Вдруг она с трудом поднимает голову и заставляет себя взглянуть тебе в глаза.
— Может, кто-то из нас и был злобным ублюдком. Но в совершенном нами после заражения виновата зараза, а не мы. И если Бог не совсем уж псих, Он не покарает нас и не отправит в ад. И это не ад. Я в ад всегда верила и теперь верю. Я очень долго думала и пришла к выводу: это место вовсе не столь ужасно, как ад. Здесь нет и тени адских мук.
— Но тогда… Простите, я не понимаю, — бормочешь ты.
Она опускает палец в песок и одним сердитым движением очерчивает круг. Но промахивается: не может соединить начало и конец линии. Стирает борозду, чертит снова, и снова неудачно. И ты понимаешь: она уже давно пытается начертить правильный круг, что бы это «давно» ни значило в здешнем мире, но ей это не удается.
— После всего, что мы сделали… разве сможет небо принять нас? Те, кто там, вряд ли нам обрадуются.
— Но это же несправедливо! — невольно кричишь ты.
Она равнодушно кивает, затем снова принимается чертить.
— И того, что случилось раньше, мы тоже не заслужили.
Забыв поблагодарить женщину за рассказ, ты двигаешься прочь, шатаешься на ходу, ничего не видишь от ужаса и отчаяния. Все дальше и дальше, мимо объятых таким же отчаянием людей. Кто-то смотрит на тебя, кто-то нет. Некоторые выглядят полубезумными, некоторые подражают им. Безумие — логичный ответ на нелепую иррациональность этого места, на застывший здесь вечный сумрак разума и духа. Тебе хочется закричать на людей, поднять их, собрать армию и повести к свету на востоке, к раю, куда тебя никогда не пустят. Но ты понимаешь: никого ты никуда не поведешь. Ты даже никого не заставишь встать. Здесь все знают: они не чисты и не прокляты, но стоят на пороге проклятия, в преддверии ада.
Затем из ниоткуда возникает ярость: ты запрокидываешь голову и воешь в пустое небо. Ты знаешь, кому назначен этот яростный вопль, и тебе плевать. Случившееся — не твоя вина. И все собранные здесь — невиновны! Даже если человечество само сотворило эту заразу, если она была создана в каких-то тайных лабораториях, нельзя возлагать вину на всех пострадавших. Заболевшие виноваты не больше, чем собака, подцепившая бешенство, не больше, чем разумные, добрые люди, ставшие агрессивными из-за опухоли мозга. Ты не заслуживаешь этой страшной пустоты вокруг. Ведь это не наказание, это отказ назначить его. От тебя просто отмахнулись!
Ты кричишь, пока не выбиваешься из сил, затем стоишь, тяжело дыша и ожидая ответа. Но ответа нет. Совсем нет. Ты кричишь снова, вглядываясь в серое небо, пытаясь различить в едва заметной игре оттенков, настоящей либо кажущейся, лицо своего Творца — сердитое и безумное, доброе и милосердное. Ты хочешь видеть это лицо, хочешь увериться в том, что тебя слушают, что на твои слова и мысли обращают внимание. Может, Создатель изменит твою участь или попросту раздавит, разозленный твоей дерзостью и упреками Ему, Высшему Владыке. Ты кричишь долго — дни, месяцы, годы, может, дольше, чем ты существовал как мертвец, дольше, чем жил обычным человеком, но ничье лицо не появляется в небе. Ты по-прежнему одинок.
И снова ты опускаешься наземь, падаешь на колени. Как и все эти потерянные, отчаявшиеся люди, ты садишься в колючую грязь, чтобы года, столетия, эпохи вились прахом вокруг тебя.
Ты этого хочешь, и это самое страшное. Ты хочешь отчаяться.
Но небесный всемогущий ублюдок все же оставил тебе одно настоящее желание, сильное, способное поднять с колен.
Ты встаешь и шагаешь вперед, задерживаясь перед каждым попавшим под это небо, на колючий песок. Ты знаешь: их миллионы, может быть, миллиарды. Но тебе все равно, сколько их. Ведь у тебя уйма времени в запасе. У тебя нет ничего, кроме времени.
Она же была маленькой девочкой. Твоей родной дочерью.
Пока ты будешь ходить от одного потерянного к другому, могут рассыпаться в пыль горы и воздвигнуться новые. Но рано или поздно ты найдешь ее. Обязательно найдешь.
Перевод Дмитрия Могилевцева
Карина Самнер-Смит
КОГДА ПОБЕДЯТ ЗОМБИ
Карина Самнер-Смит — автор нескольких рассказов, один из которых, «An End to All Things», номинировался на премию «Небьюла». Ее произведения печатались в журналах «Lady Churchill’s Rosebud Wristlet», «Flytrap», «Challenging Destiny», «Fantasy Magazine» и «Strange Horizons», в антологиях «Children of Magic», «Mythspring», «Jabberwocky-3», «Summoned to Destiny», «Ages of Wonder» и «Why I Hate Aliens». Карина Самнер-Смит, выпускница Кларионского писательского семинара, сейчас подрабатывает продавцом в «Бакка-Феникс букс», книжном магазине фантастики и фэнтези в Торонто. По ее словам, в настоящее время занята работой над романом.
Концовка фильма Джорджа Ромеро «Ночь живых мертвецов» в нелучшем свете показывает человеческую природу, но не лишает нас шансов на выживание при пандемии зомби. Настает утро, мы видим отряды вооруженных людей, которые гонят нежить и сжигают на кострах. Однако в продолжении, «Рассвете мертвецов», мы видим, что эпидемию зомби сдержать не удалось, она распространяется все быстрее, она необратима, и следующее продолжение, «День мертвецов», уже повествует о мире, полностью захваченном зомби. Выживают лишь несколько разрозненных групп людей.
В такой ситуации печальный финал кажется неизбежным. Самнер-Смит пишет: «Однажды в споре об Апокалипсисе я пошутила: дескать, кому-нибудь следует написать рассказ о происходящем после триумфа зомби. Что будут есть зомби, когда живых людей совсем не останется? Что они станут делать, если больше некого заражать? Хотя, если подумать, смешного тут ничего нет, сплошная трагедия. Люди не просто умерли: мертвые, они бессмысленно бродят по обломкам нашего мира, не способные даже понять, что случилось, даже оплакать потерю всего того, что делало человека человеком».
Когда зомби победят, они не скоро осознают, что есть больше некого. Едва ковыляющие мертвецы — нелучшие разносчики новостей.
Пройдут долгие годы, прежде чем будут истреблены люди, засевшие где-нибудь высоко в горах, глубоко в лабиринтах пещер, в бункерах среди пустыни, в чащах непроходимых лесов, на кораблях, дрейфующих в океанах.
И затем — победа! Но зомби не будут сообщать о ней друг другу, не станут радостно кричать и махать гниющими руками. Они побредут, не замечая ни телефонных проводов, ни компьютеров, ни мобильных, ни радио. Пройдут мимо дотлевающего пожара без мысли подать кому-либо сигнал дымом, будут спотыкаться о разодранные простыни, но и не подумают сделать из них сигнальные флаги.
Зомби — это всего лишь зомби. Они могут только плестись, сами не зная куда, уныло и неуклонно. Но все-таки весть о победе разнесется по континентам и островам, и вестником ее станет голод. Нарастающий голод сообщит зомби о том, что есть уже некого.
Однако выводов они не сделают — будут все так же бродить в поисках живой человеческой плоти, чтобы пожирать ее и заражать. Лишь это желание им доступно, лишь оно останется с ними. Они ведь способны воспринимать мир только как охотничьи угодья, где бегает вопящее живое мясо.
Но там, где прежде обитало мясо, теперь пустота, и у зомби постепенно зародится удивление, конечно в меру способности зомби удивляться. Желудки, когда-то распертые плотью, опустеют и сожмутся, приникнут к хребтам, и мертвые в конце концов начнут слабеть без еды. Они будут водить затуманенными глазами по сторонам, испускать стоны и свист из легких, не способных дышать; будут выдавливать из них воздух, чтобы как-то выразить застрявшие в мозгу нечленораздельные вопросы.
Но отвечать некому. Искать некого — найти они могут только друг друга.
