Когда я возвращаюсь в гостиную, там никого нет. Со стола все убрали, кроме моей десертной тарелки.

Осторожно заглядываю на кухню. Грязные тарелки составлены стопкой и сполоснуты, но не вымыты. В раковине много мутной воды. Из крана капает.

– Джейк! – зову я. Где он? Где все? Может быть, Джейк выносит остатки со стола в компост в сарае.

Я вижу лестницу, которая ведет на второй этаж. На ступеньках мягкий зеленый ковер. Стены обиты деревом. Снова фотографии. На многих запечатлена одна и та же пожилая пара. Все фотографии старые; здесь нет ни одной фотографии Джейка в детстве.

Джейк обещал показать мне второй этаж после ужина, так почему бы не осмотреть его сейчас? Поднимаюсь на площадку второго этажа; там есть окно. Выглядываю наружу, но на улице слишком темно и ничего не видно. Слева от меня дверь с маленькой стилизованной буквой «Д». Старая комната Джейка! Вхожу. Сажусь на кровать Джейка и озираюсь по сторонам. Много книг. Четыре стеллажа забиты сверху донизу. На каждом стеллаже – свечи. Кровать мягкая.

Покрывало именно такое, какое и ждешь увидеть на ферме – вязаное, домашнее. Кровать маловата для такого высокого парня; кроме того, она узкая, односпальная. Вытягиваю руки за спиной, ладонями вниз, и нажимаю на матрас, как будто покачиваю яблоко, опущенное в воду. Пружины поскрипывают, выдавая возраст и многолетнее использование. Старые пружины. Старый дом.

Я встаю. Прохожу мимо продавленного, но уютного с виду синего кресла. У окна стоит письменный стол. На нем почти ничего нет. Ручки и карандаши в стакане. Коричневый заварочный чайник. Несколько книг. Большие серебряные ножницы. Я выдвигаю верхний ящик стола. Там обычные вещи – вырезки, блокноты. И коричневый конверт. На нем многочисленные буквы «У». Почерк похож на почерк Джейка. Не в силах удержаться, я вскрываю конверт.

Внутри фотографии. Наверное, я не должна была их доставать. Это в самом деле меня не касается. Я перебираю их. Их штук двадцать или тридцать. Все сняты с близкого расстояния. Части тела. Колени. Локти. Пальцы. Много пальцев ног. Губы, зубы, десны. Несколько очень увеличенных снимков, только волосы и кожа, может быть, прыщи. Трудно сказать, принадлежит ли все одному человеку или разным. Кладу снимки обратно в конверт.

Я никогда не видела таких фотографий. Что это – своеобразные произведения искусства? Какая-нибудь инсталляция, подготовка к выставке? Джейк когда-то говорил, что увлекается фотографией и, помимо школы, занимался в художественной студии. Сказал, что у него есть хорошая камера, на которую он долго копил.

В комнате тоже много фотографий: пейзажи, цветы, деревья и люди. Лица все незнакомые. Единственный снимок Джейка, который я видела в доме, висит у печки; он еще уверял, что на снимке он сам в детстве. Но там не он. Я уверена, что на снимке не он. Значит, я никогда не видела ни одной фотографии Джейка. Он застенчив, да, я знаю, и все же…

Беру с полки фото в рамке. Светловолосая девушка. На голове у нее синяя бандана, завязанная спереди. Его подружка, с которой он встречался в старших классах школы? Она была сильно влюблена в него, во всяком случае, так утверждал Джейк, но для него их отношения значили совсем не то же, что для нее. Подношу фото к лицу, почти касаюсь его носом. Но Джейк говорил, что его школьная подружка была высокой брюнеткой. Девушка на снимке блондинка, как я, небольшого роста. Кто она?

На заднем плане я замечаю еще кое-кого. Это мужчина, но не Джейк. Он смотрит на девушку. Он как-то связан с ней. Он близко и смотрит на нее. Интересно, кто их снимал – Джейк? Я вздрагиваю, когда чья-то рука касается моего плеча.

Это не Джейк. Это его отец.

– Вы меня напугали! – говорю я.

– Извините. Я думал, вы здесь с Джейком.

Я ставлю снимок назад, на полку. Он падает на пол. Я нагибаюсь и поднимаю его.

Когда я снова оборачиваюсь к отцу Джейка, он улыбается. Он успел наклеить на лоб вторую полоску пластыря, над первой.

– Я вовсе не собирался вас пугать, только хотел проверить, все ли с вами в порядке. Вы дрожали.

– Со мной все в порядке. Наверное, немного замерзла. Я ждала Джейка. Я еще не видела его комнату и подумала… Неужели я правда дрожала?

