Сложив свои находки в пластиковые пакеты, Вивьен отдала их Фрэнку Риттеру, начальнику бригады криминалистов, которого знала по прежним расследованиям:

— Изучите этот материал. Отпечатки, если есть, а также одежду жертвы и все, что с нею связано. Кроме того, мне нужны увеличенные копии этих снимков.

— Посмотрим, что удастся сделать. Но на твоем месте я не стал бы очень рассчитывать на них. Мне кажется, тут и так все ясно.

И мне нужно было, чтобы это сказал ты…

Тем временем труп осторожно переложили на носилки. Судебный врач стоял рядом. Вивьен подошла ближе. Тот, кто был когда-то человеком, встретил свой последний день в полотняной куртке и брюках, в самой обычной, судя по всему, одежде.

Судебный врач обошел носилки и коротко представился:

— Джек Борман.

— Вивьен Лайт.

Они ограничились этой информацией, поскольку оба знали, где находятся и зачем. Все прочее в этот момент не имело значения.

— Можете назвать причину смерти?

— Судя по положению головы трупа, можно, пожалуй, утверждать, что кто-то переломил ему шейный позвонок. Чем — не знаю. Будет ясно после вскрытия.

— Как вы думаете, сколько времени он тут находится?

— Судя по состоянию тела, я бы сказал — лет пятнадцать. Но нужно учитывать условия места, где его спрятали. Это уточним после анализа тканей. Тут может быть полезен и анализ, который сделают криминалисты.

— Спасибо.

— Не за что.

Судебный врач удалился, а Вивьен решила: все, что могла в данном случае, она сделала. Распорядилась увезти труп, попрощалась с присутствующими и оставила их завершать свои дела. Решила также, что нет никакой нужды разговаривать с рабочим, который обнаружил труп. Велела Боумену, второму полицейскому, записать сведения обо всех, кто может понадобиться в дальнейшем при расследовании. Она побеседует с ними позднее, в том числе и с мистером Чарльзом Брокенсом, владельцем компании, который просыпается по утрам рядом с этой своей женой в постели.

В таких случаях, как этот, самую ценную информацию давали обычно анализы, а не показания свидетелей. Получив ее, она продумает план расследования.

Той же дорогой, что привела ее к месту убийства, совершенного много лет назад, Вивьен прошла в обратном направлении, к выходу со стройплощадки, где рабочие смотрели на нее со смешанным чувством восхищения и робости, и пешком отправилась в офис за своей машиной. Сейчас ей нужно подумать, и шумное одиночество нью-йоркской улицы как нельзя лучше подходит для этого.

Белью дал ей нелегкое дело. Возможно, потому, что считал ее способной расследовать его, но уважение в данном случае означало — доставать каштаны из огня чужими руками. А факты говорили за то, что каштанам как минимум пятнадцать лет и за это время они настолько обуглились, что от них ничего не осталось.

Проходя мимо витрины какого-то бара, Вивьен случайно бросила туда взгляд. За столиком в обществе юной длинноволосой блондинки сидел Ричард.

Они разговаривали и смотрели друг на друга так, что было ясно — отношения у них не только дружеские. Вивьен почувствовала себя неловко, будто подглядывает за ними, и быстро удалилась, пока Ричард не успел заметить ее, хотя, похоже, смотрел лишь на свою подругу.

Она не удивилась, увидев его здесь. Он жил поблизости, и они не раз бывали в этом баре.

Может быть, стоило бывать там чаще.

Их роман длился около года — много веселья, вкусной еды и вина и нежного, деликатного секса. Отношения, которые еще один шаг — и можно было бы назвать любовью.

Но из-за работы, из-за ситуации с Санденс и сестрой у нее все меньше находилось времени для встреч. В конце концов шаг этот им сделать не удалось, и отношения закончились.

Идя по улице, она поняла, что проблема у нее точно такая же, как у всех людей, кто шел вместе с ней по этой же улице, жил в этом городе и в этом мире с уверенностью, что живет, и не сомневаясь, что умрет. К сожалению, не существовало никакого иного мира, и ни у кого из них, сколько бы ни тешили они себя иллюзией, будто способны продлить жизнь до предела, на самом деле не было достаточно времени.

Глава 10

Зигги Стардаст умел маскироваться.

Иными словами, умел превращаться в совершенно безликую фигуру среди миллионов точно таких же бесцветных личностей, каждый день дышащих воздухом Нью-Йорка. Идеальный образец подобного типа: не жердь, не коротышка, не толстый и не тощий, не красавец и не урод. Безликий донельзя — из тех, кого не замечают, не запоминают, не любят.

Предел безликости.

Эту свою особенность он превратил в искусство. И потому считал себя своего рода артистом. И вдобавок путешественником. За один только день он проезжал в метро больше миль, чем обычный человек за неделю. Стардаст считал подземку страной дураков, главным поприщем своей профессиональной деятельности, — здесь он промышлял мелкими кражами.

Другая сторона его профессии, сопутствующая, но не менее важная, состояла в том, что он служил доверенным поставщиком некоторых богатых людей, любивших приобретать белый порошок и другие аксессуары без риска и проблем.

Именно это он и делал для них.

