

Я никогда еще не забиралась так высоко в горы. Мы пьем бурбон – самый взрослый напиток, который я когда-либо пробовала – и я старательно притворяюсь, что мне нравится, пока сама не начинаю в это верить.



Здесь, наверху, где небо кажется фиолетовым на фоне вершины, мы с тренершей скидываем туфли, хотя очень холодно, и шуршим серебристой травой под ногами.

– Покажите, – смеясь, просит Уилл. – Покажите!

Он не верит, что мы можем сделать поддержку на плечах, да еще под мухой.

– Вы вот говорите, что чирлидинг – это очень рискованно, но это ничто по сравнению с американским футболом. Смотри, чего это мне стоило, – он приподнимает свою красивую верхнюю губу и демонстрирует белоснежные передние зубы. – Коронки, как у моей бабули. Вот что делает с людьми настоящий спорт.

Он нас подначивает. Мне хочется свернуться перед ним в самый невероятный крендель, показать, на что я способна, чтобы почувствовать себя безупречной и любимой.

И мы с тренершей показываем – без споттера, в двух шагах от края бездонного ущелья, прекрасного до слез.

У меня жужжит телефон, но я бросаю его на землю, даже не глядя на экран.

Мы с Колетт смеемся, ее волосы падают мне на лицо. Мы выбираем самый ровный участок на скользкой поверхности.

Она делает выпад и подзывает меня. Я ставлю босую ступню на ее согнутое бедро, приподнимаюсь и перекидываю ногу ей через плечо. Она выпрямляется. Я обхватываю бедрами ее шею и отвожу ступни ей за спину. Мы становимся единым целым.

Мы – единое целое.

Никогда еще не делала станты с тренершей.

Поначалу на нас жалко смотреть; мы спотыкаемся и хохочем. Но Уилл отдает команды, и вот нам удается сосредоточиться. Я крепко обхватываю ее ногами, а Колетт прочно стоит на заиндевелой траве.

Я расцепляю ступни и вытягиваю ноги вперед. Тренерша просовывает руки между моих бедер, берет меня за вспотевшие ладони. Наклоняясь вперед, она подсаживает меня и перебрасывает через голову; мои ноги взлетают в воздух, я соединяю их и уверенно приземляюсь на траву.

Лодыжку пронзает боль, но это ничего. Ничего.

Нас распирает от гордости, Уилл кричит, и его торжествующий крик рикошетит от стен ущелья, усиливая ощущение нереальности происходящего.

Сидеть там, наверху, у нее на плечах, крепко обхватив ее ногами – это нечто. Мои глаза опускаются к ледяному дну ущелья. Никогда не думала, что мы сможем забраться так высоко.

Уилл развозит нас по домам. Тренер выходит раньше, а я поверить не могу, что мы с ним останемся в машине одни.

Уилл останавливается за полквартала от ее дома. Я смотрю, как они целуются, как он раскрывает ее губы своими, и вижу, что она украдкой поглядывает на меня счастливыми глазами. Это такое чудо.

До моего дома пять минут пути, но эти пять минут тянутся бесконечно; туманная легкость, окутывавшая нас на горе, развеялась.

– Впервые вижу тебя одну сегодня, без другой девчонки, – замечает Уилл. – Той, с веснушками.

«С веснушками» – самый странный эпитет для того, чтобы описать Бет, но при упоминании о ней я сразу напрягаюсь и вспоминаю, как, спускаясь с горы, открыла телефон и увидела пропущенный звонок, пропущенный звонок, пропущенный звонок. И сообщение: «сними трубку, тебе же будет лучше».

Он смотрит на меня и улыбается.

А мне вдруг хочется крепко прижать этот вечер к груди. И я решаю никому не рассказывать о нем.

– Сегодня посмотрел на нее и понял, зачем ей это нужно, – говорит он.

Мне сначала кажется, что он говорит об их романе. Вспоминая, какой она была сегодня – беззаботной, отважившейся на дурацкие проделки – понимаю, что он, конечно, прав.

Но тут он показывает на мою спортивную сумку с эмблемой «Саттон-Гроув», и я понимаю, что он имел в виду другое: ее работу.

– Вы, девочки, ей нужны, – добавляет он.

Я киваю как можно серьезнее.

– Я-то знаю, каково это, – говорит он. – Когда кто-то вытаскивает тебя, спасает, а ты даже еще не понимаешь, что увяз.

Он говорит это, но его слова кажутся мне подслушанным чужим разговором, в котором я не принимаю участия.