И скоро зомби выяснят, что мертвая плоть невкусна.
С победой к зомби придет тревога. Больше делать нечего, нечем занять себя.
Прежние их повадки станут бессмысленными, и ничто не принесет им удовлетворения. Никто больше не пугается, завидев, как они бредут по улицам, протягивая руки и воя. Они станут выламывать двери, лупить по уцелевшим окнам гнилыми ладонями, прятаться в реках и озерах, брести к замеченным на шоссе автомобилям. Но те встали здесь на вечный прикол, и никто внутри не завизжит от звона бьющегося стекла, а речную гладь не возмутят движения незадачливого пловца, пытающегося спастись. Некого больше хватать, утаскивать под воду. Когда двери подадутся под ударами, за ними не окажется никого, сжавшегося от страха.
Людей нет, не на кого охотиться, нечего пожирать. Они способны только шагать бесцельно, словно в поисках вождя. Но вести их некому. Даже идущий впереди других зомби не является вождем — он всего лишь идет впереди.
Зомби всегда одиноки, даже когда все вместе. У них осталась лишь одна потребность — переставлять ноги нескончаемо и упрямо. Мир велик, бродить по нему можно долго, даже если населяют его лишь мертвецы.
Победив, зомби не задумаются о будущем. Зомби-мамы не понесут новорожденных зомби-детей в гниющих руках. Друг друга зомби утешить не смогут, не смогут открыть для себя дружбу, для них останутся недоступными приязнь к близким, доброта, сочувствие. Они не смогут мечтать и чему-либо учиться, они не в силах и вообразить того, что им недоступно.
Они не смогут строить, ремонтировать машины, писать рассказы, петь песни. Не смогут влюбиться. Для зомби не существует времени. Есть лишь вечное настоящее, и в нем умещается то немногое, что зомби еще способны ощутить и воспринять: местность вокруг, унылый неотступный голод, потребность сделать следующий шаг.
Остатки человеческих построек станут разрушаться, рассыпаться в пыль. Выпадут стекла, обвалятся стены. Города сгорят, уйдут под воду, их захватит лес, поглотит пустыня.
Прежний человеческий мир канет в Лету, обратится в ничто, заполнится пустотой, будто глазницы голого черепа.
Когда зомби победят, они не испытают страха, не засмеются и не заплачут, не пожалеют об ушедшем. Земля будет совершать оборот за оборотом, снова и снова зимний мороз сменится летним зноем, солнце множество раз совершит положенный путь по небосводу, а зомби будут все так же бесцельно брести.
Когда зомби победят, они не уймутся. Так и будут стонать, выть и шипеть, пока не разложатся и не отвалятся губы, не распадутся голосовые связки. Зомби не смогут породить ни единой мысли, не поймут смысла слов, еще вырывающихся из их ртов, но тусклые, жалкие крохи сознания подскажут им: где-то рядом, но уже за недоступной гранью лежат воспоминания о том, кем они были. И потому зомби попытаются говорить, двигая полуразрушенными челюстями, скрежеща костью о кость, сами не понимая зачем.
Один за другим зомби падут. Когда изломанные ноги уже будут не способны шагать, нежить устелет собой улицы. Мертвецы будут катиться по лестницам, падать среди залов и спален, застревать за кроватями и в чуланах, в туалетах и ванных, не зная, не видя и не понимая назначения своих бывших жилищ, превратившихся в ловушки. Зомби погрузятся на дно морей и океанов, лягут в полях, заскользят по горным склонам, развалятся на части у обочин автострад.
Один за другим они перестанут двигаться, плоть и кости разрушатся, мышцы распадутся. И в тишине и неподвижности зомби, бессильные и ничтожные, по-прежнему будут одержимы голодом, смутной жаждой движения, а еще и тоской по отнятому у них. Будут полны того, что сами так щедро дарили нам.
Их будет терзать жажда покоя, прекращения всякого существования и движения, жажда спасительной темноты.
Жажда смерти.
Перевод Дмитрия Могилевцева
Мэтт Лондон
МОДЗЯ
Мэтт Лондон — писатель и кинорежиссер, живущий в Нью-Йорке. Он выпускник Кларионского писательского семинара, ведет колонку на Tor.com. Этот рассказ — его первая публикация. У Мэтта Лондона есть минимум три плана бегства на случай, если зомби захватят Манхэттен.
Самураи — воинское сословие в феодальной Японии. Они сражались в доспехах, существенно отличавшихся от европейских, и, как правило, без щитов. Пользовались двумя мечами — длинным (катана либо тачи) и коротким (вакидзаси либо танто). Наводили страх, поскольку имели право казнить по своему усмотрению любого простолюдина, блюли суровый кодекс чести «бусидо», обязывавший опозоренного самурая покончить с собой. Самоубийство называлось «сэппуку» и обставлялось как торжественная церемония.
Самураи оказали большое влияние на массовую культуру, на киноиндустрию в особенности. Там их следы можно увидеть повсеместно, от вестернов до фантастики. Например, знаменитые вестерны «Великолепная семерка» и «За пригоршню долларов» — переделки самурайских фильмов Акиро Куросавы. Его же работа «Три негодяя в скрытой крепости» в немалой степени вдохновила «Звездные войны», а шлем Дарта Бейдера — явное подражание самурайскому.
Наш следующий рассказ посвящен исследованию того, что же случится при столкновении высокопрофессиональных воинов-самураев с ордой зомби. Автор пишет: «Легенды изображают самураев почти сверхчеловеками, преданными и самоотверженными, но, конечно же, люди всегда остаются людьми. Я хотел изобразить героя, столь же порабощенного правилами и догмами, сколь зомби порабощены своей примитивной хищнической природой. В университете Нью-Йорка я изучал кинематографию и очень любил фильмы Куросавы, так же как и фильмы ужасов. Заметьте, у картины „Семь самураев“, в сущности, тот же сюжет, что и у большинства фильмов про зомби: герои укрепляются в избранном месте, решают свои внутренние проблемы и отбиваются от многочисленных врагов».
При создании рассказа главным источником Лондона была книга «Хагакурэ» — наставление о том, каким быть настоящему самураю, написанное в восемнадцатом столетии Цунэтомо Ямамото. Начинается «Хагакурэ» так: «Я постиг, что Путь Самурая — это смерть. В ситуации „или — или“ без колебаний выбирай смерть». Пожалуй, эти слова как нельзя лучше подходят для начала рассказа про зомби.
Такаси Симада наблюдал за лесом из окна хижины, где несли службу стражи. На опушке, у дальнего края рисового поля, бродили трое модзя. Такаси едва различал их силуэты сквозь туман и частый дождь: под густо падающими струями воды рисовые поля казались кипящими. Двое были мужчины в рубахах, покрытых запекшейся кровью, третий — женщина в бесстыдно распахнутом кимоно. Модзя медленно ковыляли по направлению к деревне. Для них не важно, пройти за день один ри или целую сотню. Мертвыми двигала жажда человеческой плоти, время для них значения не имело.
Зазвенела тетива, словно грубо и сильно щипнули струну сямисена. Просвистела стрела, рассекая дождевые капли, ударила мужчину-модзя точно в лоб, и его гниющий череп лопнул, словно перезрелая тыква. Модзя осел наземь, а его напарник, не заметив этого, по-прежнему ковылял к деревне.
В соседней хижине у окна неподвижно стоял Сэйдзи, зорко вглядываясь в пронизанный дождем туман. Такаси подумал: «Сэйдзи, наверное, восхищается своим прекрасным выстрелом. А может, задумался, спрашивает себя в который раз, что же заставило его отправиться в эту глухую деревушку и сражаться с монстрами». Все пришедшие в деревню самураи сомневались в смысле своей миссии, хотя никто сомнениями не делился. Самураю не подобает признаваться в слабости.
Наконец Сэйдзи опустил лук. Затем встал на колени, сосредоточился, достал стрелу из колчана, стачанного из заячьей шкурки, положил на тетиву, поднялся.