Он не занимался сбытом наркотиков по-крупному, но имел со своего занятия постоянный доход, нечто вроде небольшой ренты. Стоило позвонить по надежному номеру, как дамам и господам из «высших слоев общества» тотчас доставлялось на дом то, что им требовалось на вечер, или сообщались адреса, где они могли бы развлечься. У них имелись деньги, а у него — то, за что они платили. Это сочетание спроса и предложения оказывалось столь естественным, что о совести как таковой говорить не приходилось, даже если она и была когда-нибудь у Зигги.

Время от времени, если удавалось, он продавал кое-какую информацию тем, кто в ней нуждался. Иногда и полиции, которая в обмен за некоторые полезные сведения, переданные самым осторожным образом, закрывала глаза на его слишком длительное пребывание в метро.

Ясно, что имя у него не настоящее. Настоящего, наверное, уже и не помнил никто. Иногда даже он сам. А прозвище он получил очень давно, когда кто-то заметил его сходство с Дэвидом Боуи, когда вышел диск «Зигги Стардаст и пауки с Марса». Он не помнил, кто и почему вдруг подметил это сходство, но прозвище приклеилось.

Пожалуй, это единственное, что как-то выводило его из анонимности, в которой он неизменно пребывал. Он не ходил по середине дороги, а только вдоль стен и по возможности в тени. Если имелся выбор, предпочитал, чтобы о нем забывали, а не вспоминали. Вечером возвращался в свою дыру в Бруклине, смотрел телевизор, бродил по интернету и выходил из дома, только чтобы позвонить по телефону. Все деловые звонки он делал из автомата. Дома на мобильнике у него всегда лежало несколько центов, на всякий случай.

Не все знают, что сотовый телефон совсем не случайно называется сотовым. Это телефон, разумеется, но и устройство, которое запросто может отправить тебя в соты — то бишь в тюрьму. И те, кто попадал туда из-за прослушки, того заслуживали. Не потому, что дилетанты, а потому что дураки.

Вот и теперь, спускаясь по лестнице на станцию «Бликкер-стрит» под видом заурядного пассажира, он лишний раз убедился в справедливости своего заключения. Лучше заставить всех верить, будто ты ноль без палочки, иначе кто-то рано или поздно сам начнет доказывать тебе это.

Он спустился на платформу и вошел в вагон зеленой линии, ведущей в спальный район. То и дело открываются и закрываются двери, входят и выходят усталые люди, единственное желание которых — находиться где-то совсем в другом месте, постоянная толкотня, невольное соприкосновение с кем-то, запах пота. Все это малоприятно, но сулит чужие бумажники и рассеянность их владельцев — две основные составляющие его работы.

Всегда находились какая-нибудь полуоткрытая сумочка, незастегнутый карман или рюкзак возле человека, настолько захваченного интересной книгой, что он ничего не замечал вокруг. Иногда Зигги с улыбкой думал, что авторов таких бестселлеров, заставляющих забыть обо всем на свете, запросто можно обвинить в содействии кражам, которые каждый день совершаются в метро.

Конечно, теперь уже не те золотые времена, что прежде. Теперь все обзавелись кредитками, и наличных денег у людей все меньше и меньше. Именно поэтому он задумал расширить, диверсифицировать, так сказать, свою деятельность, как рекомендуют брокеры по телевидению. Эта мысль его удивила.

Он никогда не думал, что к нему может быть применимо это понятие. Представил себе свою визитную карточку.


Зигги Стардаст
Брокер


И едва не рассмеялся.

«Осторожно, двери закрываются», — прозвучал в динамике магнитофонный голос.

Он прошел в конец вагона, где толпилось особенно много народу. Протиснулся между двумя мужчинами, от которых разило чесноком. У самой двери сидел какой-то тип в зеленой военной куртке. Возраст не определить — не рассмотреть парня, потому что под курткой на нем еще был комбинезон, синий капюшон которого закрывал почти все лицо. Голова слегка склонилась набок, казалось, он уснул от покачивания вагона. Возле ног его лежал темный полотняный рюкзак, не больше портфеля.

Зигги почувствовал легкое покалывание в подушечках пальцев. Оно возникало всякий раз, когда он находил жертву, почти как у экстрасенса — какое-то загадочное свойство, которое даже заставляло его думать иногда, будто и на свет-то он появился именно с этой целью — воровать.

Конечно, судя по одежде этого типа, вряд ли в его сумке могло находиться что-нибудь ценное. Но руки, лежавшие на коленях, говорили о том, что этот человек не занимается тяжелым трудом, и часы у него вроде бы не из дешевых.

В этом пассажире ему померещилось что-то необычное, скрытое за внешним обликом. Инстинкт редко подводил Зигги, и со временем он привык доверять ему.

Однажды он без особого вдохновения вытащил бумажник у какого-то типа в пиджаке с галстуком лишь потому, что, оказавшись рядом и коснувшись его кашемирового пальто, понял, что оно стоит более четырех тысяч долларов. И, положившись только на эту деталь, освободил типа от бумажника. В нем обнаружились семь долларов, фальшивая кредитка и проездной билет на метро.

Оборванец.

Он продвинулся к человеку в зеленой куртке, встав по другую сторону двери. Проехал пару остановок. Пассажиров прибавилось. Зигги переместился в центр вагона, как бы для того, чтобы пропустить людей к выходу, и оказался рядом с этим человеком.