– Мне так показалось со спины – да, немножко.

Не знаю, о чем он говорит. Я не дрожала. Да и как я могла дрожать? Неужели мне холодно? Может быть. Мне холодно с тех самых пор, как мы сели за стол.

– Вы точно хорошо себя чувствуете?

– Да, точно. Я чувствую себя нормально.

Он прав. Опустив глаза, я вижу, что моя рука слегка дрожит. Я складываю ладони перед собой.

– Бывало, он проводил здесь много времени. Мы постепенно превращаем его комнату в комнату для гостей, – говорит отец Джейка. – Нам как-то не хотелось селить сюда гостей, ведь здесь все напоминает о старшекласснике-«книжном черве». Джейк всегда любил книги и истории. И еще он вел дневники. Они его утешали. Так он легче справлялся.

– Очень мило. Я заметила, что он до сих пор любит писать. Много времени проводит за письмом.

– Так он познает мир.

В его последних словах я угадываю сочувствие к Джейку и даже нежность.

– Здесь так тихо, – говорю я, – особенно в тыльной части дома. Наверное, здесь хорошо пишется.

– Да, и спится тоже. Но Джейк, как вам, наверное, известно, всегда спал плохо. Кстати, вы можете у нас заночевать. Мы рассчитывали, что вы останетесь. Ни к чему вам спешить назад. Я уже говорил Джейку. Мы хотим, чтобы вы остались. А утром доедим то, что осталось от ужина… Вы кофе пьете?

– Спасибо за приглашение… наверное, пусть Джейк решает. Да, я люблю кофе. Но Джейку утром на работу.

– Да? – На лице у его отца появляется озадаченное выражение. – Ну ладно… в общем, мы будем рады, если вы останетесь. Пусть даже на одну ночь. И еще хочу, чтобы вы знали: мы очень благодарны вам, что вы приехали. Благодарны за все, что вы делаете.

Я заправляю за ухо прядь волос. Что я делаю? Сама не понимаю.

– Мне здесь хорошо, и приятно познакомиться с вами.

– Все, что происходит, очень полезно для Джейка. Вы благотворно на него влияете. Прошло уже столько времени с тех пор, как… В общем, по-моему, в конечном счете это идет ему на пользу. Мы надеемся.

– Он часто рассказывает о ферме.

– Он очень хотел, чтобы вы ее увидели. Мы так давно его ждем! Уже начали думать, что он никогда не привезет вас сюда, ведь прошло столько времени.

– Да. – Вот и все, что приходит мне в голову. – Я знаю.

Что за ерунда насчет времени?! Отец Джейка оглядывается и делает шаг ко мне. Он так близко, что если я протяну руку, то смогу дотронуться до него.

– Кстати, она не сумасшедшая. Вам следует это знать. Простите за сегодняшний вечер.

– Что?

– Я имею в виду свою жену. Догадываюсь, каким ее поведение может показаться со стороны. Я знаю, о чем вы думаете. Простите. Вы думаете, что она сходит с ума или у нее психическое расстройство. Но ничего подобного нет. У нее просто проблемы со слухом. Она пережила сильный стресс.

Я снова не знаю, что ответить.

– Да я вовсе так и не думала, – говорю я. По правде, я сама не знаю, что я думала.

– Соображает она по-прежнему хорошо. Ну да, она говорит, что слышит голоса, но не так все страшно, как кажется. Она слышит только шепотки и бормотания. И она… разговаривает с ними. С шепотками. Иногда это просто дыхание. Совершенно безобидное.

– И все же ей и вам, наверное, тяжело, – говорю я.

– Врачи советуют, если слух ухудшится, подобрать ей кохлеарный имплантат.

– А что это такое? – спрашиваю я.

– И постоянная улыбка… Знаю, это выглядит странновато, просто у нее такая реакция. В прошлом ее улыбка меня немного раздражала, но теперь я к ней привык. Бедняжка. У нее болит лицо от постоянной улыбки. Но к такому привыкаешь.

– Я не заметила… почти не заметила.

– Ему с вами хорошо. – Он поворачивается к двери. – Вы хорошая пара. Хотя не мне вам говорить. Определенные вещи хорошо сочетаются – например, математика и музыка, ведь так?

Я улыбаюсь, киваю. Снова улыбаюсь. Не знаю, как еще реагировать.

– Было замечательно познакомиться с Джейком, а теперь с вами и его матерью.

– Вы нам всем нравитесь. Особенно Джейку. Все логично. Вы ему нужны.

Я не перестаю улыбаться. Как будто не могу перестать.