Когда модзя появились впервые, быстро выяснилось: погубить их можно, лишь поразив голову стрелой, копьем либо мечом. Такаси помнил удивление воинов, когда модзя продолжали идти, усаженные стрелами, будто еж колючками. Сэйдзи был совершенен в мастерстве лучника и не тратил зря ни единой стрелы. Когда появлялись лишь пара-тройка модзя, прочие самураи обычно позволяли Сэйдзи покончить с чудовищами.
Наблюдение за грациозными и плавными движениями Сэйдзи наполняло душу Такаси спокойной радостью. Удивительное мастерство! Сэйдзи поднял лук, древко стрелы стало продолжением взгляда. Сэйдзи вытянул руки спокойно, без напряжения. Пальцы изогнуты, слово держат пару крошечных чашечек с чаем.
Если бы на месте Сэйдзи оказался Такаси, пожалуй, и заколебался бы, не решаясь выстрелить в женщину. И понадобился бы друг, который положил бы ему руку на плечо, напоминая: это больше не женщина.
Натянувшая тетиву кисть раскрылась птичьим крылом. Изящное движение пальцев — и стрела помчалась к цели.
Идеальный выстрел! Стрела пробила женщине глаз, вышла сквозь затылок, вонзилась в глаз второму мужчине, также пробила голову насквозь и наконец завершила свой полет, воткнувшись в набрякшую влагой кору сиреневого дерева.
Такаси отвернулся, стараясь справиться с тошнотой. Интересно, чей же это дедушка, с почетом захороненный годы тому назад, встал из могилы? Чей отец замешкался, не успев убежать от модзя, и был осквернен?
В новое время старинные обычаи и честь стали призраками в сумрачных пещерах самурайских душ. Проклятие обрушилось на пять островов, никто не мог умереть без того, чтобы не восстать гнилым чудовищем, бездумно жаждущим человеческой плоти. Сейчас следовать кодексу чести — значит пригласить смерть за свой стол.
Эдо, Киото… Такаси было известно: крупные города все пали перед чудовищами. И эта деревенька оказалась бы беззащитной, но крестьяне знали, что в их сторону движется орда модзя, и успели обратиться за помощью.
Такаси они нашли в одной из лавок и взмолились, прося о защите. Что за нелепость! Чтобы выстоять против модзя, нужна армия. Но вокруг все гибло, и честь воина говорила: если уж погибать, то лучше в неравном бою, защищая слабых. Драться до конца все же почетнее, чем просиживать жизнь в трактире, упиваясь саке. Потому Такаси принял приглашение и отыскал несколько ронинов, согласившихся отправиться с ним.
— Будь начеку! — раздался голос Сэйдзи — и приветствие и просьба. — Мне нужно сходить за стрелами. Всегда лучше иметь запас побольше. Если увидишь цель — крикни!
Сэйдзи вышел из хижины и зашлепал по рисовому полю; дождь безжалостно хлестал по серому плащу. Подойдя к трупам модзя, Сэйдзи решил проверить их острием катаны. Такаси смотрел, удивляясь: никогда раньше он не видел, чтобы Сэйдзи обнажал меч. Такаси с удовольствием обменял бы двух любых защитников деревни на еще одного такого вот Сэйдзи. В его руках и нож для рыбы был опаснее, чем катана у кого-нибудь другого.
Несколько дней назад Исао, младший из самураев-защитников, с восхищением наблюдавший за бесподобной стрельбой Сэйдзи, спросил:
— Каждый ваш выстрел изумительно точен. Как у вас это получается?
— Просто, — ответил Сэйдзи. — Тебе должно быть безразлично, попадешь ты или нет.
Дождь прекратился, плеск воды на поле умолк, и Такаси вышел из хижины. У кромки леса Сэйдзи рассматривал выпущенные стрелы. Одна переломилась за два суна от оперения, и Сэйдзи сохранил лишь ее наконечник. Другая стрела, убившая двух модзя, осталась целой, следовало лишь счистить с нее кровь и грязь.
Сунув стрелу в колчан, Сэйдзи направился через рисовое поле назад, но вдруг замер, прислушиваясь, словно почуявший хищника олень у водопоя. По выражению его лица было понятно: в лесу есть некто, пришедший поохотиться на него, Сэйдзи.
Он повернулся, глядя в чащу. Такаси проследил за его взглядом и увидел среди деревьев на опушке коренастого бородатого мужчину-модзя в кожаном нагруднике, сапогах из оленьей шкуры, с коричневой повязкой на голове. Лицо мужчины было серым, глаза — цвета птичьего помета. У него не хватало зубов и левой руки, изо рта свисала тягучая струйка слюны, перемешанной с кровью.
Если бы не секира за спиной, Такаси не узнал бы в этом чудовище Минору, не поверил бы своим глазам. Бедняга Минору погиб первым, а теперь вот выбрался из-под кургана. Минору стоял, прислонившись к дереву, и мертвыми глазами глядел на Сэйдзи, разинув голодную пасть. У твари, в которую он превратился, не осталось ничего от добродушного весельчака Минору. Теперь это был только ходячий голод.
Сэйдзи занес меч, посмотрел вопросительно на Такаси: мол, ты не против? Такаси напомнил себе, что в этом модзя не больше осталось от Минору, чем в разоренном бандитами дворце от княжеского жилища. В теле Минору поселилась чужая злая душа. Такаси кивнул и отвернулся. Услышав глухой тяжелый удар — это отрубленная голова упала на землю, — закрыл глаза.
Сэйдзи подошел к хижине Такаси. В это время прибежал молодой Исао, заглянул в окно.
— Господа, скорее в деревню, скорее! — закричал он. — Эти крестьяне, они скрыли от нас, что еще есть хозяйства вдали от деревни. А теперь рассказали про дом в лесу, в двух ри. Крепкий дом за хорошей оградой. Там охотник жил, старик, он умер несколько лет назад. А еще говорят, там ружья спрятаны! Господин Тосиро хочет добыть эти ружья. Господин Такаси, господин Сэйдзи, ведь правда, ружья помогут отбиться от модзя?
Приказав двоим крестьянам занять посты в хижинах, Такаси и Сэйдзи пошли вслед за Исао к деревенской площади. На полях свободные от сторожевой службы мужчины и женщины копошились, скрючившись, погрузив руки по локоть в мутную воду. Невозмутимые, простодушные, невежественные, они привычно гнули спину, копались в грязи. Убогий народец, не умеющий толком ни веселиться, ни думать, ничего не знающий и не желающий знать. У них на уме только урожай, и уж тут они костьми готовы лечь, лишь бы запасти пропитание для своей семьи.
Дайсукэ, Тосиро и деревенский староста ожидали самураев у колодца на площади. Тосиро злился, кричал на старосту. И понятно: отчего раньше про ружья не сказал?
Зря кричал. Ясно ведь, раньше крестьяне боялись самураев больше, чем теперь модзя. Самураи приходили и брали силой что приглянется и были еще жаднее и страшнее теперешних оживших чудовищ. Банды ронинов жгли, грабили, насиловали, убивали кого хотели.
Дайсукэ собирался сходить за ружьями, но сегодня не получится: вечереет, скоро начнет темнеть. Тосиро с Исао предпочли бы пойти прямо сейчас — Тосиро из любви к авантюрам, Исао от страха. Молодой самурай не надеялся, что удастся продержаться еще ночь без надежного оружия.
Такаси согласился с Дайсукэ. К лесной усадьбе придется отправить не менее троих самураев, а так ослаблять защиту деревни ночью равносильно самоубийству.
— Глупцы! — крикнул Тосиро. — Как вы не понимаете? Из ружей можно убивать модзя на безопасном расстоянии. Мы потеряли Минори из-за того, что пришлось схватиться врукопашную. Ружья бьют дальше луков, и их следует добыть без промедления! Юноша прав: в темноте эти грязные твари — словно почуявшие мясо голодные псы. Ружья нам необходимы!
Такаси обернулся, надеясь попросить совета у Сэйдзи, — ведь он самый искусный воин из всего отряда. Но Сэйдзи уже покинул площадь. Споры о лучшей стратегии его не волновали. Он подрядился защищать деревню и теперь убивал подступающих к ней чудовищ, вот и все. Поэтому решение осталось за Такаси: он считался командиром, его голос — самый весомый. Такаси решил так: нужно ждать до утра, а на рассвете он, Дайсукэ и Исао отправятся в лесную усадьбу за ружьями.