Полотняный рюкзак лежал на полу. Лежал у ног владельца слева, и его лямка оказалась в очень удобном положении для того, чтобы

подхватить ее на нужной остановке,

выходя из вагона. Он посмотрел, не изменилось ли положение головы у человека. Нет, он сидел не двигаясь. Многие люди засыпают в вагоне метро, особенно когда едут далеко. Зигги убедился, что тип этот как раз из таких. Он подождал, пока поезд остановился на станции «Гранд-Сентрал», где всегда входит и выходит куча народу. Как только двери открылись, он быстро и в то же время вполне непринужденно подхватил рюкзак и вышел. И сразу же заслонил добычу своим туловищем.

Стараясь затесаться в толпу, он краем глаза приметил — или ему показалось, — что «зеленая куртка» вышел из вагона в последнюю секунду перед отправлением поезда.

Дерьмо.

На главном вокзале всегда полно полицейских, и если этот тип засек его, то можно ведь и в тюрягу загреметь. Во всяком случае, несколько дней в обезьяннике обеспечены. Он прошел мимо двух полицейских — пожилого мужчины и чернокожей женщины помоложе, которые о чем-то разговаривали как раз у выхода из вокзала. Но ничего не произошло. Никто не бежал с криком «Держите вора!», чтобы привлечь их внимание. Он решил не оборачиваться. Если тот тип идет за ним, пусть думает, будто он его не заметил.

Зигги вышел на Сорок второй улице и сразу же свернул направо и еще раз направо, на Вандербильт-авеню. Здесь транспорта мало и место удобное, чтобы посмотреть, идет ли за ним этот тип в зеленой военной куртке.

Зигги вошел в здание вокзала с бокового входа — это позволило ему взглянуть направо. Он не видел, чтобы за угол свернул кто-то, похожий на того человека. Но это еще ничего не означало. Если это ловкий тип, то он, конечно, умеет незаметно «пасти» объект.

Но и Зигги знал способ, как уйти, если кто-то вздумает преследовать его. Однако странно, подумал он, неужели этот тип не видел полицейских? Если сразу заметил кражу и отправился за ним, чтобы самому отнять свой рюкзак, то здесь возможны только две причины.

Первая: это может оказаться опасный тип. Вторая: в рюкзаке может находиться что-то ценное, что полицейским лучше не показывать. Зигги решил, что скорее всего речь идет о втором варианте, и еще больше заинтересовался содержимым рюкзака. Но в то же время сознавал, что его хозяин очень опасен.

Зигги спустился на нижний уровень вокзала, где полно этнических ресторанов и людей, которые едят и пьют здесь в любое время суток, до и после прибытия поездов. Огромный зал пестрел множеством ярких, красочных вывесок, в воздухе витали запахи пищи, и возникало ощущение спешки. Оно почему-то передалось ему, хотя он и старался идти нормальным, неторопливым шагом.

Он перешел на другую сторону и, поднимаясь по лестнице, осмотрелся, проверяя, нет ли «хвоста». Никого подозрительного не заметил. И начал расслабляться. Может, ему только показалось, будто он видел того человека. Или стареет уже для такой работы.

Следуя указателям, он вошел в метро и направился на станцию фиолетовой линии, которая вела в Квинс. Подождал прибытия поезда и протиснулся в вагон вместе с толпой пассажиров. Это была необходимая предосторожность.

Учитывая все соображения, человек в зеленой куртке, даже если и следовал за ним, вряд ли предпринял бы что-либо в таком людном месте. С равнодушным видом Зигги дождался, пока прозвучало обычное объявление о том, что двери закрываются. И только тогда выскочил на платформу, словно пассажир, который внезапно сообразил, что сел не в тот вагон.

Когда затих грохот уходящего поезда, он снова направился на зеленую линию, которая вела в Даунтаун, чтобы оттуда проехать в Бруклин.

Он разбил поездку на несколько этапов, на каждой остановке ожидая следующего поезда и продолжая равнодушно осматривать все вокруг. Безымянный среди таких же озлобленных и безымянных людей, каких в Нью-Йорке толпы, — расплывчатые пятна лиц, различающихся разве что цветом иногда. Впрочем, кому здесь нужно их различать?

Когда он решил, что все спокойно, то на последней остановке нашел свободное место и уселся поудобнее, положив рюкзак на колени и сдерживая желание открыть его и посмотреть, что же там внутри. Лучше сделать это дома, тогда он все изучит спокойно, не торопясь.

Зигги Стардаст умел ждать.

Он делал это всю жизнь, с детства, когда начал всеми способами выкручиваться, чтобы соединить обед с ужином. Делал это и потом, не допуская грубейшей ошибки — не жадничая. Довольствовался тем, что удавалось добыть, и твердо верил, что рано или поздно все внезапно изменится. Его жизнь, его дом, его имя.

Прощай тогда, Зигги Стардаст, добро пожаловать, мистер Збигнев Малоне.

Он поменял еще одну линию, прежде чем приехал в свой район. Он жил в Бруклине, в квартале, где поселилось множество гаитянцев и где даже названия некоторых ресторанов остались французскими. Многонациональный мир, где толстозадые женщины говорили резкими голосами, а парни двигались ленивой походкой, свернув козырек бейсболки набок. А рядом — упорядоченный, сдержанный мир еврейского квартала с небольшими виллами, ухоженными лужайками и «мерседесом» на дорожке у парадного. Молчаливые люди, двигающиеся, словно темные тени, серьезные лица, черные волосы. Зигги всегда казалось, что они читают молитвы, даже когда считают деньги.

Но его здесь все устраивало. В ожидании того дня, когда он позволит себе сказать: «Теперь все!» — и сделает выбор.