– Странно, наверное, что мы вот так с тобой беседуем, – замечает он.

Ну да, наверное, странно. Порой мне кажется, что тренерша такая же девчонка, ненамного старше меня, но вот Уилл воспринимается совсем взрослым.

– Мы, конечно, с тобой совсем не знакомы, – продолжает он, – но у меня такое чувство, что мы давно друг друга знаем.

Я снова согласно киваю, хотя на самом деле, конечно же, мы друг друга совсем не знаем. Просто Уилл, наверное, один из тех, кто сразу открывает душу, а мне такие люди обычно не нравятся. Как те девчонки в летнем лагере, которые всем рассказывают, что режут себя или перецеловались со всеми парнями подряд. Но с Уиллом все по-другому. Может, потому, что он прав. У нас есть общий секрет. И я видела их вдвоем в учительской в тот день, то есть, по сути, видела все.

– Ей очень тяжело, – говорит он. – Ее муж совсем не такой, каким кажется на первый взгляд. Ей очень тяжело.

Может, дело в бурбоне или в том, что хмель уже начал выветриваться, но мне не нравится этот разговор.

– Он подарил ей дом, – замечаю я.

– Дом, в котором нет тепла, – говорит он и смотрит в окно. – Холодный дом – вот что он ей подарил.

– Но это ее дом, – возражаю я. – Пусть холодный, но ее.

Он не отвечает, и я чувствую, как между нами вырастает стена.

– И еще Кейтлин, – говорю я, но это звучит еще менее убедительно. – У нее есть Кейтлин.

– Точно, – отзывается он, качая головой. – Кейтлин.

Какое-то время мы сидим в тишине, и у меня вдруг возникает такое чувство, будто нам обоим известно что-то, только мы не можем точно сформулировать, что именно. Чувство, как будто Кейтлин, как и дом – не подарок, а то, что должно было быть подарком. Моя свадьба, мой дом, моя дочь. Мое холодное сердце.

Глава 12

– Ну ты, подруга, просто звезда, – восхищается Рири, страхуя меня.

Я делаю сальто назад – раз, два, три, без сучка, без задоринки.

Я вдруг понимаю, что родилась для того, чтобы делать эти сальто. Я как пропеллер.

– Вот для чего нужен хороший тренер, – улыбается Рири. – Бет никогда бы не позволила тебе достичь таких высот.

Сказав это, она сразу смеется, словно хочет взять свои слова обратно, словно пошутила. Может, так оно и есть.

– Колени к носу, Хэнлон, – рявкает тренерша, направляясь в свой кабинет, но по пути украдкой улыбается мне.

– Фу-ты, ну-ты, – вдруг фыркает Бет с трибун. – Смотри с шеей осторожно, Эдди-Фэдди, а то по тебе ортопедический воротник плачет.

– Завидует, – присвистывает Эмили. Но я-то знаю, что Бет завидует не моим сальто. Она и сама так умеет и легко меня сделает, с ее-то телом, легким, как лента в руках гимнастки.



После тренировки Эмили встает на скамью в раздевалке, поднимает ногу и тянет за стопу. Теперь она тоньше бобового ростка, похудела за месяц на восемь килограммов и будет вторым флаером на матче с «Жеребцами». Витаминные добавки вместо еды, тренажеры, экстракт южноафриканского кактуса, зеленый кофе и прочие издевательства над собой сделали ее легкой и бесстрашной.

Тейси уставилась на нее, насупившись, не желая делиться успехом.

Лежа на краю скамейки, Бет рассеянно глядит в подвесной потолок.

– Эй, Кокс, – зовет она Бринни. Та закручивает длинные волосы в кудельки и напевает перед зеркалом. – Как твоя голова?

– Ты о чем? – отзывается та, застыв с поднятой рукой. – Все у меня в порядке с головой.

– Ну и слава Богу, – говорит Бет. – А то вдруг кровь еще давит на мозг. После того, как ты шмякнулась пару недель назад.

– Да нет, – тихо отвечает Бринни.

– Бет, – предостерегающе говорю я.

– Главное, что ты не булимичка. Тогда тебе ничего не грозит. А то те, кто любит нажраться, а потом два пальца в рот, на поле обычно падают замертво.

На другом конце скамейки Эмили опускает ногу и смотрит на Бет. Та лежит и глядит в потолок, на флуоресцентные лампы.