Заходящее солнце расплескало огонь по западному хребту. Такаси прищурился. Силуэты чудовищ на вершине холма над деревней походили на пугала.
— Господин Такаси, господин Такаси! — закричал подбежавший запыхавшийся Исао. — Господин, опять беда с Тосиро! Он сказал мне, что пойдет к усадьбе один и принесет ружья!
Словно свинец в душу налили. Как же так? Потерять еще одного самурая — значит погибнуть заодно с деревней. А в одиночку Тосиро пропадет.
Такаси приказал Исао взять лук и занять место на укреплении рядом с Дайсукэ. Большинство крестьян поставил у реки. У воды модзя замешкаются, и крестьяне успеют разбить им головы копьями.
Такаси побежал к посту Сэйдзи, и вскоре оба, блестя сталью оголенных мечей, устремились к лесу.
Такаси чувствовал угрызения совести. Оставить деревню, когда столько модзя готовы напасть, под защитой одних крестьян, слабых и едва способных управляться с оружием — это почти как бежать с поля боя. И не подобающий самураю страх давил на рассудок, мешал сосредоточиться.
На пути через лес задержались лишь однажды: Сэйдзи прикончил модзя, запутавшегося в папоротниках у тропы.
— Повезло, — заметил Сэйдзи, вытирая лезвие. — Дошли почти свободно. Если удача не отвернется, возможно, найдем Тосиро живым.
В лесу была пора цветения: ветви вдоль тропы усеяны белыми, розовыми, желтыми соцветиями, роняющими капли чистой влаги. Как там, в деревне? Сумеют ли удержаться крестьяне на покинутых Такаси и Сэйдзи позициях, не сбегут ли, оставшись без командиров? Если не уйдут, понадеявшись на авось, если исполнят приказ в точности, тогда есть надежда продержаться до утра. Страх удавом сдавил глотку. Он, Такаси, допустил ошибку: следовало оставить Сэйдзи во главе обороны, а с собой взять Дайсукэ.
Но, честно говоря, Такаси страшился того, что поджидало в окутанном тьмой лесу. Когда рядом Сэйдзи, даже в такой обстановке намного спокойней. Но и оборона деревни значительно ослабела. Возможно, ружья и в самом деле удастся отыскать, и Тосиро окажется жив, и в деревню они успеют вернуться. Может, повезет и все обернется к лучшему.
Выйдя на поляну, они заметили у дальнего ее края дом высотой с обычную крестьянскую хибару, но раза в три длиннее, похожий на амбар. Сэйдзи осторожно двинулся в ту сторону.
— Я чую кровь! — предупредил Такаси, но Сэйдзи, не слушая, зашел внутрь.
Такаси задержался снаружи, осматривая деревья и принюхиваясь.
В доме на полу валялась посеревшая солома, на стенах висели дубленые шкуры. В углу виднелись запыленные соломенные матрасы. Кто-то крался вдоль дальней стены, едва различимый среди теней. Вот ухватился за крышку сундука, рванул. На пол грохнулся горшок, разлетелся на черепки. Человек вытянул из сундука длинный сверток и принялся разматывать.
— Тосиро? — позвал Такаси.
Коренастый самурай обернулся, обхватив руками приклады трех мушкетов. Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами в сумраке, и расхохотался во всю глотку. Затем сплюнул на пол.
— Видишь? С таким добром мы точно всех модзя перебьем! А ты хотел, чтоб ружья здесь лежали да собирали пыль! Ха!
Такаси собирался было отругать упрямого глупца, но Сэйдзи предупредил:
— Нужно уходить немедленно! — Он бросился к дверям, но, едва приоткрыв их, быстро задвинул и даже подпер вилами, снятыми со стены. — Мы в ловушке! Их не меньше двадцати. Заряжай мушкеты!
Снаружи раздался вой и хрип. Гниющие кулаки замолотили по стенам, окнам, даже по потолку. Такаси показалось, что стоны чудовищ полны муки. Они страшно изголодались.
Каждый самурай схватил по мушкету, но Сэйдзи вырвал оружие из рук Тосиро:
— Нет времени учить тебя обращаться с этим!
Держа в каждой руке по ружью, Сэйдзи подбежал к окну, выстрелил, перехватил заряженный мушкет в правую руку, опять выстрелил и уложил второго модзя. Такаси стрелял в противоположное окно: там столпилось множество чудовищ. Пуля пробила одному глотку; тот лишь забулькал, продолжая тянуть руки в окно. Скрипнув зубами, Такаси разбил ему голову прикладом. Чудище рухнуло, но его место тут же заняло другое.
— Заряди! — Сэйдзи швырнул оба мушкета Тосиро, а сам обнажил меч.
Первым же ударом он сразил за окном троих. Такаси выстрелил снова, модзя упал — очередная песчинка в безбрежном море. Такаси отпрыгнул от окна, принялся заряжать. За его спиной Тосиро яростно орудовал шомполом. Зарядил — и Сэйдзи выхватил мушкет из его рук, прицелился через окно, выстрелил.
— Я тоже хочу сражаться, я тебе не слуга! — гаркнул Тосиро.
Сэйдзи выхватил ружье у Такаси, швырнул наземь. Ногой вышиб мушкеты у Тосиро — те покатились по полу.
— Забудь об этом! Теперь они бесполезны. Тосиро, Такаси, обнажите клинки в последний раз. Лучше уж умереть с мечом в руках!
В словах Сэйдзи прозвучало отчаяние, но, казалось, остальным оно прибавило сил. Такаси бросился к окну, принялся колоть, целясь в голову, пронзая мозг всякому модзя, что приближался. Тосиро с Сэйдзи не отставали. Они перебили уже десятки, тела кучами громоздились перед окнами, не давая другим чудовищам подойти.
— Ха-ха! — завопил Тосиро. — Мы воздвигли стены из гнилого мяса! Гнусно выглядит, зато приносит пользу!
Вскоре куча трупов у каждого окна выросла настолько, что проемы оказались полностью закрыты. В доме стало совсем темно, и стоны чудовищ доносились приглушенными. Однако гнусная вонь угнетала и давила, она пропитала одежду и волосы. От страшного запаха смерти тошнило. Даже Сэйдзи едва держался.
Такаси прикрыл нос:
Может, запах обманет их? Если выждем до утра, они могут и оставить нас, уйти, и мы будем спасены.
В глазах Тосиро блеснула радость, но Сэйдзи улыбнулся невесело:
— Простите, друзья, но уйти отсюда мы сможем лишь бездушными голодными чудищами. Я знаю.
Послышался новый шум — странный, непохожий на стоны и мычание модзя, и доносился он с потолка. Такаси вытер лезвие меча, посмотрел вверх. Дощатая крыша скрипела, прогибалась.
— Это ветер? — спросил Тосиро.
— Это они, — ответил Сэйдзи.
Крыша провалилась: вниз рухнула куча тел и щепок. Самураи закричали, щурясь от пыли, взмахнули мечами, полосуя гнилые тела, сыпавшиеся дождем. Черная кровь брызгала на стены. Усадьба превратилась в бойню.
Точные удары мгновенно уничтожали сыпавшихся сверху чудовищ. В ловком прыжке Такаси поразил одного в голову даже раньше, чем тот успел свалиться внутрь, но падающее тело вырвало меч из рук. Такаси потянулся за ним, шаря в темноте, глянул вверх и увидел над собой модзя на обломках крыши. В это время Сэйдзи крикнул, оттолкнул командира, и модзя упал на Сэйдзи.
Такаси наконец вновь взял в руку свой меч и бросился на помощь, встал над борющимися, стараясь отыскать голову чудовища. Модзя при жизни был совсем молодым, лет девятнадцати, но сейчас возраст мертвеца уже не имел значения. Тосиро ударил его в ухо.
Сэйдзи поднялся с пола, сжимая окровавленную левую руку правой, — модзя откусил мизинец и безымянный палец. Затем воин глянул с надеждой на Такаси. Тосиро отпрянул, ожидая, пока старший не решит, что делать.