Стену дома, где он жил, ту, что выходила без окон на улицу, кто-то разрисовал. Художник оказался не ахти какой, но краски, кое-где стертые и смытые, всегда радовали Зигги.

Он вошел в подъезд и спустился в полуподвал, где находилась его квартира. Одна комната с крохотной ванной, со старой, попорченной мебелью и запахом экзотической кухни, доносящимся с верхних этажей. Неубранная кровать стояла у стены напротив входа, у окна под самым потолком, отчего свет снаружи сюда почти не проникал. Все здесь выглядело устаревшим, несмотря на современный телевизор, компьютер и принтер, покрытые слоем пыли.

Единственная странность — книги, которые не только заполняли книжный шкаф слева, где помещались в алфавитном порядке, но и лежали повсюду, а целая стопка их даже служила прикроватной тумбочкой.

Сняв куртку и бросив ее в кресло, Зигги опустился на кровать и принялся извлекать из рюкзака содержимое, складывая его на простыню.

В рюкзаке оказались две газеты, «Нью-Йорк Таймс» и «Юэсэй тудей», желто-синяя пластмассовая коробка с миниатюрным набором инструментов, рулон медной проволоки и серый скотч, какой обычно используют электрики.

Потом он достал то, что занимало больше всего места и весило тоже больше всего, — фотоальбом в коричневом кожаном переплете с толстой, такого же цвета шероховатой бумагой.

Альбом заполняли старые черно-белые фотографии незнакомых людей в незнакомых местах, причем все датированы. Судя по одежде, снимки относились к семидесятым годам. Он посмотрел некоторые, и один из них привлек его внимание. Зигги вынул его из клейких уголков-держателей и некоторое время рассматривал.

Длинноволосый парень держит в руках толстого черного кота. Улыбается, но грустно. Случайный щелчок фотоаппарата уловил какую-то странную связь между этими двумя живыми существами, которые как будто имели что-то общее.

Он сунул снимок в карман рубашки и стал дальше исследовать содержимое рюкзака. Достал какую-то прямоугольную коробочку из черного пластика, чуть длиннее и уже пачки сигарет, перетянутую скотчем, очевидно, чтобы случайно не открылась, с несколькими разноцветными кнопками.

Зигги с недоумением рассматривал ее. Коробка походила на самодельный пульт управления. Простой, но все равно создавалось такое впечатление. Он положил ее рядом с другими вещами и достал последнее, что лежало в рюкзаке, — толстый коричневый слегка помятый конверт, на котором написаны уже немного выцветшие имя и адрес. Судя по размеру, конверт годился для отправки фотоальбома.

Он заглянул в него и обнаружил несколько листов, исписанных неровным, но разборчивым почерком, — похоже, писал человек, который не слишком хорошо владел словом, как устным, так и письменным.

Зигги принялся читать. Первые страницы оказались довольно скучными, в них весьма примитивно, порой бессвязно рассказывалось о чьей-то жизни. Зигги любил читать и вполне мог отличить письмо образованного человека, владеющего пером, но это был не тот случай.

Но дальше он нашел, что читать, пожалуй, даже интересно, хотя писал, безусловно, не литератор. Любопытство вызывало содержание, а не стиль.

Он продолжал читать все внимательнее, со все большим интересом, и под конец его охватило волнение, а закончив читать, он даже вскочил в возбуждении. И почувствовал, как мурашки бегут по спине и волосы встают дыбом, словно от статического электричества.

Зигги Стардаст не верил своим глазам. Он медленно опустился на кровать, оторопело глядя перед собой.

Великий момент настал.

То, что он держал в руках, могло стоить миллионы долларов, если только найти нужных людей. У него закружилась голова. Возможность извлечь пользу для себя заставила его забыть об определенных последствиях для других.

Он осторожно, словно что-то очень хрупкое, опустил страницы на кровать. И стал думать, как воспользоваться этой неожиданной удачей. Как действовать, чтобы извлечь наибольшую выгоду и прибыль.

И самое главное — к кому обратиться.

Тысячи мыслей пронеслись в его голове со скоростью света.

Он включил принтер и положил листы на стол рядом с монитором. Прежде всего, их нужно скопировать. Копии достаточно, чтобы заинтересовать кого угодно, и этот кто угодно готов будет выложить круглую сумму, лишь бы завладеть оригиналом, который останется у него, пока не завершится сделка. Сделав копии, он оставит при себе только ту часть, какая необходима, чтобы понять, о чем идет речь, остальное уничтожит. А оригинал этого благословенного письма сохранит — положит в конверт и отправит на свой анонимный почтовый ящик, которым иногда пользуется, где он будет лежать до тех пор, пока ему не дадут повод забрать его оттуда.

И повод этот может представлять собой весьма и весьма приличную сумму.

Он начал копировать страницы, складывая оригинал рядом с копией. Зигги любил аккуратность в работе. А это была самая важная работа, какую ему когда-либо доводилось делать в жизни.

Положив один из последних листов на стекло сканера, он опустил крышку, нажал пуск, луч сканера скользнул по странице, оставалось только напечатать. Но тут аппарат сообщил, что закончилась бумага, — замигал оранжевый огонек.

Зигги достал бумагу из шкафа и вставил в принтер.

И вдруг услышал за спиной какой-то шум — негромкий металлический щелчок, какой бывает, когда ключ ломается в замке. Он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь открывается и входит человек в зеленой куртке.