– Когда все время вызываешь рвоту, – продолжает Бет, – в глазах лопаются капилляры. И вот в один прекрасный день ты ударяешься головой о мат и… бамс!

Бет щелкает пальцами у виска.

– Одна булимичка как-то раз сорвалась с пирамиды, и у нее глазное яблоко вывалилось.

Она приподнимается на локтях и смотрит на Эмили.

– Но не будем о грустном, – продолжает она. – Ведь наша Эм сегодня всем покажет. Выйдет на поле никому не известной, а уйдет звездой.



– Неужели она пропустит матч с «Жеребцами»?

До начала выступления десять минут, а Бет нигде не видно.

Еще ни разу она не пропускала игру. Все сразу думают, не случилось ли чего – как в тот раз, когда Бет выследила своего отца и его ассистентку в отеле «Хайятт» в самом центре, и выцарапала ему на капоте слово «БАБНИК».

Без нее нам придется менять всю конструкцию двойной пирамиды. Мы рассчитываем на Бет, среднего флаера, которая обеими руками удерживает бедра стоящих справа и слева от нее Тейси и Эмили, а каждая из них машет свободной ногой и тянет ее к самому небу. Кроме нее нет никого, кто был бы таким же легким и сильным одновременно, чтобы стоять так высоко и поддерживать девчонок. Изменить эту конструкцию – все равно что пытаться совместить неподходящие части головоломки. Тренер в раз– думьях.

– Может, вообще не будем делать этот стант? – предлагаю я.

– Нет, – отвечает та, глядя на поле, где поднимается ветер. – Кокс встанет вместо нее.

Хилая Бринни с цыплячьими ножками. Теперь-то я понимаю, чего добивалась Бет, пытаясь запугать ее.

Рири смотрит на меня, прищурившись. Я пожимаю плечами.

– Тренеру лучше знать, – говорю я.



В двойной пирамиде у Бринни начинает дрожать правая рука.

Я отчетливо вижу это со своего места и кричу на нее, но у нее в глазах паника, и ее не остановить.

И во время «полета мертвеца»[30] с полуразворотом ее тонкая, как булавка, ручонка поддается, и Эмили, невесомая, как ресничка, и целиком поглощенная мыслями о лопнувших кровеносных сосудах, соскальзывает, падает вниз и разбивает колено о поролоновый пол.

Глядя, как она падает, я понимаю, что так может рассыпаться не только пирамида, но и вся наша жизнь.

Ее колено лопается, как пузырек пупырчатой пленки.

И краем сознания я понимаю, что в этом хлопке, который издает колено Эмили, похожем на звук вылетающей пробки шампанского в Новый год, виноват мой кувырок.

Виноваты мы с тренером.



«Жутко живот разболелся», – пишет мне Бет тем вечером.

«У тебя же месячные на прошлой неделе были», – отвечаю я. У всех в команде месячные в одно время, как по волшебству.

«Инфекция», – пишет она. «Всю ночь пила клюквенный сок и мамино обезболивающее».

«А если честно?» – спрашиваю я. Она ни разу не пропускала матч – ни разу. Даже когда ее мать поскользнулась на ковре в гостиной и разбила лоб о кофейный столик. Ей наложили сорок семь швов и снабдили викодином на три года.

«А я честно», – пишет она. «Я честнее твоего тренера, солнце».

«Ты знаешь, о чем я. У Эм порваны связки, скорее всего».

Долгая пауза, и я почти чувствую, как внутри Бет закипает чернота.

«А у меня вся жизнь порвана. Пошли вы все».



– Отстранена на два матча, – сообщает Рири. – Два матча без Бет. И Эм вылетела. А с этой мисс курячьи лапки мы все по очереди себе головы разобьем.

– Не повезло, – Тейси Шлауссен с трудом сдерживает улыбку. К хорошему быстро привыкаешь. А теперь, без Эмили и Бет, она наш единственный флаер – других таких худышек просто нет.

– Бет винит во всем тренершу, – замечает Рири.

– Тренершу? – у меня дергается бровь.

– Говорит, что Эм упала, потому что шесть недель питалась воздухом и витаминами, чтобы похудеть ради нее.

Я смотрю на Рири.

– Ты тоже так считаешь? – жесткость в голосе удивляет даже меня саму – те же металлические нотки, что в мою бытность лейтенантом Бет. Никуда они не делись, оказывается.

Глаза Рири округляются.

– Нет, – отвечает она, – конечно, нет.



Бет лежит на трибунах, на самом верху. Глаза скрыты под солнцезащитными очками.

