Она невольно испытывала порыв гордости, когда думала о том, что Сьюзи наблюдала за ней, отбирая членов своей группы. Когда-то она была достаточно хороша и сильна в своем деле, чтобы привлечь внимание такой, как Сьюзи.

Почему она так далеко ушла от той, кем была когда-то? Что случилось с девушкой, писавшей эти картины? У той девушки был стойкий характер. Она сознавала свою сексуальность и была готова выйти за любые рамки.

Тесс очень хотела снова стать той девушкой, почувствовать себя живой. Она протянула руку и прикоснулась к надписи на обложке дневника, к выпуклым буквам «Разоблачение = Свобода», написанным лаком для ногтей. Потом она отложила дневник в сторону и начала трогать себя. Там. Пальцы проникли под пояс шортов, под старомодные дамские трусы, которые она теперь покупала в «Уолмарте» в упаковках по четыре штуки. Она закрыла глаза и представила хищные цветы, которые рисовала раньше. Никакого отклика. Тогда она попробовала нечто иное и представила смуглого загадочного незнакомца. Снова ничего. Она меняла свои фантазии, как узоры в детском калейдоскопе. Потом вернулась к картинам с цветами и вообразила себя картиной, повешенной в спальне Сьюзи в кампусе Секстонского колледжа. Она смотрела на Сьюзи, которая смотрела на нее. Затем она увидела, как Сьюзи приводит девушку и укладывает ее в постель. Длинноногую, безликую девушку. Возможно, это Уинни еще до того, как она стала откликаться на это имя.

«Мне бы хотелось повесить такую картину над кроватью и трахаться всю ночь, глядя на нее».

Сьюзи и девушка двигаются так, как будто их дела стали текучими. «Симбиоз», – думает Тесс, хотя это не имеет смысла. Но какой смысл представлять себя в виде картины? Симбиоз. Тела переплетаются; рты открываются в беззвучном крике, влажная кожа льнет к другой коже. Пестик и тычинки. Пыльца в воздухе. Влажный нектар, липкое блаженство.

Сьюзи стонет и кричит, вонзает ногти в спину другой девушки, но все это время она не сводит глаз с картины и Тесс, которая стонет в ответ, наконец получая желанное удовлетворение.

Глава 21

Спотыкаясь, Генри шел по тропике. Ноги цеплялись за древесные корни. Он взял с собой фонарик, но батарейки сели, поэтому он продвигался на ощупь.

Тропинка вышла на пляж, который представлял собой лишь узкую полосу песка и глины с большим плоским камнем в центре. Сьюзи называла его «жертвенным камнем». Она валялась на нем, иногда обнаженная, принимая солнечные ванны, словно выброшенная на берег русалка.

Он увидел ее, и вдох застрял у него в горле. Когда он открыл рот, то лишь квакнул, как жаба.

Она всплыла на поверхность лицом вниз. Мертвая.

– Сьюзи! – крикнул он. Его сердце замерло в груди, отчего тело начало вибрировать.

«Что, если время не линейно? – подумал он. – Что, если оно движется петлями и кругами, и мы можем вернуться в прошлое?»

Это все, что он сделал, – вернулся в ту ночь, когда умерла Сьюзи?

Что, если ему дадут шанс спасти ее?

Она стоит у края воды, стараясь собраться с мужеством для нырка. Она не пошевелилась. Она просто плавает там, и бежевая блузка развевается в воде, как фосфоресцирующая медуза.

Когда он уже готов броситься в воду, она поднимает голову и выпрямляется так, что вода струями стекает с нее.

– Поплавай со мной, Генри.

– Ты умерла.

– Разве?

«Я проверил твой пульс. Я нагрузил тебя камнями и отправил на дно».

– Тело так и не нашли, – сказала она.

«Это невозможно», – подумал Генри. Он был там и видел, что произошло.

– Поплавай со мной, – снова предложила она, и внезапно ему стало все равно, умерла она или нет. Не раздеваясь, он зашел в воду и направился к ней.

Озеро окружило его. Вода была теплая, но Генри все равно дрожал. Ежился и вздрагивал как человек, убежденный в том, что идет на смерть. Он мог бы воспротивиться этому, но какой смысл?

Сьюзи смеется, поддразнивает его и окликает по имени: Генри, Генри, Генри. Песня сирены.

Он зашел в воду по грудь и по щиколотки погрузился в ил, а она плавала широкими кругами вокруг него.

– Ты умерла, – повторил он.