Нет, не сейчас, когда осталось только руку протянуть…

Но перед ним оказалась другая рука — с ножом.

Конечно, именно ножом он и вскрыл хлипкий замок. И взгляд человека говорил, что этим он не ограничится.

Зигги почувствовал, что ноги у него подкашиваются и он не может произнести ни слова. Когда человек направился к нему, Зигги Стардаст заплакал. От страха перед болью и от страха перед смертью.

Но больше всего от досады.

Глава 11

«Вольво» прокладывала себе дорогу в автомобильном потоке, двигавшемся в Бронкс. В это время дня поездка в северном направлении превращалась в настоящее путешествие. И все же, выехав из Манхэттена, Вивьен нашла, что движется в неплохом темпе, потому что вскоре оставила справа мост Трайборо и довольно быстро проехала Брукнер-экспрессвей.

Солнце опускалось за ее спиной, и город готовился к закату. Темно-голубое небо выглядело столь ярким, что казалось рукотворным. Такой цвет придавал ему нью-йоркский бриз, обычно очищавший этот небольшой кусочек бесконечности, который люди видят над собой — или так им нравится думать.

Телефонный звонок ворвался в музыку из динамика. Вивьен убавила ее, оставив легким фоном, который смешивался с невнятным шумом дороги.

Включила громкую связь и позволила звонившему войти в свою машину и в свои мысли.

— Вивьен?

— Да.

— Привет, это Натан.

Излишнее уточнение. Она сразу узнала голос своего деверя.

Узнала бы его и среди грохота сражения.

Что тебе нужно, кусок дерьма? — подумала она.

— Что тебе нужно, кусок дерьма? — спросила она.

В трубке повисла тишина.

— Так никогда и не простишь меня, да?

— Натан, прощают тех, кто раскаивается. Прощают тех, кто старается искупить совершенное зло.

Человек помолчал, чтобы ее слова затерялись на том расстоянии, что разделяло их. Во всех смыслах.

— Давно видела Грету?

— А ты?

Вивьен напустилась на него, чувствуя, как ее вновь охватывает желание избить этого человека, ей всегда хотелось сделать это, когда видела его или только слышала. Окажись он в эту минуту рядом с ней в машине, она разбила бы ему нос ударом локтя.

— Сколько времени уже ты не видел свою жену? Сколько времени не видишь дочь? Сколько еще намерен скрываться?

— Вивьен, я не скрываюсь. Я…

— Ты дерьмо, сволочь!

Она сорвалась на крик. И напрасно. Свое презрение к нему не следовало проявлять таким образом. Тут нужно шипеть змеей.

И она превратилась в змею.

— Натан, ты подлец. Ты всегда был и будешь подлецом. Когда столкнулся с трудностями, слишком сложными для тебя, ты сделал единственное, на что способен, — сбежал.

— Я всегда снабжал их всем необходимым. Иногда приходится делать выбор…

Она резко прервала его:

— У тебя не было выбора. У тебя была ответственность. И ты должен был взять ее на себя. Эти жалкие чеки, которые ты присылаешь каждый месяц, не возместят твоей трусости. И даже не успокоят твою совесть. Так что больше не звони мне, чтобы спросить, как там твоя жена. Не звони, чтобы узнать про свою дочь. Если хочешь почувствовать себя лучше, оторви свою задницу от того, на чем сидишь, и сам сходи к ней.

Она с такой злостью нажала на кнопку, спеша прервать разговор, что даже испугалась, не сломала ли телефон. Некоторое время смотрела вперед, ведя машину и слушая сумасшедшее биение своего сердца. Несколько злых слезинок скатились по щеке. Она утерла их и попыталась успокоиться.

Чтобы забыть, где была сегодня утром и куда ехала сейчас, она укрылась в единственном надежном месте, какое у нее было, — в своей работе.

Постаралась отбросить все прочие мысли и приказала себе сосредоточиться на расследовании, которым собиралась заняться. Представила руку, выпавшую из отверстия в стене, печальный облик иссохшего черепа, склонившегося на плечо, от которого остались только кожа да кости.

И хотя опыт научил ее, что все возможно на этом свете, тот же опыт заставлял предположить, что будет крайне трудно установить личность человека, найденного в цементе. Зачастую стройки служили весьма привлекательным местом для преступников, желавших спрятать свои жертвы после сведения счетов. Поскольку этим занимались, как правило, профессионалы, они обычно оставляли трупы голыми или срывали с одежды все этикетки на случай, если покойника обнаружат. Кое-кто даже уничтожал отпечатки пальцев с помощью кислоты.

Осматривая тело, она заметила, что этикетки не тронуты, хотя и попорчены временем. Это означало, что скорее всего тут работал не профессионал, а случайный убийца, недостаточно хладнокровный и не имевший опыта, чтобы удалить все возможные следы.

Но кому под силу спрятать тело в цементном блоке? Это довольно трудно для любого человека, если только у него нет сообщника, работающего на стройке. Или, может, убийца сам работал на стройке. Убийство, какова бы ни была его причина, могло стать результатом разборки между двумя обыкновенными людьми без всякой связи с организованной преступностью.

Единственный след, по которому можно пойти, — фотографии, особенно этот странный трехлапый черный кот.

— Черт возьми!