Я готова к отъезду. Мне не терпится поскорее убраться отсюда. Я в куртке. Джейк уже на улице, греет машину. Я жду его маму. Мне нужно попрощаться, а она вернулась на кухню, чтобы завернуть нам еды в дорогу. Я ничего не хочу, но отказываться невежливо. Стою одна и жду. Дергаю молнию на куртке. Вверх-вниз, вверх-вниз. Лучше бы я погрела машину, а он задержался здесь.

Она выходит из кухни.

– Я положила вам всего понемногу, – говорит она, – и пару кусков торта тоже. – Она протягивает мне тарелку, обернутую фольгой. – Держите ровно, иначе испачкаете руки.

– Хорошо. Еще раз спасибо за прекрасный вечер.

– Вам правда понравилось? Вы точно не хотите остаться на ночь? Мы были бы очень рады, если бы вы остались. У нас хватит для вас места. – Она почти умоляет. Она теперь стоит так близко ко мне, что я замечаю, какое морщинистое у нее лицо. Теперь она кажется старше. Усталая, сморщенная. Мне бы не хотелось запоминать ее такой.

– Мы хотели остаться, но, по-моему, Джейку нужно вернуться.

Мы какое-то время молчим; потом она склоняется ко мне, чтобы обнять меня. Обнимает довольно крепко и долго, как будто не хочет отпускать. Неожиданно для себя я тоже крепко обнимаю ее. Впервые за вечер я чувствую запах ее духов. Лилии. Знакомый аромат…

– Погодите, чуть не забыла, – говорит она. – Не уезжайте, я сейчас! – Она выпускает меня и снова уходит на кухню.

Интересно, где отец Джейка? От тарелки пахнет едой. Это неаппетитно. Надеюсь, за то время, что мы будем ехать, едой не пропахнет вся машина. Может, лучше поставить ее в багажник?

Мать Джейка возвращается.

– Вот, решила, пусть это будет у вас.

Она протягивает мне сложенный в несколько раз лист бумаги. Он такой маленький, что умещается в карман.

– Спасибо, – говорю я. – Спасибо вам большое!

– Сейчас я, конечно, забыла, сколько точно затрачено времени, но я работала над ним довольно долго.

Я начинаю разворачивать лист. Она поднимает руку:

– Нет-нет. Не разворачивайте его здесь! Вы еще не готовы!

– Что, простите?

– Это сюрприз. Для вас. Развернете, когда приедете.

– Когда приеду – куда?

Вместо ответа, она снова улыбается. Потом говорит:

– Это рисунок.

– Спасибо. Ваш?

– Мы с Джейком, бывало, часто вместе рисовали, когда он был младше; иногда рисовали часами. Он любил рисовать.

Интересно… они рисовали в сыром подвале?

– У нас есть студия. Там тихо. Она была нашей любимой комнатой в доме.

– Была?

– И есть. Была… Ну, не знаю, спросите лучше Джейка.

Глаза у нее наполняются слезами; я боюсь, что она вот-вот расплачется.

– Спасибо за подарок, – говорю я. – Как мило с вашей стороны. Нам обоим он очень понравится, не сомневаюсь. Спасибо.

– Это для вас. Только для вас. Это портрет, – говорит она. – Портрет Джейка.

* * *

Мы так толком и не поговорили о вечере. Мы не обсуждали его родителей. Я думала, мы сразу начнем говорить о них, как только снова окажемся в машине – вспомним все, что произошло. Я хочу спросить его о матери, о подвале, рассказать о разговоре с отцом в комнате наверху, о том, как его мать меня обняла, о ее подарке. Мне столько хочется у него спросить. Но вот мы уже довольно давно в машине. Сколько прошло времени? Я точно не знаю. И я понемногу выпускаю пар. Начинаю оттаивать. Может, просто подождать и поговорить обо всем завтра, когда у меня будет больше сил?

Я рада, что мы не остались ночевать. Вздыхаю с облегчением. Неужели нам с Джейком пришлось бы тесниться на его узкой, крошечной кровати? Не могу сказать, что его родители мне не понравились. Просто все было странно, я устала и сегодня хочу спать в своей постели. Я хочу остаться одна.

Мне трудно представить, как бы я утром вела светскую беседу с его родителями. Слишком много пришлось бы терпеть. Кроме того, в доме было холодно и темно. Сначала, когда мы только вошли, мне показалось, что там тепло, но, чем дольше мы там находились, тем больше я замечала сквозняки. Вряд ли бы я там выспалась.

– Слезы обтекаемые, – говорит Джейк. – Все машины должны быть в форме слез.