– Разве? – спросила она. Она подплыла сзади и обняла его за талию. Она стала дышать ему в шею горячим драконьим дыханием. Он содрогнулся еще сильнее.

– Ты по-прежнему любишь меня? – прошептала она.

Люби меня. Не люби меня. Люби меня.

Стоит ли отвечать вопросом на этот вопрос?

Он вспомнил тот вечер, когда она сожгла своего деревянного человека. Когда он смотрел на ее лицо, озаренное сполохами пламени, любовь настигла его как удар под ложечку. Он не спал всю ночь, сочиняя письмо в попытке объяснить свои чувства, но на следующий день, когда он проник в ее студию, ему хватило смелости лишь на то, чтобы оставить короткое послание без подписи: «Я люблю тебя, Сьюзи».

– Да, – прошептал он. Ему никогда не удавалось играть со Сьюзи. Она была единственным человеком, с которым он был честным до конца. Наверное, слишком честным.

– Я лучшая? – спросила она.

– Лучше всех, – это действительно правда, и как легко говорить правду!

Он начал оборачиваться, чтобы взять ее за руки, но она остановила его:

– Закрой глаза, Генри.

Он подчинился ей. Генри готов был сделать все, что она скажет.

– Плотно зажмурься и загадай желание, пупсик, – сказала она.

Желание. Но разве желание вернуть ее – не единственная вещь, к которой он может стремиться?

Ему наплевать, что десять лет назад он видел ее мертвой. Он плавает с призраком, и ему все равно. Если это значит, что он тоже умер, то он только рад этому. Да, боже, да! Генри открыл глаза и потянулся к ней, но достал лишь ее волосы, которые он мягко потянул к себе, собираясь повернуть ее. Если он сможет поцеловать ее, прижаться к ней губами и снова ощутить ее вкус…

– Сьюзи, – прошептал Генри.

Ее волосы вырвались из рук. Она повернулась к нему, но ее лицо больше не казалось дружелюбным и соблазнительным. Она стала насмехаться над ним.

Это была не Сьюзи.

Это была Уинни.

Глава 22

Вот так это и началось. Целый ряд с виду случайных событий: дорожные приключения, чей-то будильник, который так и не сработал, пропавшие ключи от автомобиля, смертоносная тайская травка в пачке курительного табака. Но теперь, читая дневник в студии Генри, Тесс задалась вопросом, насколько случайными были эти события.

Все началось с поездки в Бостон на выставку современной скульптуры. Группа Берусси собиралась туда в полном составе. Генри предложил отвезти студентов на своем оранжевом «Додже», который Сьюзи называла «Машиной Любви».

– Готова поспорить, Генри, твоя «Машина Любви» находится в полной боевой готовности. Только не говори мне, что позади нет никаких грязных матрасов!

Сьюзи сказала, что поедет с ними. Потом она добавила к этому списку Тесс и Вэл. Спенсер, давний ухажер Вэл, записался сам. Но когда они встретились на автостоянке в шесть вечера, Спенсер так и не пришел.

– Пойду приведу его, – сказала Вэл.

– Нет, оставайся здесь, – велела Сьюзи, которая вызвалась в добровольную разведку. После возвращения она сообщила, что «парень сказался больным» и не может ехать с ними. Лишь потом они узнали, что Спенсер не был болен. Он просто проспал, потому что кто-то вытащил звонок из его будильника.

Но тогда это не имело значения. Важно было лишь то, что Спенсер не участвовал в этом с самого начала. Он не входил в круг избранных.

Сначала поездка была спокойной. Сьюзи сидела впереди, рядом с Генри, и все время переключала радиостанции, выбирая песни, которые она могла слушать.

Тесс закрыла глаза на заднем сиденье, пытаясь заснуть. Она посматривала на затылок Генри и думала о том, каково будет гладить его, проводить пальцами по его волосам. Вэл сидела рядом с ней и что-то писала в блокноте, отгородившись стеной нечесаных волос.

– Что ты пишешь, малышка? – спросила Сьюзи.

– Ничего особенного, – ответила Вэл.

Сьюзи рассмеялась.

– Что-то не верится, – сказала она.

Незадолго до того, как они пересекли границу Вермонта, Сьюзи объявила о желании пописать и попросила Генри остановиться у следующей бензоколонки. Они нашли крошечную заправку «Тексако» вдалеке от любых населенных мест. Туалет находился сзади на улице, и Сьюзи пришлось взять ключи у прыщавого юнца за стойкой.