Задумавшись, она не заметила, что у поворота на Хатчинсон-Ривер-Парквей образовалась пробка. Она резко затормозила, уходя влево, чтобы не стукнуть впереди идущую машину. Водитель большого пикапа за ее спиной громко посигналил ей, и Вивьен увидела в зеркало, что он высунулся из окна и показывает средний палец.

Обычно она старалась не прибегать к такому средству, если не находилась при исполнении служебных обязанностей, но сейчас решила, что следует сделать это. Собственная рассеянность расстроила ее больше, нежели жест водителя. Она взяла с заднего сиденья мигалку, открыла окно и поставила ее на крышу.

С улыбкой понаблюдала, как человек тут же убрал руку и спрятался за руль. Шедшие впереди машины всячески постарались пропустить ее, прижимаясь друг к другу. Она проехала пару кварталов в направлении к Зерега-авеню, свернула на Логан-стрит и оказалась напротив церкви Святого Бенедикта.

Припарковала свою «вольво» на противоположной стороне улицы, постояла минуту, глядя на фасад из светлого кирпича, на ступени, ведущие к трем дверям портала, над которыми возвышались полукруглые арки с колоннами и фризом.

Здание построено недавно. Его историю следовало искать не в прошлом, а в том, что создавалось сегодня для будущего. Никогда не думала Вивьен, что подобное место может стать для нее таким важным.

Выйдя из машины, перешла на другую сторону улицы.

В воздухе уже висел тот сумрак, когда все кошки одного цвета, но еще можно рассмотреть и узнать человека. Уже подходя к церкви, она увидела отца Анджело Кремонези, одного из викариев прихода, который выходил из центральной двери с какими-то людьми, мужчиной и женщиной. Обычно исповедовались тут по субботам с четырех до пяти, но никто не соблюдал это правило слишком строго, и расписание всегда оставалось довольно гибким.

Вивьен поднялась на несколько ступенек и подошла к священнику, а вышедшие вместе с ним люди удалились.

— Добрый вечер, мисс Лайт.

— Добрый вечер, преподобный отец.

Вивьен пожала ему руку. Это был крепкий мужчина лет шестидесяти, если не больше, седовласый, с мягким взглядом. Увидев его впервые, она вспомнила Спенсера Трейси в каком-то старом фильме.

— Вы приехали за своей племянницей?

— Да, я договорилась с отцом Маккином, мы оба считаем, что она уже могла бы пару дней провести дома. В понедельник привезу обратно.

Называя имя священника, она представила выразительное лицо и проникающий в самую душу взгляд Майкла Маккина. Казалось, он видит даже сквозь стены, не снося их и не взламывая никаких замков. Наверное, благодаря такой способности он всегда оказывался там, где в нем нуждались.

Викарий, человек мягкий, но несколько занудный, решил уточнить кое-что:

— Отца Маккина сегодня нет, и он просит извинить его. Дети еще на молу. Один любезный господин, не помню его имени, предложил им покататься на парусной лодке. Мне только что звонил Джон. Он знает о вашей договоренности с Майклом и просил предупредить вас, что они уже собирают вещи и вскоре будут здесь.

— Очень хорошо.

— Хотите подождать у него в кабинете?

— Нет, спасибо, отец. Подожду в церкви.

— В таком случае прощаюсь с вами, мисс Лайт.

Священник удалился. Наверное, он принял ее желание подождать в церкви за благочестие. Вивьен не придала этому значения. На самом деле ей всего лишь хотелось побыть немного одной.

Она толкнула дверь и прошла через вестибюль, отделанный светлым деревом, где в нише стояли статуи святой Терезы и святого Герарда, потом открыла другую дверь, полегче, и вошла в церковь.

Тут царили прохлада, полумрак и тишина. И обещание приветливо встретить и защитить, исходившее от алтаря на противоположном конце единственного нефа.

Обычно, входя в ту или иную церковь, Вивьен с трудом находила там Бога. Значительную часть своей короткой жизни она провела на улице и повстречала уже немало демонов, неизменно осознавая себя лишь слабым человеческим существом, опасающимся столкновения с ними.

Здесь, в этом месте с изображениями святых, при свете зажженных свечей, где люди всей душой стремятся обрести столь необходимую им святую веру и надежду, ей не удавалось разделить даже крохотной частицы этой веры и этой надежды.

Жизнь — это помещение, которое мы арендуем на время. И Бог, если он все время крутится в доме, только мешает.

Она села на одну из последних скамей. И поняла простую вещь. В этом месте, которое для всех верующих олицетворяет мир и спасение, только у нее на поясе висит пистолет. И все равно она чувствует себя уязвимой.

Она закрыла глаза, ускользнув из неверного света в темноту.

С ожиданием Санденс, племянницы, пришли воспоминания. День, когда…



…она сидела за письменным столом, находящимся как раз напротив «Плазы» и заваленным кучей бумаг, отвечала на телефонные звонки о плохих людях и плохих жизнях, слушала шутки коллег и их рассказы о прошедшей смене. В какой-то момент — никогда не забудет его — в дверях неожиданно появился детектив Питер Кэртен. Он еще недавно служил в Тринадцатом округе. Во время одной операции получил в перестрелке довольно тяжелое ранение. Поправился и физически был здоров, но с психологической точки зрения стало ясно, что это уже не прежний человек. Под давлением жены он попросил перевести его куда-нибудь в более спокойное место. И теперь работал в полиции нравов.

Он направился прямо к ее письменному столу.