– Вот смотрю я на вас, на то, как вы себя с ней ведете. Сентиментальные слабачки, – фыркает она.

– Тебе никогда никто не нравится, – говорю я, – и ничто.

– Она не должна была ставить вместо меня Бринни Кокс, она коротышка и дура к тому же, – продолжает Бет. – А уж зубы ее… сама знаешь.

– Почему ты не пришла? – я пытаюсь заглянуть за темные стекла, понять, насколько глубоко ее ранило.

– Ей больше некого поставить наверх, – говорит она. – Она будет умолять меня вернуться.

– Сомневаюсь, – отвечаю я. – Она слишком принципиальная.

– Неужели? – Бет приподнимается и глядит на меня. Ее глаза, как две сферы в серебристой оправе – глаза насекомого, пришельца. – Что-то я не заметила.

Я выдерживаю ее взгляд.

– У нее есть папочка и свисток, – чеканит Бет, – но у меня тоже кое-что есть.

– Мы никому ничего не расскажем, – быстрее обычного говорю я. – Мы же решили.

– Опять «мы», значит? – Бет снова ложится на скамью. – Я ничего не решала.

– Если бы ты собиралась рассказать, то ты бы это уже сделала.

– Сама знаешь, так нельзя играть, если хочешь выиграть.

– Ты не понимаешь, – пытаюсь объяснить я. – Они… у них все не так, как ты думаешь.

– Ага, – ее взгляд пронзает меня насквозь. – А ты лучше знаешь, что ли? Заглянула в ее истерзанную душу?

– Есть кое-что, чего ты не знаешь. О нем. О них.

– Не знаю, значит? – в ее словах уже нет насмешки; это что-то другое, более похожее на непреодолимое желание узнать. – Так просвети меня. Чего я не знаю? О чем не догадываюсь, Эдди?

Но я ничего не отвечаю. Не хочу, чтобы она знала. Теперь я убедилась окончательно – она готовится к войне.



Следующим вечером тренер устраивает праздник в поддержку Эмили – из-за травмы та не сможет репетировать шесть недель, а может, и дольше.

Мы даже представить не можем такого – не репетировать шесть недель. Это же целая жизнь.

На улице слишком холодно, но, разгоряченные вином, мы снимаем куртки и уютно устраиваемся на террасе, глядя, как медленно сгущаются сумерки. Эмили досталось лучшее место; она высоко поднимает ногу, давая всем разглядеть свой пластиковый фиксирующий сапожок, а у самой глаза в кучку от обезболивающего. Сегодня счастливее нее девчонки в мире нет.

Я решаю не думать о том, что сказала Бет. Она упала, потому что шесть недель питалась воздухом…

Тренер рисует схему субботнего выступления на салфетках, разложенных на стеклянном столике. Мы сгрудились вокруг и внимательно следим за ее маркером, от которого зависит наша судьба.

– До финального матча с «Кельтами» три недели, – говорит она. – Покажем себя блестяще – и квалификационная лента наша. Тогда на следующий год пойдем на региональные соревнования.

Мы сияем.

Никто даже не спрашивает, где Бет, пока Тейси – ее бывшая шестерка, наш пьяный в стельку Бенедикт Арнольд[31] – не мычит:

– И кому нужна эта Кэссиди? Зачем нам весь ее негатив? Мы и без нее попадем на региональные.

Все начинают нервничать, но тренерша беспечно улыбается и крутит браслет на запястье. Я с улыбкой отмечаю, что это мой браслет – глазок на ладони блестит в свете садового фонаря.

– Кэссиди вернется, – говорит она, – а может, и нет. Но флаером ей больше не бывать.

Она опускает голову и разглядывает свои закорючки.

– Не она бриллиант в нашей короне, – бормочет она.

Я гляжу на то место в диаграмме, где должен быть флаер, и вижу, как она в раздумье покачивает маркером в воздухе и, наконец, ставит посредине большой черный Х.



Совсем поздно нас выводит из оцепенения звук хлопнувшей дверцы машины Мэтта Френча, и в ту же секунду тренер подскакивает в своем шезлонге.

«Папа дома», – и все подскакивают следом. Мы спешим на кухню, собираем тарелки и выливаем остатки вина себе в рот. Я помогаю Рири спрятать пустые бутылки в вечнозеленом кустарнике. Бутылки громко звенят. Мэтт Френч наверняка догадывается. Наверняка он все слышит.