– Что? – Его слова кажутся особенно неожиданными на фоне мыслей, воспоминаний о сегодняшнем вечере, обо всем, что случилось. Джейк почти все время молчал, я так и не знаю почему. В присутствии родителей все начинают дергаться, а я увидела их в первый раз. И все-таки… Он определенно был слишком молчаливым, как будто находился где-то в другом месте.

Мне нужно поспать. Две или три ночи долгого, непрерывного сна. Тогда я восстановлюсь. Никаких трудных мыслей, никаких дурных снов, никаких телефонных звонков. Никто не должен меня отвлекать. Никаких кошмаров. Последние несколько недель плохо сплю. А может, и дольше.

– Смешно видеть, что некоторые машины по-прежнему создаются и рекламируются как экономичные. Смотри, какая квадратная вон та! – Он показывает в мое окошко, и я поворачиваю голову, хотя в темноте трудно что-либо рассмотреть.

– Я не против уникальности, – говорю я. – Даже против тех вещей, которые слишком уникальны, я не возражаю. Мне нравится все, что выделяется из общей массы.

– По определению ничто не может быть слишком уникальным. Вещь либо уникальна, либо нет.

– Да-да, знаю. – Я слишком устала для таких разговоров.

– А машины и не должны быть уникальными. Владелец той машины, наверное, жалуется на глобальное потепление и перемены климата, и все же ему хочется «уникальную» машину.

Каждая машина должна быть в форме слезы. Вот что покажет, что люди серьезно думают об экономичности двигателей, об оптимальном расходе топлива.

Джейк начинает типичную для него тираду. Экономичность двигателя не волновала меня даже в лучшие времена, не волнует и сейчас. Я хочу другого – обсудить, что произошло в доме его родителей, и попасть домой, где мне удастся поспать.



– Кто была та девушка на фото у тебя на полке?

– Какое фото? Какая девушка?

– Светловолосая девушка; она стоит в поле или на краю поля. Фото в твоей комнате.

– Наверное, Стеф. Почему ты спрашиваешь?

– Мне просто любопытно. Она хорошенькая.

– Она привлекательная. Никогда не считал ее красавицей…

Она очень хорошенькая.

– Ты с ней встречался, или она просто подруга?

– Была подругой. Какое-то время мы встречались. Несколько месяцев после окончания школы.

– Она тоже увлекалась биохимией?

– Нет, музыкой. Она была музыкантшей.

– На чем она играет?

– На целом ряде инструментов. Преподавала. Она первая познакомила меня кое с какими старыми вещами. Классика, кантри, Долли Партой и все такое. Песни, которые можно слушать.

– Ты продолжаешь с ней встречаться?

– Нет. У нас ничего не получилось.

Он смотрит не на меня, а вперед, на дорогу. Он грызет ноготь на большом пальце. Будь у нас другие отношения и случись это в другое время, может, я и пристала бы к нему с расспросами. Донимала его. Настаивала. Но я понимаю, к чему все клонится, поэтому нет смысла начинать.

– А кто тот тип на заднем плане?

– Что?

– На заднем плане, за ней, на земле лежал какой-то парень. Он смотрел на нее. И это был не ты.

– Не знаю. Надо будет взглянуть на тот снимок.

– Ты должен помнить снимок, о котором я говорю.

– Я давно уже не пересматривал старые снимки.

– С той девушкой снимок только один. И он странный, потому что тот парень… – Мне трудно говорить. Почему?

Проходит минута. Мне кажется, что он собирается замять тему, проигнорировать мой вопрос, но вдруг он отвечает:

– Наверное, там мой брат. Припоминаю, что он попал на какие-то фотографии.

Что?! У Джейка есть брат? Почему он не говорил о нем раньше?

– Не знала, что у тебя есть брат.

– Я думал, ты знаешь.

– Нет! Ерунда какая-то. Почему я о нем ничего не знаю? – Я говорю это в шутку, но Джейк настроен серьезно; наверное, и мне тоже лучше не шутить. – Вы с ним дружите?

– Я бы так не сказал.

– Почему?

– Семейные неприятности. Все сложно. Он похож на маму.

– А ты нет?

На секунду он поворачивается ко мне, потом снова смотрит на дорогу. Мы здесь одни. Уже поздно. После той квадратной машины других больше не попадалось. Джейк сосредоточенно смотрит вперед. Не поворачиваясь ко мне, он спрашивает:

– Тебе это показалось нормальным?

– Что?

– Мой дом. Мои родители.

– Что ты называешь «нормальным»?

– Ты ответь. Я хочу знать.

– Конечно. В основном да.

Не собираюсь вдаваться в подробности и рассказывать, что я чувствую на самом деле. Во всяком случае, сейчас, ведь мы в последний раз ездили куда-то вместе.