— Привет, Питер. Что тебя привело в наши края?

— Нужно поговорить, Вивьен.

В голосе его слышалось некоторое смущение, и оно погасило улыбку, с которой Вивьен встретила его.

— Конечно, слушаю тебя.

— Не здесь. Давай пройдемся.

Удивленная Вивьен поднялась, и они вышли на улицу. Кэртен направился к Третьй авеню, Вивьен шла рядом. Чувствуя напряжение, он попытался смягчить его:

— Как тебе работается? Белью по-прежнему всех держит в узде?

Вивьен остановилась:

— Кончай ходить вокруг да около, Питер. Что происходит?

Ее коллега смотрел в сторону. И это очень не понравилось Вивьен.

— Ты ведь знаешь, что творится в городе. Эскорт и тому подобное. Азиатки, негритянки, трансы — на любой вкус. Восемьдесят процентов заведений, выдающих себя за спа-салоны, массажные кабинеты и прочее, на самом деле — дома свиданий. Такое делается повсюду. Но мы на Манхэттене. Это центр мира, и тут все происходит более… — Питер остановился и наконец решился посмотреть ей в глаза. — Мы проводили тут облаву. Роскошное место. Верхний Ист-Сайд. Туда ходят мужчины, которые любят молоденьких девушек. Иногда это девочки. Несовершеннолетние, в любом случае. Мы вошли и выловили нескольких человек, и…

Он замолчал, и это насторожило Вивьен. Еле слышно она произнесла только одно слово:

— И?..

Опасение превратилось в реальность.

— Одна из них — твоя племянница.

Внезапно весь мир переместился на карусель. Она ощутила в душе нечто такое, что охотно променяла бы на смерть.

— Я вошел в ту комнату, где…

У Питера не было сил продолжать. Но его молчания хватило, чтобы заработало воображение Вивьен, и это оказалось еще хуже, чем если бы он все назвал своими именами.

— К счастью, я узнал ее и просто чудом сумел увезти из борделя.

Питер взял ее за руки:

— Если эта история станет известна, то за дело примутся социальные работники. При той семейной ситуации, что сложилась у вас, ее отдадут в какое-нибудь учреждение. Этой девочке нужна помощь.

Вивьен посмотрела ему в глаза:

— Ты не все рассказал мне, Питер.

Он помолчал. Потом произнес то, что не хотел бы говорить, а ей не хотелось бы слышать:

— Твоя племянница употребляет наркотики. В кармане у нее нашли кокаин.

— Сколько?

— Не столько, чтобы говорить о торговле. Но сколько требуется на каждый день, если она уже дошла до того…

«До того, что занимается проституцией ради денег», — мысленно закончила за него Вивьен.

— Где она сейчас?

Питер кивнул куда-то в сторону дороги:

— В моей машине. Коллега присматривает за ней.

Вивьен протянула ему руку:

— Спасибо, Питер. Ты настоящий друг. В долгу перед тобой до конца жизни.

Они направились к машине. Вивьен Лайт прошла этот короткий путь как сомнамбула, торопясь увидеть племянницу и в то же время опасаясь этой встречи…



…с тем же волнением, с каким ожидала ее сейчас. Шаги за спиной заставили Вивьен открыть глаза и вернули в настоящее, которое было лишь ненамного лучше минувшего.

Она поднялась и, обернувшись к двери, увидела племянницу: в руках спортивная сумка, очень хороша, как и ее мать, и так же искалечена. Но у нее хотя бы оставалась надежда. Должна была оставаться.

Джон Кортиген стоял в дверях. Внимательный и заботливый, как всегда. И настолько деликатный, что не стал мешать их встрече. Лишь кивнул ей в знак приветствия и подтверждения, и она ответила ему, подняв руку, — жестом отца Маккина, священника, основавшего «Радость», общину, которая взяла на себя заботу о Санденс и других детях с таким же, как у нее, горьким опытом.

Вивьен ласково погладила племянницу по щеке. Каждый раз, встречаясь с девочкой, она не могла не испытывать чувства вины. За все, чего не сделала. За то, что, занимаясь проблемами других, незнакомых людей, не замечала того, кто больше всех нуждался в ней, находился совсем рядом и по-своему просил о помощи, но никто не услышал.

— Рада видеть тебя, Санни. Ты сегодня очень красива.

Девочка улыбнулась. В глазах светилось лукавство, но не вызов.

— Это ты красива, Ванни! А я — великолепна, пора бы уже знать!

Они придумали эту игру, когда Санденс была еще маленькой, — придумали себе имена, служившие в какой-то мере условным кодом. Тогда Вивьен, расчесывая ей волосы, говорила, что девочка вырастет красавицей и, возможно, станет моделью или актрисой. И они вместе представляли себе все, что может произойти.

Все, кроме того, что произошло на самом деле…

— Ну что, поехали?

— Конечно. Я готова.

Она приподняла сумку, в которой лежала смена белья на те дни, что они проведут вместе.

— А рокерские шмотки захватила?

— А как же!

Вивьен удалось достать билеты на концерт U-2 на следующий день в Мэдисон-Сквер-Гарден. Санденс была страстной поклонницей этой группы, что во многом и помогло получить эти два дня отлучки из «Радости».

— Тогда поехали.

Они подошли к Джону. Невысокого роста, крепкого сложения, одетый в джинсы и флиску, с открытым лицом и ясным взглядом, он производил впечатление человека, который больше думает о будущем, нежели о прошлом.