Мы суетимся вокруг кухонного островка, загружаем посудомойку и жуем органическую имбирную жвачку, а тренер разговаривает с мужем в соседней комнате, расспрашивает о том, как прошел день. Речь ее нетороплива и участлива.

Гляжу на него сквозь качающиеся стеклянные двери и вижу, что он очень устал; он что-то говорит, но слов не разобрать.

Он поднимает руку, чтобы коснуться ее плеча, но именно в этот момент она отворачивается, чтобы передать ему почту.

Я думаю о том, как он, должно быть, устал. Будь он моим мужем (хотя он совсем не симпатичный), я бы, наверное, усадила его, взяла бы какой-нибудь мужской лосьон с лимонным запахом и размяла бы ему плечи и руки. Ему было бы приятно, пусть он и не хорош собой: лоб у него слишком высокий, а в ушах растут жесткие волоски, и такие мысли мне прежде даже и в голову не приходили.

Но он так устал после долгого рабочего дня и пришел домой, а тут мы, пьяные, с визгами носимся по дому, мотая своими косичками и хвостиками. А его жена разговаривает с ним точно так же, как говорит с другими учителями в школе, когда они сидят в учительской, сжимая в ладонях темные от налета чашки с кофе, обмениваясь самыми дежурными фразами.

Он устало сутулится, я вижу, как его передергивает, когда он поворачивает голову в сторону кухни, где сидит наша крикливая девчачья стайка.

«Колетт, – наверное, говорит он. – Я весь день звонил. Весь день».

Не уверена, но, кажется, слышу, как он произносит имя Кейтлин; кажется, ему звонили из детского сада и спрашивали, где она.

Тренер прикрывает рот рукой и, потупившись, смотрит вниз. И я узнаю себя, когда, возвращаясь среди ночи, заставала отца, который не спал, дожидаясь меня, и требовал признаться, где я пропадала.

С террасы доносится громкий звон, несколько бокалов падают на пол.

– Тренер! – кричит кто-то с улицы. – Извините! Простите, пожалуйста.

Глава 13

– Поприветствуем новенькую, – объявляет тренерша, легонько подталкивая вперед наше прибавление – чирлидершу из юношеской команды, которая еще ни разу не выступала на матчах. Тело ее натянуто как струна, а вид совершенно тупой. Такой не страшно брякнуться головой об пол. Ничего страшного не случится, она просто дзинькнет и все.

– Ее на меня поставят, – пророчит Минди, разминая шею. – Ну, ничего, я с ней разберусь.

Минди-то знает, что сможет подбросить новенькую хоть под потолок – в той не больше сорока пяти кило, да и то, если намочить. Она и так уже мокрая: вся в испарине от нервов.

– Но сначала пусть заплатит дань, – Рири складывает руки на груди. – Мы ей дадим полетать.

Поначалу новеньких не щадят. Это своего рода инициация. Мы любим их пошвырять.

– Испытание матами, – бормочет Тейси, ни с того ни с сего ставшая крутой, решившая, что может говорить за всю команду.

Никто не интересуется, где Бет. Последние три дня ее даже в школе не видно, а тренерша, кажется, уверена, что победила и чувствует себя спокойно.

Телефон зажужжал после полуночи, да так, что прикроватный столик задребезжал.

«Можешь за мной заехать? Я на углу Хатч и 15-й».

Бет. Первое сообщение за пять дней. Такого долгого перерыва в общении у нас не было с тех пор, как после седьмого класса она уехала в конноспортивный лагерь в горах и вернулась с ожерельем из засосов от своего инструктора и свежими познаниями о природе мира.

Крадусь по дому, снимаю ключи от машины с крючка на кухонной двери. Все равно услышат, как я завожу машину, но если и так, им наплевать. Отцу уютнее рядом с мачехой, а та в отключке. Напилась снотворного.



Бет стоит на углу, и когда свет фар падает ей на лицо, я безмерно удивляюсь. Передо мной Бет, как она есть. И, если честно, эта Бет пугает меня куда больше, чем та, что прячет взгляд за стеклами темных очков и вечно огрызается.

Ее лицо открыто и беззащитно, на ней нет маски, что уже большая редкость, она беспрестанно хлопает ресницами, под глазами черные потеки туши. Ее взгляд проникает мне в самую душу.

Я знаю, что она не может видеть меня в свете фар, но мне все равно кажется, что видит. Знает, что я здесь.