Генри и Тесс отправились за кофе и закусками: два жестких рогалика и пакетики с жевательными конфетами «Гамми». Вэл стояла снаружи и курила; она сказала, что не хочет ничего есть и пить.

– Она кажется немного растерянной без Спенсера, да? – обратился Генри к Тесс, когда они подошли к кассе. Тесс пожала плечами. Она думала, что Вэл все время выглядит какой-то потерянной, с кем бы она ни была.

Когда они встретились у пикапа, Генри не смог найти ключи.

– Готов поклясться, что я оставил их в замке зажигания, – сказал он и пошарил в карманах. Остальные прошли по стоянке и вернулись в лавку. Ключи так и не нашлись.

– Ерунда какая-то, – жалобно сказала Тесс. – Они не могли просто раствориться в воздухе.

– Мы можем замкнуть провода в замке зажигания, – предложила Вэл.

Генри рассмеялся.

– Ну да. Кто знает, как это сделать?

Вэл посмотрела на Сьюзи:

– Я решила, что она может.

Сьюзи лишь покачала головой:

– Прошу прощения, малышка, но мои безграничные таланты все же имеют свой предел.

– У тебя есть запасные? – спросила Тесс.

– Они остались в кампусе, – ответил Генри.

Им понадобилось десять минут для сбора мелочи, чтобы позвонить по таксофону Исааку, который жил в одной комнате с Генри. Исаака не было на месте. Он был где-то в кампусе у своей подруги, чей телефон не работал из-за неуплаты по счету.

– О боже! – простонала Тесс, стоявшая рядом с Генри и слышавшая окончание разговора.

Генри оставил длинное сообщение с названием бензоколонки, городка, рядом с которым они находились, номером съезда с магистрали и точным местом хранения запасных ключей.

– Скажите первому, кто согласится, что я заплачу ему сто долларов. Что угодно, лишь бы доставил ключи, – сообщил Генри тому парню, который снял трубку.

– Мы могли бы добраться автостопом, – предположила Вэл, когда Генри закончил разговор.

– Никто не возьмет четырех человек, – сказала Сьюзи. – Я за то, чтобы остаться здесь и дождаться спасения от Исаака. Кроме того… – добавила она, посмотрев на травянистый склон за бензоколонкой, – …здесь довольно мило. У нас есть еда. Место, где можно помыться. И это, – она широким жестом обвела местность рукой с пачкой табака «Драм».

Генри, конфетки «Гамми» и травка… Тесс не могла бы просить о большем.

– Я голосую за то, чтобы остаться здесь, – сказала она и направилась к склону.

Они уселись в круг на бурой сухой траве, и Сьюзи закурила косяк. Дело было в начале ноября, но погода стояла необыкновенно теплая. Тесс соприкасалась коленями с Генри и время от времени наклонялась, чтобы взять жевательную конфетку из открытой пачки у него в ладонях. Когда они как следует накурились и стали вплетать в волосы сухие дубовые листья и свистеть в травинки между пальцами, даже не думая о появлении Исаака, Сьюзи спросила:

– Хотите услышать что-то, что навсегда изменит вашу жизнь?

Тесс затаила дыхание в ожидании откровения и покосилась на Генри, чьи влажно блестевшие глаза были прикованы к Сьюзи.

Все закивали, приблизившись друг к другу, как будто Сьюзи была огнем, согревавшим их.

– Подлинное искусство состоит не в том, чтобы оставлять следы на бумаге или холсте. Это не мастерство скульптора. Подлинное искусство – это умение разнести все на части.

Сьюзи владела той обольстительной манерой речи, с приливами и отливами, которая всегда пленяла Тесс и приковывала ее внимание.

– Подумайте об этом, – продолжала она. – Разрушение лежит в основе любого творчества. Без него не может быть никакого преображения и возрождения. Эта самая могущественная сила.

Тесс энергично кинула. Эти слова выглядели совершенно разумно. Тесс казалось, что не только концепция искусства, но и представление о мире в целом раскрывалось в речах этой девушки в черных легинсах и армейских ботинках.

Сьюзи была красива, но не отличалась красотой журнальных моделей. Ее зубы были кривоватыми, а нос маловатым для ее лица, но в том-то и заключалось ее своеобразие. То, что с самого начала привлекло их к ней в Секстоне, имело одно общее свойство: все они были чужаками и маргиналами. И кажется, никто не понимал этого лучше, чем сама Сьюзи. Она превратила свое отличие в источник силы, исходившей от нее с тихим жужжанием, в живое существо, заронявшее искру понимания в умы ее слушателей.