Такаси всегда казалось, что Сэйдзи неуязвим, и вид его в таком состоянии — неспособным стрелять, едва в силах поднять меч — поразил командира, как удар в самое сердце.
Сэйдзи завыл. Выпрямился, потом рухнул на пол, забился в судорогах. Кожа мгновенно потемнела, сделавшись цвета воды на глубине, глаза помутнели, стали как грязный лед. Сэйдзи застонал, забормотал, и в этом скрежещущем стоне с трудом можно было разобрать одно слово: кайсякунин.
В посмертии у Сэйдзи не осталось и следа от волшебной, удивительной грации движений. Закоченелые ноги толкали его вперед, на каждом шагу он шатался и дергался. Руки болтались, растопыренные негнущиеся пальцы торчали. Меч остался на полу. Из разинутой пасти, с изуродованной кисти текла черная кровь.
Что сказал Сэйдзи напоследок? Кайсякунин? Когда самурай совершает сэппуку, кайсякунин стоит над ним с занесенным мечом. Когда меч самурая вспарывает живот, кайсякунин обезглавливает совершающего самоубийство, спасая от чудовищной боли. Быть кайсякунином трудно и опасно: почета нет, зато велик риск опозориться. Убить Сэйдзи, стать кайсякунином для великого воина, для друга…
Зарычав, Сэйдзи напал. Такаси взмахнул мечом.
Сколь бы искусен Сэйдзи ни был при жизни, его шея оказалась не крепче обычной человеческой. Голова покатилась в угол.
Стало тихо. Пугающе тихо. Такаси отпер дверь, осторожно выглянул. Кучи тел у окон, но никакого движения. Модзя исчезли.
Тосиро завернул мушкеты в одеяло, перевязал, вскинул сверток на плечо.
— Все же они могут пригодиться, чтобы убивать на расстоянии, — пояснил смущенно.
Такаси был слишком ошеломлен и растерян, и весь путь до деревни Тосиро шел первым. Удивительно, как он отыскивал дорогу в темноте, петляя между деревьями, перешагивая торчащие корни, и ни разу не натолкнулся на самое страшное, что может встретиться в ночи, — на модзя. Такаси все думал о Сэйдзи, о его совершенном, натренированном теле. Пришлось убить такого человека! Нет, не пришлось — Такаси решил убить и убил. Ведь можно было и спасти, придумать способ. В конце концов сохранить его в состоянии модзя до тех пор, пока не отыскалось бы лекарство от ужасной болезни. Рана-то была невелика, и даже потеря двух пальцев не помешала бы Сэйдзи оставаться совершенным воином.
К горлу опять подкатил жгучий ком тошноты, мерзкий холод отторгаемой желудком гнили. Как скверно все вышло…
— Неужели в этом мире не осталось чести? — крикнул Такаси в темноту, но ответили ему лишь доносящиеся издали ворчание и стоны. — Человек, подобный Сэйдзи, заслуживал большего. Тосиро, не подобало его рубить вот так, словно никчемный труп. Это бесчестье. Бесчестье!
Но тут же подумал, что не следует бежать от жизни и долга. Нельзя кончать с собой. Он поклялся, он обязан защитить крестьян.
Тосиро не слушал и глядел на дорогу. Наконец они вышли на гребень холма над деревней. А та исполняла свой последний долг перед людьми: ее пожар служил сигналом тревоги для еще живых деревень, тех, куда орда модзя направлялась сейчас. Дома полыхали, вился удушливый черный дым, пламя освещало бесчисленных модзя, толпящихся на улицах. Сражающихся людей видно не было. Наверное, все они уже стали чудовищами, неразумными голодными тварями. Исао и Дайсукэ тоже пропали.
При этом зрелище Такаси захлестнуло отчаяние. Он встал на колени, вынул танто. Медленно и осторожно развязал пояс кимоно, спустил его с плеч, сунул рукава под колени, чтобы наверняка упасть вперед.
— Тосиро, я поклялся защитить этих людей и не смог. Я совершил ошибку и должен заплатить за нее.
— Вы не виноваты, — отозвался Тосиро.
— Я решил уйти из деревни, и вот к чему привело мое решение. Тосиро, тебе придется стать моим кайсякунином. Когда я вспорю живот, пожалуйста, руби точно и быстро. Я не желаю воскреснуть одной из этих тварей. Когда я умру, иди в другую деревню. Ты умеешь быстро передвигаться в темноте. Возможно, еще успеешь предупредить людей о нашествии чудовищ.
Тосиро фыркнул, ухватил Такаси за ворот кимоно, встряхнул:
— Нет, я вам не позволю! Лучше уж погибнуть, сражаясь! Двое самураев с мечами в руках сильнее высокой волны! Мы унесем многих с собой! Может, даже сумеем кого-нибудь спасти!
Такаси посмотрел в глаза разозленному Тосиро. Да, Сэйдзи был велик умениями, но твердостью духа, пожалуй, Тосиро превзошел всех. Такаси протянул руку, и друг крепко ухватил ее, помог подняться на ноги. Обнажив мечи, оба медленно двинулись вниз по склону, полные решимости сражаться до конца.
Войдя в деревню, пошли осторожно, переступая мертвые тела, рубя попадающихся навстречу модзя.
— Несчастные крестьяне, — прошептал Такаси. — У них не было ни капли надежды…
— Такая у них судьба — страдать, — буркнул Тосиро и сплюнул…
На деревенской площади собралась огромная толпа модзя. Их тени скакали на земле, будто демоны. Сотни мутных глаз уставились на самураев.
Модзя бросились на свежую добычу.
Тосиро и Такаси взмахнули клинками.
Багровые отсветы пламени заплясали на отточенной стали.
Перевод Дмитрия Могилевцева
Марк Паолетти
ПЯТАЯ КАТЕГОРИЯ
Марк Паолетти совместно с Патрисией Розенмур написал романы «The Last Vampire» и «Vampire Agent». Также он автор романа «Scorch», на который его вдохновил опыт работы пиротехником в Голливуде. Его рассказы печатались в антологиях «Young Blood», «Book of Voices», втором томе «Horror library», «The Best Underground Fiction», втором томе «The Blackest Death», «Cold Flesh» и «Thou Shalt Not». Недавно он опубликовал рассказ в сборнике «First Thrills», собранном редактором Ли Чайлдом.
«Катрина» была ужаснейшим стихийным бедствием в истории США. В 2005 году во время урагана и последовавшего за ним наводнения погибло около двух тысяч человек. Но еще ужаснее оказалась человеческая некомпетентность, ограниченность и агрессивность. Инженеры не следили за дамбами, федеральные власти не сумели наладить спасательные работы и прекратить хаос. Беженцев, пытавшихся покинуть опустошенный ураганом Новый Орлеан, не пропускали опасавшиеся мародеров горожане, угрожая оружием. Директор Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях Майкл Браун, политический назначенец, которому до того приходилось руководить разве что на скачках, превратился в посмешище, когда президент на всю страну поздравил его с «чертовски замечательной работой».
Большинство жителей США и представить не могли, что на улицах американского города будут валяться трупы. Марк Паолетти написал об этом так: «Я смотрел в прямом эфире по Си-эн-эн, как ураган „Катрина“ опустошает Новый Орлеан. Это было страшнее любого фильма ужасов. Меня потрясли разрушения и то, что хуже всего пришлось самым бедным. Первый набросок рассказа я закончил в один присест. Забавно, как быстро работается, когда тебя распирает негодование. Да, а еще дом в Сакраменто, где я провел детство, несколько лет назад едва не затопило. Я был в то время в Лос-Анджелесе. Поверьте, это очень невесело, когда посреди ночи вас будит звонок родителей и они с неподдельным страхом рассказывают, что всего в миле от них готова развалиться дамба».
Реми сидел в спальне и слушал, как ветер хлещет по стенам, а дождь полосует стекла. После заката пропало электричество, и Реми расставил в комнатах свечи. В целом оно не так уж и плохо лежать в озаренной свечами полутьме и прислушиваться к звукам бури, если бы не новости, выданные потрескивающим на шкафу старым приемником.
Пятая категория.