До жути странно видеть ее настоящее лицо. Я едва удерживаюсь от того, чтобы не повернуть назад. Я не хочу чувствовать то, что чувствует она.



В машине она снова закрывается, отгораживается от меня. Она ничего не объясняет, даже не здоровается, и тут же начинает писать сообщения.

– Ты где была? – спрашиваю я.

– С Нацгвардией, – бормочет она. Пальцы стучат по крошечным клавишам.

– Что?

Клик-клик-клик – выстукивают ее пальцы.

– Что? – переспрашиваю я. – Что ты сказала?

– Красавчик-сержант… – произносит она, и у меня перехватывает дыхание, – … не единственный военный в городе.

Она откладывает телефон, смотрит на меня и хитро улыбается.

– Который из них? – спрашиваю я и вспоминаю всех тех поджарых солдат, что стояли за столом рядом с Уиллом – юнцов с воспаленными от ежедневного бритья щеками, будто их терли проволочной мочалкой.

– А тот, с квадратной головой, – отвечает она. – Прайн. Капрал Грегори Прайн. Я зову его Грегориусом. Ну, ты знаешь, о ком я.

Да, знаю, и вспоминаю, как он похотливо водит языком между пальцев, его прыщавый лоб, исходящее от него ощущение угрозы.

– Ого, – меня начинает подташнивать, – в плохие девочки записалась?

– Ага, – хрипло смеется она.

Но я смотрю на ее руки, и вижу, что они дрожат. Она вцепилась в телефон, пытаясь унять дрожь. Я вижу это, и что-то во мне переворачивается.

– Бет, – я ощущаю, как в моем лице не остается ни кровинки. Меня настигает какое-то странное чувство – будто я потеряла что-то важное. – Зачем?

– А почему нет? – отвечает она с хрипотцой, волосы занавешивают лицо. – Почему нет, Эдди? Почему?

Мне кажется, она сейчас заплачет. В каком-то смысле она уже плачет.

Глава 14

У малышки Кейтлин пухлое личико, губки-вишенки, покатый лоб с прилипшими к нему волосенками.

Я сижу на диване в доме тренерши и смотрю, как девочка топчется среди разбросанных по комнате игрушек. Розовый пластик и желтый плюш под слоем блесток – типичный девчачий набор. Она аккуратно переступает через пони с фиолетовыми гривами, балетные пачки из органзы, большеглазых кукол. Глаза у них почти такие же пустые, как у Кейтлин, которая и сама похожа на большую ходячую куклу с негнущимися руками и ногами. В моем детстве такие были только у девочек из богатых семей. Мы нарочно опрокидывали их, или заставляли шагать к краю бассейна, или к лестнице в подвал. Если бы знали – составили бы их в пирамиду, просто чтобы посмотреть, как они будут падать.

– Я знаю, знаю. Прошу, пожалуйста… послушай меня, милый. Послушай внимательно.

В темной столовой тренерша говорит по телефону; пальцы теребят подвеску низко висящей люстры, вращают ее, крутят, пока я не слышу неприятный хруст.

Вот уже несколько часов подряд она заламывает руки, сидит, вдавливая большой палец в центр ладони, чуть ли не скрежещет зубами. Глаза не отрываются от сотового. Ей постоянно чудится, что он вибрирует. Она хватает его, чуть ли не трясет; умоляет, чтобы он ожил. Мы не можем даже нормально закончить разговор. Мы собирались отработать прыжки с кувырками, но куда там. Все ее обещания насмарку.

Наконец, она сдается, выходит в другую комнату, и я слышу, как она поспешно высоким голосом говорит: Уилл? Уилл? Но ты… но, Уилл…

Кейтлин ставит свои пластилиновые ножки на мои ступни, кладет мне на колени резиновые ладошки и толкает. Мне хочется сбежать. Тут все такое липкое и унылое, что я физически ощущаю, как воздух застревает в горле. Впервые с тех пор, как тренер стала приглашать меня к себе, я жалею, что не пошла с Рири домой к ее новому парню. Сидела бы сейчас с ними на заднем дворе, пила бы виски с имбирным элем и бросала крокетные мячики по склону лужайки.

Внезапно тренер врывается в гостиную, в высоко поднятой руке она сжимает, как трофей, свой телефон. Я ощущаю нервозность, что так и хлещет из нее во все стороны.

Я ее не узнаю.

– Эдди, сделаешь кое-что для меня? – спрашивает она и теребит браслет на запястье. Зеркальный амулет слепит мне глаза. – Всего один раз?