– Не собираюсь лезть в твою жизнь, но… в самом деле, у тебя есть брат… в каком смысле он похож на твою маму?

Сама не знаю, как он отреагирует на мой вопрос. Скорее всего, сменит тему, лишь бы не говорить о брате. Но, по-моему, сейчас лучшее время для того, чтобы спросить. Вернее, другого раза у меня не будет.

Джейк вытирает лоб одной рукой, а второй держит руль.

– Несколько лет назад у брата начались проблемы. Мы не думали, что у него что-то серьезное. Он всегда был крайне замкнутым. Не мог общаться с другими. Мы думали, что у него депрессия. Потом он начал повсюду ходить за мной. Он не делал ничего опасного, но его поведение было странным. Я просил его прекратить, но он не прекращал. У меня не оставалось другого выхода; я… можно сказать, выбросил его из своей жизни, вытеснил его. Главное, дело не в том, что он не способен позаботиться о себе. Он все может. Не думаю, что у него серьезное психическое расстройство. Если что-то и есть, то это не опасно. По-моему, он может восстановиться. Я верю, что он – гений, и он глубоко несчастен. Трудно проводить столько времени в одиночестве. Трудно, когда у тебя никого нет. Так можно жить какое-то время, но… Брат стал очень грустным, очень одиноким. Ему кое-что было нужно; но с тем, о чем он меня просил, я не мог ему помочь. Конечно, сейчас все уже позади. Но жизнь нашей семьи сильно изменилась.

То, о чем он говорит, очень важно. Мне кажется, за последние полминуты я лучше поняла родителей Джейка и самого Джейка тоже. Я сделала открытие и не готова сменить тему. Возможно, прошлое оказало влияние и на меня, и на нас, и на вопрос, над которым я все время думаю.

– Что значит «он начал повсюду ходить за тобой»?

– Не важно. Его здесь больше нет. Все кончено.

– А мне интересно!

Джейк делает погромче звук у магнитолы – совсем чуть-чуть. Но, поскольку мы разговариваем, меня его жест раздражает.

– Мой брат вот-вот должен был стать профессором, но не вынес того, что на работе приходится постоянно общаться. Ему пришлось уйти с работы. То есть свое дело он может делать, но все остальное, особенно общение с коллегами, оказалось для него слишком тяжелым. Каждый день у него начинался с панической атаки при мысли о том, что придется как-то взаимодействовать с людьми. Самое странное, что люди ему нравились. Просто для него было невыносимо разговаривать с ними – вести разговоры ни о чем и так далее.

Я замечаю, что, рассказывая о брате, Джейк постепенно увеличивает скорость. Вряд ли он сознает, как быстро мы едем.

– Ему нужно было зарабатывать себе на жизнь, но пришлось подыскивать такую работу, где не нужно выступать перед публикой, где можно, так сказать, сливаться со стенами. Примерно в то время ему стало хуже, и он начал всюду за мной ходить, как тень, постоянно разговаривать со мной, приказывать, делать ультиматумы. Он всегда был рядом, как голос в моей голове. Он вмешивался в мою жизнь, как какой-то диверсант. В разных щекотливых вещах.

– В каких, например?

Мы по-прежнему несемся с большой скоростью.

– Он начал носить мою одежду.

– Носить твою одежду?

– Повторяю, у него есть проблемы… то есть были проблемы. Не думаю, что это навсегда. Сейчас ему лучше, гораздо лучше.

– Вы с ним дружили до того, как он заболел?

– Мы никогда особенно не дружили. Но мы ладили. Мы оба умны и любим соперничество, так что у нас много общего. Не знаю. Я не предвидел того, что случится, – я имею в виду его болезнь. Он вдруг как-то сразу все потерял. Бывает… Но в таких случаях невольно задаешься вопросом, знаешь ли ты кого-то по-настоящему. Он мой брат. Но я понятия не имею, знал ли я его когда-нибудь по-настоящему.

– Наверное, тяжело пришлось… всем.

– Да. – Джейк больше не прибавляет газу, но мы по-прежнему едем слишком быстро. Мне неприятно. Кроме того, уже совсем стемнело.

– Значит, именно это имел в виду твой отец, когда сказал, что твоя мама пережила сильный стресс?

– Когда он тебе такое говорил? И почему он тебе это говорил?

Джейк снова вдавливает педаль газа в пол. На сей раз я слышу, как мотор набирает обороты.

– Он увидел, что я сижу в твоей комнате. И вошел, чтобы поговорить со мной. Упомянул состояние твоей мамы. Не подробно, но… Джейк, с какой скоростью мы едем?