Страшнейший ураган при жизни нынешнего поколения. Ничего подобного никто из ныне живущих не видел. Но мэр и ухом не ведет, ничего не предпринимает, чтобы вывезти в безопасное место простых людей вроде Реми с Мартой. А сами они не справятся: в семьдесят с лишним на своих двоих далеко не уйдешь, нанять машину денег нет. Нищие старики, к тому же черные — да кому они вообще нужны?
Дом, старая одноэтажная хибара, стоял за обветшавшей плотиной, ниже уровня моря. Соседей поблизости никого. По радио передали: дамба, что на канале Семнадцатой улицы, под угрозой, на озере Пончартрейн сильный шторм. Если ту дамбу прорвет, эта не выдержит и минуты. Тогда хибара обречена.
Марта лежала, укрытая несколькими одеялами. Реми сел рядом. Ее глаза были закрыты, дышала она тяжело. Реми коснулся ладонью морщинистого лба жены: цвета кофе, он был влажен от пота. За полвека, с тех пор как они поженились, Реми нисколько ее не разлюбил. Даже сейчас Марта оставалась в его глазах столь же прекрасной, как и тогда.
Поглаживая ее по лицу, Реми прислушивался к треску помех и обрывкам радиоголосов. Уже прорвало много небольших плотин. Взбесившейся водой уносит даже крупные грузовики, срывает дома с фундаментов, размывает могилы и склепы, выбрасывая наружу мертвые тела.
Потом новости сделались вовсе непонятными. Кажется, кто-то говорил про оживающих мертвецов. Свидетели клялись и божились: так оно и есть, покойники кувыркались и корчились в потоке, а когда их выносило к высоким местам, выползали на сушу и вставали. И шли. Надо же, шли! Реми покачал головой: тут Марта не может подняться на ноги, а у них мертвецы ходят! Что за чушь!
— Мы справимся, все обойдется, — прошептал Реми, взяв Марту за руку. — Столько уже пережили и это переживем.
Марта тихо застонала. Ее болезнь длилась уже очень долго, так долго, что Реми почти забыл, как оно все было раньше. Рак яичников. Дурацкая, бессмысленная болезнь — ведь она началась, когда Марта уже давно не могла иметь детей. У них вообще не было детей. Но почему яичники, так и не сыгравшие свою роль, теперь принялись медленно убивать ее? Скверна уже проникла в живот, добралась до позвоночника.
— Милая, все обойдется, — повторил Реми и в растерянности умолк.
Если дамбу прорвет, его нынешние слова ровно ничего не стоят. Супруги совершенно бессильны, вокруг никого, а если кто и появится, то разве что полиция и пожарные.
Сверкнула молния, ярко осветив комнату. Жутко громыхнуло совсем рядом.
Прихватив радиоприемник, Реми поспешил по сумрачному коридору на кухню, где горели свечи. Вынул из ящика новый коробок спичек, пересчитал банки. Еды хватит на неделю, и это хорошо. А плохо то, что морфин, который Реми постоянно капал из детской пипетки Марте на язык, нынче утром весь вышел. И в больницу не позвонишь: обычный телефон не работает, а сотового позволить себе они не могут — слишком дорого. Да и кому звонить, наверняка в городе уже нет ни врачей, ни медсестер, все сбежали.
А без морфина Марте некуда деваться от боли, и та уже сделалась невыносимой. Иногда Марта получала передышку, и тогда она лежала спокойно, но внезапно боль возвращалась, и Марта тоненько кричала, стискивала кулаки, жмурилась, корчилась. Реми чувствовал ее боль как свою — ужасную, нечеловеческую.
Лишь тонкий жалобный стон — вот и все, на что сейчас способна Марта.
Реми заглянул в гостиную, посмотрел на саксофон в стеклянном ящике над камином. Инструмент висел там уже год, с тех пор как Марта из-за болезни лишилась голоса. Она больше не могла петь, и Реми перестал играть.
В прежние времена он порой льстил себя надеждой, что люди приходят в клубы на Бурбон-стрит послушать его виртуозные пассажи. Но в глубине души всегда понимал: они приходят ради Марты. Изящная, с осиной талией, затянутая в голубое платье, она выходила на сцену будто к себе домой, брала микрофон, и ее хрипловатый чудесный голос плыл сквозь прокуренный клуб под раздумчивый говор саксофона. Джаз, блюзы, псалмы, рок — она бралась за все и все делала своим. Марта действительно умела петь, и ее голос пробирал до костей, выворачивал душу наизнанку, лечил раненую надежду и воскрешал умирающую.
Все это было, но больше не будет. Никогда.
Чудесный голос Марты похитила раковая опухоль. Реми что угодно сделал бы, лишь бы его вернуть. Чтобы прекратить ее страдания.
Радиоприемник затрещал. Реми положил его на кухонный стол, покрутил ручку настройки.
— …Прорвало, — сообщил комментатор. — …Канал Семнадцатой улицы прорвало. Господи помилуй…
Реми похолодел от страха. Вот это и случилось. Нужно вытащить Марту на крышу. Да разве ему теперь справиться с таким делом? Их захлестнет волнами, смоет…
Вдруг его осенило. Он кинулся в чулан, оделся, как полагается в такую погоду, — поверх старого твидового пиджака набросил полиэтиленовую накидку, надел поношенные легкие туфли и галоши. Схватил лопату.
В это время до него донесся далекий низкий рокот, словно лавина танков ворвалась на поле битвы. Реми слышал танки в молодости, когда воевал в Корее. Рокот заметно приближался, стены и пол начали трястись, потом задрожал весь дом. Стекло ящика с саксофоном задребезжало и лопнуло, с потолка посыпалась штукатурка. Теперь солировала природа, ее рев стал таким густым и плотным, что казалось, его можно пощупать. Затем затрещало, грохнуло, затрещало снова, словно помехи из чудовищного приемника.
Дом заскрипел, однако не развалился, выстоял. Надолго ли?
Сверкающие молнии высвечивали несущийся за окном поток. Прокатилась черная волна, за ней другая, третья. Темная вода проникла в щель под дверью, намочила ковер. Снаружи она уже плескала о стены, затопила порог.
А затем Реми увидел кое-что еще.
Сперва он подумал, что сталкивающиеся потоки вертят груду мусора. Потом разглядел обнаженный труп, причем совсем не свежий, частично разложившийся. Похоже, размыто кладбище. Плоть на костях сморщилась, стала белее рыбьего брюха, глаза давно выедены червями, а нижняя челюсть, уже не прикрытая кожей, все хлопала, будто мертвец пытался пожаловаться на свое отчаянное положение. Его широкий рот открывался с удивительной регулярностью. Увидишь такое — и уж точно подумаешь, что по радио про мертвецов всю правду говорили.
Реми посмеялся над собой: да неужели он поверил в этот бред? Но труп вдруг вытянул руки и вцепился в подоконник. Реми обомлел от удивления, а мертвец уже выдернул себя из ревущего потока и со всего размаху вдарил гниющим лицом по стеклу. Брызнули осколки, в комнату хлынула черная смердящая вода.
Реми заслонился от летящих осколков, а мертвая тварь ухватилась за раму, подтянулась и поставила гнилую искривленную ступню на ковер!
Старик все никак не мог поверить своим глазам. Ведь это невозможно! По радио не врали — мертвецы ожили!
Тварь перетащила через подоконник вторую ногу, встала на ковер, а потом бросилась на Реми. Старик наконец опомнился и встретил ее ударом лопаты. Лезвие с размаху вошло в грудь, будто в мокрый мешок. Тварь отшатнулась, но потом снова шагнула вперед, испуская некий звук, что-то среднее между рычанием и бульканьем. Боли она явно не почувствовала.
Реми ударил снова, на этот раз целясь в голову, и гнилой череп взорвался фонтаном розовой жижи. Безголовое тело сделало еще шаг и упало, расплескивая набежавшую в комнату воду, которая уже доставала до щиколоток. Скоро зальет гостиную и спальню.
Подумать только, живой мертвец!
Ошарашенный Реми все же заставил себя собраться, закрыл дверь спальни и заткнул одеждой щель внизу. Хотя бы на пару минут это задержит воду.
Затем вытащил тумбочку на середину комнаты, забрался на нее. Стоять в полный рост не получалось — потолок был низкий.