— Пока, Санденс. Увидимся в понедельник.

Вивьен протянула ему руку, и Джон крепко пожал ее.

— Спасибо, Джон.

— Спасибо тебе. Развлекись и повесели ее. Идите, а я задержусь.

Они вышли, оставив Джона в церковной тишине и покое.

Вечер изгнал из города естественный свет, чтобы нарядиться в искусственный. Они сели в машину и направились на Манхэттен, в это великолепие светового макияжа. Вивьен спокойно вела машину и слушала племянницу, предоставив ей самой выбирать тему для разговора.

Она ни слова не сказала ей о матери, и девушка тоже ничего не спросила. Словно по какому-то молчаливому соглашению, они отвергали сейчас мрачные мысли. Не для того, чтобы обмануть память. Обе в глубине души прекрасно понимали — и не было никакой нужды говорить об этом, — что пытаются исправить ошибку не только ради самих себя.

Так они ехали дальше, разговаривая о том о сем, и постепенно у Вивьен возникло ощущение, будто с каждым оборотом колеса, с каждым ударом пульса стираются их родственные отношения тети и племянницы и они все больше становятся подругами. Вивьен почувствовала, как что-то отпустило у нее в душе, поблекло лицо Греты, все время стоявшее перед глазами, и растаяла терзавшая по ночам картина обнаженной Санденс в объятиях мужчины старше ее отца.

Они оставили за спиной остров Рузвельта и ехали по восточной набережной Ист-Ривер в Даунтаун, когда это произошло.

Примерно в полукилометре от них, справа, внезапно вспыхнуло ослепительное зарево, которое затмило собою абсолютно все освещение в городе, и на мгновение показалось, будто там слились воедино все огни на свете.

Потом почудилось — вроде задрожала дорога под колесами. И наконец в открытые окна машины ворвался оглушительный грохот взрыва.

Глава 12

Рассел Уэйд только вошел в дом, как внезапно в стороне Нижнего Ист-Сайда возникла необычайно яркая вспышка. Огромные, во всю стену, окна гостиной превратились в раму для этого зарева, такого яркого, что казалось, будто это какая-то игра. Но ослепительный сполох мгновенно превратился в гигантское бушующее пламя, которое погасило весь прочий свет в городе.

Сквозь небьющиеся стекла долетел глухой рокот — не гром, а его человеческая разрушительная имитация. И тотчас зазвучала многоголосая какофония самых разных сигналов тревоги, приведенных в действие взрывной волной, — истеричные, но не злобные звуки, подобные пустому лаю маленькой собачки из-за решетки.

Рассел невольно отпрянул от окна. Он знал, что произошло. Он сразу это понял. Он уже видел такое и испытал на собственной шкуре, в другом месте. Он знал, что эта вспышка означает неожиданное потрясение, страдание, пыль, крики, раны, проклятья и молитвы.

Означает смерть.

И вместе с этой вспышкой столь же внезапно мелькнули в сознании картины и воспоминания.



— Роберт, прошу тебя…

Его брат, охваченный волнением, проверял аппараты и объективы, рылся в карманах, нащупывая катушки с пленкой. Не глядя на него. Может, стеснялся. Может, уже представлял снимки, которые сделает.

— Ничего не случится, Рассел. Ты только не переживай.

— И куда ты?

Роберт ощутил запах его страха. Сам он привык к нему. Весь город был пронизан этим запахом. Он стоял в воздухе.

Словно недоброе предчувствие, что сбудется, словно кошмар, который не кончается с пробуждением, словно крики умирающих, которые не умолкают и после их смерти.

Он посмотрел на брата, будто впервые увидел его с тех пор, как они приехали в Приштину. Ему, перепуганному подростку, тут нечего было делать.

— Мне нужно пойти туда. Я должен быть там.

Рассел понимал, что иначе и быть не может. И в то же время сознавал, что никогда не смог бы, хоть сто жизней проживет еще, поступить так же, как его брат.

Он спустился в подвал через люк, накрытый старым пыльным ковром, а Роберт вышел на улицу. В солнечный день, в пыль, в войну.

Тогда он последний раз видел его живым.



Мысль эта словно подтолкнула Рассела — он бросился в спальню, схватил фотокамеру и вернулся к окну. Погасил весь свет, чтобы избежать отражения, и сделал несколько снимков того далекого, гипнотизирующего, окруженного нездоровым ореолом свечения. Он знал, что снимки эти совершенно бесполезны, но сделал их, чтобы наказать самого себя. Чтобы вспомнить, кто он, что сделал, чего не сделал.

Прошли годы с тех пор, как его брат вышел из ярко освещенной солнцем двери, которая, открывшись, на несколько мгновений усилила далекий звук непрерывных автоматных очередей.

Ничего не изменилось.

С того дня не было утра, чтобы он не просыпался с этой картиной перед глазами и этим звуком в ушах. С тех пор каждый его бесполезный щелчок затвором превращался в еще одну фотограмму того старого страха.

Продолжая нажимать на спуск, он почувствовал, что его охватила дрожь — дрожь от злобы, животной злобы, не стонущей, инстинктивной, словно душа содрогалась в нем, сотрясая и тело.

Щелчки затвора зазвучали лихорадочно,

щелк

щелк

щелк

щелк

щелк

с безумной яростью убийцы, выпустившего в свою жертву

Роберт