Она опускается передо мной на колени, как будто хочет сделать мне предложение.

У нее такой кроткий и умоляющий вид, что я сразу понимаю, что она чувствует, и ее эмоции передаются мне.

– Да, – с улыбкой отвечаю я. – Да, конечно. Да, – сколько угодно.

– Это недолго, – говорит она. – Совсем чуть-чуть.

Уиллу сейчас тяжело, объясняет она. Сегодня третья годовщина смерти его жены.

Мои ноги дрожат, как тогда, на Лэнверс Пик. Меня переполняет ощущение причастности к чему-то важному. Прыгай, прыгай – как высоко, тренер? Только скажите, как высоко, и я прыгну.



Уилл приезжает сам не свой – помятый и как будто промокший до костей. От него разит пивом и потом. Под мышкой упаковка из шести пивных бутылок. Он на минутку зарывается лицом в волосы Колетт, а я делаю вид, что смотрю в окно.

Тренер выпроваживает Кейтлин на задний двор, а мы садимся на диван. Пивные бутылки холодят ноги.

Мы долго молчим. Я смотрю, как ходит под бледной кожей его кадык; это гипнотизирует меня, и я представляю, как тренер касалась его пальцами.

– Эдди, – наконец произносит он, и я рада, что хоть кто-то нарушил тишину. – Извини, что помешал вам. Вы тут, наверное, делом занимались. Прости.

– Да ничего, – отвечаю я.

Когда мне было семь, прямо на поле для гольфа от сердечного приступа умер папин лучший друг. Папа тогда надолго заперся в гараже, и мачеха не разрешала мне его беспокоить. Помню, что потом я залезла к папе на колени, и он разрешил мне сидеть с ним целый час. Даже ни разу не попросил подвинуться, чтобы он мог переключить канал.

Не думаю, что усесться на колени к Уиллу сейчас было бы хорошей идеей, но мне так хотелось сделать для него хоть что-то.

– Можно тебе кое-что рассказать, Эдди? – спрашивает он и смотрит не на меня, а на белую плюшевую овечку на кофейном столике. – Когда я ехал сюда, со мной случилось что-то ужасное.

– Что? – я приподнимаюсь на своем месте.

– Я выходил из пивного магазина на Ройстон-Роуд, а там рядом автобусная остановка. И вижу – из автобуса выходит старуха с пакетами в руках. На ней берет с красным маком, какие надевают в День Ветеранов. И вот она увидела меня и застыла на месте, прямо на нижней ступеньке. Остановилась, как вкопанная. Как будто узнала меня. И тут со мной произошло нечто странное. Я понял, что не могу пошевельнуться. Я просто стоял там с пивом в руках и смотрел ей в глаза. А потом что-то случилось.

Его взгляд становится стеклянным; он водит пальцем по горлышку пивной бутылки, зажатой между ног.

– Она тебя знала? – спрашиваю я, не до конца понимая, к чему он клонит.

– Да. Но не в обычном смысле. Я ее никогда в жизни не видел. Но, Эдди… она меня знала. Она все смотрела на меня из-под своего берета. И ее черные, как уголь, глаза… Она не отпускала меня. – Он качает головой. – Она не отпускала меня.

Я слушаю его, но не понимаю. Интересно, сколько он выпил? Может, именно так ведут себя люди, переживающие большое горе – загадочно и непонятно?

– Эдди, она как будто… – Он снова смотрит на игрушечную овечку на столике – голова у той свернута набок, будто ей сломали шею. – Она как будто знала обо мне все. Я вдруг понял. Она знала. Обо всех моих детских проделках – и о несчастном случае с братом на горке, и о шутихах на парковке у церкви. И о том, как отец однажды заявился пьяным в забегаловку, где я работал, и я толкнул его, а он поскользнулся на мокром полу и разбил голову. И первый день в армии, и то, что после многолетнего запоя я помню только полевые госпитали для гражданского населения и маленьких мусульманских девочек, которые тайком подсовывали мне записки с любовными стихами. Она знала про меня все.

Он умолкает. Бутылка клонится в руке.

– Даже то, что я никому никогда не рассказывал, – говорит он. – О нас с женой, например. О том, что за шесть лет, что мы были вместе, я ей даже открытку на Валентинов день не купил.

Пустая бутылка выскальзывает из его пальцев и катится по диванной подушке.

– Она все обо мне знала. А потом я сделал это.

Я не знаю, что ответить. Мне хочется понять его, прочувствовать хоть каплю его пронзительного отчаяния.