— Милая, сейчас, я скоро, — пообещал Реми, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Подожди немного, держись изо всех сил, хорошо?
Марта жалобно застонала, вцепилась в одеяло. Действие морфина почти закончилось, и Реми сам чувствовал, как накатывает на нее боль — сжимает сердце, теснит грудь.
Конечно, с возрастом силы уже не те, но и дом от старости совсем обветшал, потолок растрескался. Под ударами лопаты тонкий слой штукатурки отваливался кусками, рвалась старая розовая изоляция на крыше, ломались источенные червями балки. Вскоре лопата пробила хрупкую черепицу, и в проломе показалось небо. Реми выполз на крышу, встал у каминной трубы. Дождь больно хлестал по лицу, ветер трепал накидку.
В лунном свете было видно, что вода уже заполнила все вокруг. Дом окружало бурное море, несущее массу разного мусора: вывернутые деревья, опрокинутые автомобили, разные вещи из разрушенных жилищ. При таких делах спасатели нескоро сюда доберутся, если доберутся вообще.
А потом сверкнула молния, и Реми увидел кое-что еще. В волнах бурного потока здесь и там виднелись дергающиеся силуэты. Среди мусора барахтались целые десятки оживших мертвецов вроде того, что ломился в окно. Тела выглядели жутко — гниющие, частично лишенные плоти, иные без конечностей. Некоторые пытались плыть, другие, у кого имелись ноги, шли сквозь воду, достающую до плеч, и все норовили выбраться на сушу. Сквозь шум воды доносился монотонный, бессмысленный стон. Реми понял: это стонут мертвецы.
Он опустил веки, стараясь сосредоточиться и найти выход.
С Божьей помощью можно собраться с силами и вытащить Марту наверх через дыру. Закутать в плащ от дождя, и мертвецы здесь, наверное, не достанут… Но дальше-то что? Если вода еще поднимется, с крыши уже деваться некуда. Да и морфин весь вышел.
Снизу, из комнаты, донесся крик. Марта кричала от боли. Реми вздрогнул. «Что делать, что? Что ты можешь еще сделать, старая развалина?»
Реми осторожно прошел по крыше, пытаясь осмотреться, но вода была везде: никаких путей к отступлению, кругом черный могучий поток, брызжущий пеной, равнодушный и безжалостный. Может, вода принесет поближе к дому что-нибудь большое и плавучее, способное выдержать двух человек? Но вокруг была только вода, в которой барахтались, будто лягушки, гниющие мертвецы.
Марта снова вскрикнула, и в ее голосе звучала такая боль, что Реми застонал от отчаяния. Сердце захлестнуло холодом и страхом — и родилась злость. В ярости он ударил по трубе, рассадив костяшки пальцев в кровь, закричал, и его вопль слился с криками Марты, со стонами, доносившимися из темной воды вокруг.
И вдруг Реми окутало чувство покоя и уверенности. Выход есть! Никогда бы не подумал. Уж не сошел ли он с ума, если замышляет такое? Но очередной крик Марты прогнал последние сомнения: лучше это, чем просто сидеть и ждать.
Мертвецам гораздо легче: они вон какие шустрые, да и боли не чувствуют. Хватило на того поглядеть, что ломился в окно. Дико представить самого себя таким же, но это, похоже, теперь единственный выход.
Сквозь дыру в крыше Реми пробрался назад в спальню, поставил ноги на тумбочку. Интересно, вернется ли к Марте ее голос, когда уйдет боль? Хор мертвецов доносился из-за стен, словно из оркестровой ямы. А может, мертвые способны не только стонать? Раз уж они сумели ожить, мало ли что они еще могут? Все может быть. Ну а вдруг они стонут лишь от смертной тоски и обиды на живых, что забыли их и больше не оплакивают?
Да пусть даже так — им с Мартой нечего стонать. Они всегда были и всегда будут вместе, при жизни и после.
Реми слез с тумбочки, подошел к Марте, наклонился, поцеловал в лоб. Она открыла глаза, полные боли.
— Ты мне веришь? — прошептал Реми.
Она медленно опустила веки. Да. Как всегда.
Реми кивнул и открыл дверь спальни.
Вода захлестнула щиколотки, обожгла холодом голени, затем колени. Она поднималась все выше, выше. Реми вернулся к постели, сел рядом с Мартой, погладил ее по лбу.
Должно быть, во всем виновата вода. В ней есть что-то такое, отчего ожили мертвецы. Как еще это можно объяснить?
— Закрой глаза, родная, — попросил он.
Но Марта не послушалась. Реми знал, что она тоже чувствует его страх и сомнения. Через полвека совместной жизни он ничего не мог от нее скрыть.
Она поняла, что сейчас произойдет. Протянула руку, тихонько прикоснулась, словно просила держаться поближе. Он склонился над ней, почти касаясь ухом ее губ, — и она запела. Так долго она могла лишь стонать, а сейчас запела.
От ее прежнего голоса — волшебного, виртуозного — осталась лишь тень. Но и такой голос, хриплый, искаженный болью, как и раньше, лечил раненую надежду и воскрешал умирающую, убаюкивал, погружал душу в забытье, полное веры в то, что смертоносная поднимающаяся вода подарит им двоим новую жизнь.
Перевод Дмитрия Могилевцева
Молли Браун
ЖИТЬ С МЕРТВЫМИ
Молли Браун — лауреат премии Британской ассоциации научной фантастики, автор романов «Invitation to a Funeral» и «Virus». Многие ее рассказы были опубликованы в журнале «Interzone», а также в антологиях «The Mammoth Books»: «Jules Verne Adventures», «New Comic Fantasy», «Новая антология юмористического фэнтези», «Future Cops», «Steampunk», «Time Machines», «Celebration», «Villains!» и ежегодниках «The Year’s Best Fantasy and Horror». Многие из них вошли в ее сборник «Bad Timing and other Stories». Молли Браун не только прозаик, но и сценарист, создающий фильмы про зомби. Она даже снималась в них. Несколько ее рассказов сейчас рассматриваются в качестве основы для сценария теле- и кинофильмов.
Одна из проблем составителя антологии на тему зомби — определить, где именно проходит граница жанра. Понятие «зомби» пришло к нам с островов Карибского моря. Тамошние зомби — это недавно умершие люди, воскрешенные колдовством и превращенные в рабов. Слово «зомби» активно использовалось в рекламной кампании выпущенного в 1978 году фильма Джорджа Ромеро «Рассвет мертвецов» и с тех пор ассоциируется главным образом с толпой безмозглой голодной нежити, убивающей живых и обращающей их в себе подобных. В последние годы, например, в фильме «Двадцать восемь дней спустя» или в видеоигре «Left for Dead», зомби уже не мертвецы, но агрессивно ведущие себя зараженные люди. Однако во всем остальном они мало отличаются от мертвецов Ромеро, и потому вполне справедливо именно так их и называть.
Но где же черта, отделяющая зомби от не-зомби? В этой серии антологий мы решили не стеснять авторов узкими рамками и представить читателям максимально широкий спектр оттенков жанра. Следующий наш рассказ немало этому способствует. Интересно наблюдать, как термин «зомби» проникает в повседневный обиход. Мы нередко называем так людей, упорно совершающих бессмысленные действия, или просиживающих жизнь у телевизора, или эмоционально заторможенных, исполняющих чужую волю, находящихся под чужим влиянием, пусть их и не заставляют убивать. То есть в нашем понимании зомби — это люди, способные двигаться, но, по большому счету, не хозяева самим себе. Следующий наш рассказ, повествующий о жизни тихого городка, рассматривает именно эту сторону феномена зомби.
Когда я сегодня гуляла в парке, Элис впервые за пять лет взглянула на меня с узнаванием. Прежде она была моей лучшей подругой. Мы учились в одном классе, расчесывали друг дружке волосы, обменивались одеждой, пока нам не исполнилось шестнадцать и не настала та ночь, которая все изменила.
Я плохо помню подробности, да и бог с ними. Суть в том, что была какая-то тайная вечеринка в подвале и там мы с Элис нанюхались белого порошка, думая, что это кокаин. Но это был вовсе не кокаин.