– Он упоминал трихотилломанию?

– Что?

– Рассказывал, как она выдергивает себе волосы? У брата было то же самое. Она очень этого стесняется. Она выщипала себе почти все брови и ресницы. И уже начала выдирать волосы на голове. Сегодня я заметил у нее несколько проплешин.

– Какой ужас!

– Мама очень болезненная. Она поправится. Я не понимал, что все настолько плохо. Знай я, что сегодня будет такая напряженная атмосфера, я бы не пригласил тебя. Я совсем не так себе все представлял. Но мне хотелось, чтобы ты увидела, где я вырос.

Впервые с тех пор, как мы приехали на ферму, впервые за весь вечер я чувствую себя немного ближе к Джейку. Он во что-то меня впускает. Я высоко ценю его откровенность. Ему вовсе не нужно было все это мне рассказывать. О таком нелегко говорить, нелегко думать. Такое… такие чувства все осложняют. Может быть, я еще ничего не решила – насчет его, насчет нас, насчет того, чтобы все закончить.

– Во всех семьях свои странности. Абсолютно во всех.

– Спасибо, что поехала со мной, – говорит он. – В самом деле… – Он пожимает мне руку.



– Мы поговорили почти со всеми его сотрудниками, и теперь у нас есть более-менее цельная картина. У него развивались соматические проблемы. И психические тоже. Все это замечали. У него появились высыпания на плече и шее. Лоб постоянно был в поту. Несколько недель назад кто-то видел, как он сидит за столом как будто в трансе; он сидел и смотрел в стену.

– Тревожные признаки.

– Теперь я тоже так считаю. Но тогда все казалось его личным делом – проблемы со здоровьем и все остальное. Никто не хотел вмешиваться. Было несколько инцидентов. В последний год он довольно громко включал музыку на переменах. А когда его просили сделать потише, он как будто не слышал и заводил ту же песню сначала.

– Никто не думал подать официальную жалобу?

– На что? На то, что он слушает музыку? Нет, это казалось мелочью.

– Видимо, нет.

– Двое из опрошенных упомянули, что у него были блокноты. Он много писал. Но никто и никогда не спрашивал, что он пишет.

– Да, наверное.

– Мы нашли эти блокноты.

– И что в них?

– Его записи. У него очень аккуратный, каллиграфический почерк.

– А содержание?

– Содержание чего?

– Тех блокнотов. Разве не это самое важное? О чем он писал? Что там? Что это может означать?

– Ах да. Ну, мы их еще не прочли.

* * *

– Не хочешь остановиться и заправиться чем-нибудь сладким?

Мы больше не молчали, но я перестала задавать ему вопросы. Я больше не упоминала родных Джейка. Лучше мне его не донимать. Наверное, не стоит вмешиваться в личную жизнь. Однако я до сих пор думаю над тем, что он сказал. Кажется, только теперь я начинаю по-настоящему понимать его, ценить то, через что ему пришлось пройти. Я ему сочувствую. С тех пор как мы сели в машину, я тоже больше не упоминаю о своей головной боли. Наверное, мне стало хуже от вина. И от общей атмосферы старого дома. Болит вся голова. Если сидеть, чуть подавшись вперед, боль немного ослабевает – совсем чуть-чуть. Любое движение, рытвина или поворот сразу отзываются новым приступом.

– Конечно, можно сделать остановку, – говорю я. – А ты-то хочешь?

– Мне все равно, но буду рад, если ты хочешь.

– Ох уж эти твои уклончивые ответы!

– Что? Так поздно открыты только кафе-молочные «Дейри куин». Но там наверняка можно найти и что-нибудь без молока.

Значит, он все-таки помнит о моей непереносимости.

За окошками уже темно. Мы меньше говорим на обратном пути, чем на пути туда. Оба устали, наверное, и каждый думает о своем. Трудно сказать, идет снег или нет. По-моему, идет. Хотя и не сильный. Снегопад только начинается. Я негромко усмехаюсь и поворачиваюсь к окошку.

– Что? – спрашивает он.

– Странно. Я не могла попробовать торт у твоих родителей, потому что в нем было молоко, а мы собираемся остановиться, перекусить, в кафе-молочной «Дейри куин». К тому же сейчас середина зимы. Подмораживает, наверное, и снег идет. Все хорошо, только странно.

По-моему, странно и многое другое, но решаю больше ничего не говорить.

– Я уже целую вечность не ел мороженого из «Дейри куин». Наверное, возьму их фирменное, – говорит он.

Мороженое! Так я и знала! Все очень предсказуемо…

Мы тормозим. На парковке пусто. В одном углу – телефон-автомат, в другом – металлический мусорный контейнер. Сейчас телефоны-автоматы встречаются редко. Почти все будки убрали.