– Сделал что? – наконец спрашиваю я.

Он смеется, и я вздрагиваю от этого громкого звука.

– Убежал, – отвечает он. – Как мальчишка, который увидел привидение. Или ведьму.

Мы сидим молча. Я пытаюсь представить себе эту старуху. Берет с красным маком, лицо, чернильно-черные всезнающие глаза. Интересно, может ли со мной когда-нибудь случиться что-нибудь подобное?

Уилл наклоняется, подбирает бутылку и ставит ее на кофейный столик. Запотевшее донышко оставляет на столе кольцо.

– Помнишь тот вечер, когда мы ездили на гору? – вдруг спрашивает он.

– Да, – отвечаю я.

– Хотел бы я, чтобы все дни были такими, – говорит он и откручивает крышку с новой бутылки.

Я смотрю на него, а он говорит:

– Какая же ты хорошая, Эдди, – протягивает руку и щелкает пальцем по моей светлой косе. – С тобой так легко говорить, Эдди.

Я пытаюсь улыбнуться.

– А можно спросить, – он прижимает бутылку ко влажному лбу, – видя тебя, такую красивую, с косичками, как у куклы, люди знают, что у тебя внутри, догадываются, что ты скрываешь?

Откуда он знает, что я что-то скрываю? И что я скрываю?

– Эдди, тебе можно доверять? – спрашивает он.

Я отвечаю, что можно. Разве кто-то может ответить «нет» на этот вопрос?

Я жду, что он что-то скажет. Но он просто смотрит на меня глазами, полными грусти.

Я ничего не понимаю. Наверное, Уилл очень пьян или… Или не знаю что.

Мне вдруг становится невыносимо тяжело, и хочется просто послушать музыку, побегать по трибунам, или ощутить в своей ладони крошечную стопу Тейси, невесомую, как перышко; чувствовать, что она рассчитывает на меня, и знать, что удержать ее так легко.

– Прости, что испортил тебе день, – говорит он.



Я стою на заднем дворе, облокотясь на крышу детского домика, который оккупировала Кейтлин с толстым мелком в пухлой ручонке. Я еще не до конца пришла в себя после разговора с сержантом Уиллом и выкуриваю подряд три сигареты, взятые у тренерши. Я думаю о том, что происходит там, внутри.

Проходит почти час; они не выходят; Кейтлин засыпает в своем домике, посасывая мягкий уголок стола из вспененной резины.

Босиком, со стянутыми в хвостик волосами, Колетт выбегает на лужайку. Кажется, она сейчас бросится меня обнимать, но обниматься она не любит, поэтому просто обхватывает меня рукой и сжимает плечо, как и положено тренеру.

– Спасибо, Эдди, – запыхавшись, произносит она. – Спасибо тебе, ладно?

На ее разрумянившемся лице широкая улыбка.

Как будто я совершила для нее что-то невероятное, чем-то очень ее порадовала – прыгнула в шпагат или сделала открытый пайк на чемпионате штата.

На секунду касаюсь ее твердой спины и чувствую, что она вздрагивает, как у птички.

Касаться ее – это словно прикасаться к прекрасному.

Глава 15

«Сегодня вечеринка», – вспыхивает экран. Эсэмэска от Бет.

«Сегодня матч, – отвечаю я. – Выездная игра».

«После, – пишет она. – Комфорт Инн, Хабер-роуд».

«Не-а».

«Да-а».

У меня по спине бегут мурашки. «Комфорт Инн». Старшие ребята рассказывали, что раньше он назывался «Девица Мэриан», и что галерея второго этажа была так низко, что казалось, будто шлюхи – настоящие, как в кино, только с кожей похуже – могут спрыгнуть с нее прямо на тротуар. Школьные автобусы проезжали мимо отеля только в случае крайней необходимости. Но в центр города – на ту же экскурсию в музей – иначе было не попасть, и учителя всегда жутко смущались, когда приходилось проезжать мимо «Девицы Мэриан», где все девицы стояли в ряд как на параде.

Когда «Девицу» переоборудовали в «Комфорт Инн», галерею снесли, и проституток там теперь не видно, но ни у кого не возникает сомнений, что там до сих пор творятся темные делишки.

Какие же темные делишки планирует Бет? Хочется ответить «нет» и хочется сказать «да». «Да» – чтобы присматривать за ней, а еще потому, что это же вечеринка в «Комфорт Инн» на Хабер-Роуд.