Дальше ничего не помню, а очнулась я в больнице. Все вокруг ахали, дескать, это просто чудо, что я выжила, ведь другая девочка умерла.
За пару месяцев до того в местной газете появилась странная заметка о парне, потерявшем сознание в нашем парке. Парня доставили в больницу, врачи констатировали смерть, тело перевезли в морг — а парень через несколько часов взял да и очнулся.
Тогда никто не придал этому случаю особого значения. Подумали, что врачи просто ошиблись, приняли за смерть состояние комы. Бывает ведь, хоть и не часто.
Но нельзя сказать, чтобы после мнимой смерти парень полностью пришел в себя. С тех пор он не сказал ни слова, а только таращился пустыми глазами, ничего вокруг не воспринимая. Обращались к какому-то из тех высоколобых экспертов, что знают множество заумных длинных слов. Он сказал, что после комы такое бывает.
Примерно то же самое случилось с Элис: сутки спустя она открыла глаза, но с тех пор не сказала ни слова, ни на что и ни на кого не реагировала, только смотрела вдаль на что-то видимое ей одной.
Через пару недель ее выписали домой: сказали, больше ничего поделать не могут.
Я еще болела в то время, но все же мне очень повезло, я ведь выжила, как все вокруг не уставали мне напоминать. Тем не менее я каждый день навещала Элис, сидела в ее комнате, говорила что-то, а она смотрела прямо перед собой, совсем меня не замечая. И всякий раз, когда я уходила, ее мать просила меня завтра снова прийти. «Ты же ее лучшая подруга! — говорила она. — Может быть, хоть у тебя получится до нее достучаться».
А уж когда Сэм Дженкинс, сорока девяти лет, сначала умер от сердечного приступа, а наутро очнулся, люди наконец заподозрили неладное. Доктора настаивали, что в этот раз никакой врачебной ошибки не было, он умер на самом деле! После тех двух случаев доктора с особой тщательностью подходили к вопросу о констатации смерти, чтобы ни малейшего сомнения не оставалось. Сэма Дженкинса проверили на этот счет всеми возможными способами и переправили в морг, только когда тело уже остыло.
А он все-таки взял и очнулся. Как и те двое, больше не говорил и никого не узнавал. Однако было и отличие: Дженкинс самостоятельно поднялся и пошел восвояси, как был, голый. Это случилось в четыре часа ночи, поэтому его бегства из морга никто не заметил, а он явился спокойненько к себе домой и улегся в постель рядом с женой.
Врачи было подумали, в морге что-то нечисто. Поэтому, когда умерла от рака Розмари Харольд, ее тело оставили в палате. Морг оказался ни при чем — наутро Розмари очнулась.
Затем люди подумали, что, наверное, в больнице завелось нечто этакое, и стали до последней возможности держать своих больных дома. Но и это не помогло: умершие у себя дома точно так же сутки спустя вновь открывали глаза.
В конце концов люди решили: дело в самом городе. Похоже, больше нигде такого не случалось, только здесь. И потому следующего умершего немедленно увезли в другой штат. Но мертвый ожил и там. Остаться ему не позволили: дескать, нельзя тратить деньги налогоплательщиков на живых мертвецов из другого штата, поэтому воскресшего привезли назад.
Таким образом, у нас собралась целая компания оживших мертвецов. Вскоре они повадились проводить время в городском парке: собирались к часу дня, иногда сидели на скамейках, повернув лицо к солнцу, иногда стояли неподалеку друг от друга. Когда смеркалось, расходились по домам.
О некоторых, например об Элис, живые заботились: мама всегда следила за чистотой ее одежды, расчесывала ей волосы.
Но остальные не всегда уживались с дорогими усопшими. Найдя покойного мужа в постели рядом с собой, вдова Дженкинса перебралась в другую комнату. Однако со временем ее стало раздражать присутствие в доме мертвеца, и она сменила замок. В результате незабвенный муж целыми ночами торчал на газоне перед домом. Тогда я впервые услышала, как люди назвали воскресших «зомби».
Всех этих кошмаров, которые показывают в кино, у нас, слава богу, не было: никто никого не кусал, ничего не ломал. Но когда вам не выплачивают страховку, это тоже достаточно скверно. Дженкинс застраховал свою жизнь, и вдова получила бы деньги, если бы он не вздумал воскреснуть. А так компания отказалась платить: Сэм Дженкинс не соответствовал ее определению умершего.
Мама Элис получила огромный счет из больницы: ведь дочь официально признали покойницей и ее долгое пребывание в больнице страховка не покрывала.
Потом случилась неприятность номер два: обвал цен на недвижимость. Вдова Сэма Дженкинса не могла платить за дом, купленный в рассрочку, и попыталась его продать. Но никто не желал покупать дом, на газоне которого прописался мертвец. Вдова пыталась представить дело так, будто это очень выгодно: стоит, дескать, день и ночь, воров отпугивает. Номер не прошел, покупать все равно никто не хотел.
Неприятность номер три: все сделались ужасно набожными и устремились в церковь. Но — и это неприятность номер четыре — довольно быстро поняли, что нет смысла молиться о допущении к райским кущам, если вместо этого все равно будешь болтаться в городском парке, и церкви вновь опустели.
Неприятность номер пять: не стало работы. Бизнес успешнее развивается в тех местах, где покойники мирно лежат в земле.
И тогда умирать начал сам город. Все кто мог поспешили уехать подальше. В конце концов здесь остались только мертвые и те, кто отказался их бросить.
Иногда я забредаю в парк и наблюдаю за ними. Это люди разного возраста, происхождения и привычек, однако, мне кажется, они неплохо себя чувствуют вместе.
В присутствии безмолвствующих покойников становится не по себе, но, когда видишь их всех сразу, это молчание странным образом успокаивает, пустые невыразительные лица кажутся серьезными и строгими.
Однажды я видела, как в парк пришел новенький — только что умерший и воскресший. Клянусь, в глазах остальных мелькнуло понимание и узнавание!
Пять лет назад в нашем городе жило больше трех тысяч человек. Сейчас не наберется и трех сотен. Живые продолжают уезжать, оставляя мертвых на произвол судьбы.
Когда некому одевать и причесывать покойника, он быстро становится ужасно неопрятным. Некоторые превратились в настоящие пугала, и тут появилась Хилари Френтцен. Прежде всего она построила навес, чтобы им было где прятаться от дождя. Затем учредила благотворительный фонд, чтобы собирать для них еду и одежду.
Да, мертвые тоже едят, только очень мало. Каждый день Хилари раздает им по ломтю очерствевшего хлеба, пожертвованного супермаркетом, смотрит, как подопечные откусывают раз или два, а затем крошит недоеденное и разбрасывает по земле для голубей. Птицам хватает — они ведь тоже мертвые, пару лет назад городской совет решил их отравить. Насекомые едят самую малость — парк еще и опрыскали инсектицидом. Потому перед уходом Хилари аккуратно собирает крошки.
Она пыталась кормить покойных овощами, из сил выбивалась, стараясь впихнуть в них полезную брокколи, но это они есть не стали. Зато когда она однажды, эксперимента ради, купила дюжину шоколадных кексов и принесла в парк, мертвые смели все до крошки. Хилари сказала мне, что кормить усопших шоколадными кексами каждый день для нее слишком дорого, но раз в месяц или около того она устраивает им праздник. Даже мертвые осы оживляются от запаха шоколада; кстати, еще и поэтому с шоколадными кексами не стоит слишком усердствовать.
Хилари очень злилась, когда заявлялись туристы, крутили на полную громкость «Триллер» либо орали что-нибудь вроде: «Они хотят не хлеба, они хотят наш мозг!» Но такое случалось все реже и реже, особенно благодаря тому, что власти штата перекрыли дорогу и расставили знаки карантина.
Преступность у нас совсем исчезла. В последний раз один воришка пытался украсть свинец с крыши мертвецкого дома, поскользнулся, упал и свернул шею. Так теперь и гуляет по парку скособочившись, уложив головушку на плечо.
Думаю, мертвые боли не испытывают. Навещая Элис, я всегда спрашивала: «Тебе бывает больно? Ты хоть что-нибудь чувствуешь?»
Но Элис никогда не отвечала.