– У меня еще болит голова, – признаюсь я. – По-моему, я устала.

– Я думал, тебе лучше.

– Не совсем. – На самом деле мне хуже. Головная боль граничит с мигренью.

– Плохо? Что, мигрень?

– Нет, не настолько.

Снаружи холодно, ветрено. Снег точно пошел сильнее. Скорее кружится, чем падает. Но пока еще не оседает на земле. Ляжет, когда будет сильнее. Надеюсь, к тому времени я буду лежать в своей постели, приняв таблетку обезболивающего. Если завтра голова пройдет, все утро буду чистить дорожку. Холод всегда благотворно сказывается на моей голове.

– Похоже, надвигается настоящая метель, – замечает Джейк. – Ветер ледяной.

Я смотрю на ярко освещенные окна «Дейри куин», и меня тошнит. Конечно, в «Дейри куин» никого нет. Странно, что сегодня они вообще открыты. Я замечаю на двери часы работы и соображаю, что через восемь минут закусочная закроется. Над входом нет колокольчика; не слышится и привычной для таких мест музыки. Внутри чистые пустые столики; нигде не видно скомканных салфеток, пустых стаканов и крошек. Закусочная готова к закрытию. Фоном слышится унылое металлическое жужжание автоматов и холодильников. Жужжание напоминает мне телефон. Здесь чем-то пахнет – чем-то химическим. Мы ждем, глядя на мерцающее меню.

Он читает меню. Я по его глазам вижу, по тому, как он трогает свой подбородок.

– Не сомневаюсь, у них найдется что-нибудь немолочное, – повторяет он.

Джейк вертит в руках длинную красную пластмассовую ложку, которую он выудил из корзины. Меня немного раздражает, что он взял ложку себе, хотя мы даже не знаем, найдется ли здесь что-нибудь безмолочное для меня. Нам еще ехать и ехать. Путь будет еще дольше, если начнется настоящая метель. Может быть, все-таки надо было остаться ночевать на ферме.

Просто там мне было совсем неудобно. Не знаю.

Джейк зевает.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Может, дальше я поведу? – предлагаю я.

– Нет-нет, все в порядке. Я выпил меньше, чем ты.

– Мы выпили поровну.

– Но на тебя выпивка действует сильнее. Субъективность и все такое… – Он снова зевает, на сей раз прикрывая рот рукой. – Да, вот видишь, у них есть лимонад с разными вкусами. Он со льдом, без молока… Тебе понравится.

– Да, конечно, – говорю я. – Пожалуй, выпью лимонаду.

Из подсобки выходят две девицы. Они нам явно не рады. Мы им помешали. Обе совсем молодые, еще подростки. У них разные фигуры, разное телосложение, но во всем остальном они как близнецы. У них одинаковые крашеные волосы, одинаковые черные легинсы, одинаковые коричневые сапоги. Обе явно хотят очутиться где-нибудь в другом месте, и я их не виню.

– Маленький лимонад, пожалуйста. Нет, лучше два лимонада… А средняя порция у вас большая? – спрашивает Джейк.

Одна девчонка хватает большой с виду бумажный стакан и показывает ему.

– Средний, – без выражения говорит она.

Ее напарница отворачивается и хихикает.

– Отлично, – говорит он. – Один маленький, один средний.

– Маленький клубничный, а не обычный, – обращаюсь я к первой девчонке. – В нем нет молока?

Девчонка спрашивает свою напарницу:

– В лимонаде ведь нет мороженого?

Напарница все еще хихикает, ей трудно отвечать. Теперь смеется и первая. Они переглядываются.

– У вас аллергия, что ли? – спрашивает вторая девчонка. – Сильная?

– Умереть я не умру, просто мне будет плохо.

Они нас как будто узнают, и им это странно, как если бы в закусочную вдруг вошел приятель родителей или кто-то из учителей, и им пришлось бы их обслуживать. Именно так они на нас реагируют. Я смотрю на Джейка, но он, похоже, ничего не замечает. Первая девчонка смотрит на него и что-то шепчет второй девице. Обе снова хохочут.

Из подсобки выходит третья девчонка. Должно быть, она подслушивала наш разговор, потому что начинает молча делать мне лимонад. Две другие девицы ее как будто не замечают.

Третья девчонка поднимает голову от аппарата.

– Извините, что тут такой запах, – говорит она. – В подсобке полы покрывают лаком.

Покрывают лаком полы? В «Дейри куин»?

– Ничего страшного, – отвечаю я.

Внезапно у меня появляется чувство – я знаю эту девчонку. Я узнаю ее, но понятия не имею, откуда я ее знаю и когда я ее видела. Лицо, волосы, фигура – все кажется знакомым.

Больше она ничего не говорит. Молча делает мне лимонад. Достает стаканы. Нажимает кнопки, поворачивает рычажки. Стоит перед аппаратом, как будто ждет в очереди в магазине. Пока машина работает, девчонка подставляет руку под бумажный стакан, ожидая, когда из аппарата польется жидкость.

Такого со мной никогда раньше не случалось – я вдруг узнаю совершенно незнакомого человека. И Джейку ничего не могу сказать. Слишком все было бы странно. Это в самом деле слишком странно.

Третья девчонка тощая и костлявая. С ней что-то не так. Мне ее жаль. Длинные прямые темные волосы падают на спину и на лицо. Руки у нее маленькие. Никаких украшений она не носит – ни цепочки, ни колец. Она выглядит болезненной и какой-то напуганной. А еще у нее сыпь. Сильная сыпь.

Чуть выше запястья я вижу выпуклые бляшки, такие крупные, что их видно даже издали. Выше, у локтя, бляшки еще крупнее, краснее. Я внимательно рассматриваю их. Некоторые нарывают и, наверное, чешутся. А потом сохнут и затягиваются корочками. Должно быть, она все время чешется. Когда я поднимаю глаза, то вижу, что она смотрит на меня. Смотрит в упор. Я краснею и отвожу глаза вниз, смотрю в пол.

Джейк не обращает на нас никакого внимания. Правда, я все время чувствую на себе его взгляд. Слышу, как одна из девчонок сдавленно хихикает. Костлявая накрывает стакан крышкой и ставит на стойку. Потом начинает чесать свою сыпь, стараясь, чтобы было не очень заметно. Не хочу смотреть на нее. Она вроде как выдавливает свои бляшки, почти старается выкопать их из руки. Теперь рука у нее дрожит.

Аппарат крутится. Конечно, ни одной из девчонок не хочется здесь находиться. Не хочется находиться в этой стерильной атмосфере с холодильниками, морозильниками, флуоресцентными лампами, металлическими аппаратами, красными ложками, соломинками, обернутыми в пластик, автоматами со стаканами и тихим, но постоянным жужжанием над головой.

Наверное, еще тяжелее, когда две твои напарницы постоянно тебя дразнят. Не потому ли у костлявой девчонки такой расстроенный вид?

Дело не только в этом кафе «Дейри куин»; дело в самом месте, в этом городке, если здесь есть городок. Сама не знаю, когда можно назвать поселение городком или когда маленький городок становится большим городом. Может быть, здесь ни то ни другое. Кафе на отшибе, вдали от всего. Вдали от всего мира. Я бы здесь заплесневела, если бы не могла отсюда уехать, если бы мне некуда было ехать.

Где-то внутри серебристого аппарата дробится лед и смешивается с концентрированным лимонным соком и сахарным сиропом. Не сомневаюсь, что здешний лимонад без молока очень сладкий.

Ледяной лимонад вытекает из аппарата во второй стакан. Когда стакан наливается до краев, аппарат останавливается, и девчонка накрывает стакан крышкой. Она придвигает стаканы поближе ко мне. Вблизи она выглядит еще хуже. Все дело в ее глазах.

– Спасибо, – говорю я, протягивая руку за лимонадом. Я не ожидаю ответа, поэтому застигнута врасплох, когда девчонка вдруг подает голос.

– Я боюсь, – бормочет она себе под нос.

Я оглядываюсь, желая проверить, слышат ли ее другие девушки. Они не обращают на нее внимания. Как и Джейк.

– Что, прости?

Она смотрит в пол. Руки сцепила перед собой.

– Не должна я так говорить, знаю, что не должна. Я знаю, что будет. И боюсь. Я знаю. Это нехорошо. Это плохо.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Не надо вам уезжать.

Чувствую, как учащается мой пульс. Джейк достает из корзины соломинки и, наверное, салфетки. Ложки нам не понадобятся.

Одна из девиц смеется – на этот раз громче. Костлявая девчонка напротив меня по-прежнему смотрит в пол, и волосы падают ей на лицо.

– Чего ты боишься?

– Дело не в том, чего я боюсь. Дело в том, за кого я боюсь.

– За кого ты боишься?

– За вас, – говорит она. Передав мне стаканы с лимонадом, она уходит в подсобку.



Джейк, как обычно, ничего не замечает. По пути к машине он ничего не говорит о трех девчонках из «Дейри куин». Временами он как будто отключается и сосредотачивается только на себе.

– Ты заметил ту девушку?