Когда Сьюзи закончила свою проповедь и высказала свое желание сформировать группу отверженных художников под названием «Сердобольные Разоблачители», она уже владела их умами и душами.

– Кто будет в этой группе? – спросил Генри.

Сьюзи улыбнулась, облизнула губы и обвела их взглядом.

– Все вы.

– Только мы? – спросила Тесс, и ее сердце забилось быстрее при мысли о том, что она оказалась в числе избранных.

Сьюзи кивнула.

– Нужно начинать с малого. С тех, кто предан своему делу. С людей, которым мы можем доверять. Мы собираемся предпринимать серьезные дела: крушить и ломать, разоблачать и изобличать. Группа должна состоять из людей, которые умеют хранить тайны.

– Я готов хранить тайну, – кивнул Генри.

– Я тоже, – сказа Тесс, глядя на него.

Все посмотрели на Вэл.

– Кстати, насчет Вэл, – сказала Сьюзи и наклонилась, чтобы отбросить прядь волос с налитых кровью глаз девушки, смотревшей на сухую траву, – она просто ходячая тайна. Прирожденная разоблачительница, на мой взгляд.

Вэл посмотрела на нее и застенчиво улыбнулась.

– Ну как, пупсики? Вы готовы встретить свою судьбу с открытым забралом? Как следует подогреть этот гребаный мир?

Вэл кивнула.

– Скажи это, – настояла Сьюзи. – Скажи, что ты хочешь как следует подогреть этот поганый мир!

Вэл встала, сложила ладони рупором и прокричала в долину внизу:

– Я, Валери Дельмарко, хочу как следует подогреть этот поганый мир!

Сьюзи рассмеялась.

– Вот и ладушки, – сказала она. – Теперь пора обсудить нашу первую миссию.

Глава 23

Она опустила бритву, слегка провела по поверхности кожи, – мягкое, щадящее прикосновение, – а потом без размышлений резанула лезвием по левому предплечью. Облегчение было таким сладостным, что она тихо застонала.

Порез был коротким и не слишком глубоким. Именно таким, как надо. Она подняла лезвие и нанесла еще один порез в перпендикулярном направлении. Не стоит торопиться. Она может смаковать каждую секунду. Остальные ушли купаться; она сказала им, что устала и хочет вздремнуть.

– Что это за пакость? Какого дьявола ты этим занимаешься? – Сьюзи вынырнула из-за самодельной портьеры, закрывавшей их общую постель. – Дай мне бритву!

– Сьюзи, я… Почему ты вернулась?

– Просто отдай мне эту чертову бритву. Немедленно!

Уинни молча протянула ей лезвие, и та вышла, чтобы выбросить его. Когда Сьюзи вернулась, она была в слезах.

– Я думала, мы покончили с этим дерьмом, – сказала она.

– Извини, – отозвалась Уинни, думая о том, как это похоже на Сьюзи: сказать мы вместо ты. Так уж сильно она отличалась от Спенсера, в конце концов?

– Почему? – спросила Сьюзи, но Уинни не ответила. Сьюзи взяла ее руку, изучая порезы с дотошностью врача или ученого. Она легко прикоснулась губами к порезанной коже, потом высунула язык и слизала кровь.

– Я люблю тебя, – сказала она, и Уинни потянула ее к себе, чтобы поцеловать. Она ощущала на губах Сьюзи вкус собственной крови, солоноватый и металлический, словно новенькая монета.



– Насколько я понимаю, ты режешь себя из-за Спенсера, – сказала Сьюзи немного позже, когда они сидели обнаженными в своей комнатке за холщовыми стенами. Сьюзи поднесла зажигалку к металлической чашке кальяна, который она соорудила из пластикового медвежонка, и затянулась из мундштука, приделанного к его остроконечной шапочке. – А также из-за других. Из-за всех этих уродов, которые обращались с тобой как с игрушкой для секса.

Она передала мундштук Уинни и провела пальцами по шрамам Уинни, которые начало покалывать от ее прикосновения.

– Спенсер посадил тебя в коробку. Он отобрал твою личность и пренебрегал твоими чувствами. Конечно, ты начала резать себя. Ты делала это, чтобы испытывать нечто реальное.

Отчасти Сьюзи была права, особенно в том, что касалось ощущений. Но она ошибалась в том, что винила во всем Спенсера или любого из других парней, с которыми была Уинни. Дело было не в них.

После того как Сьюзи не стало, Уинни снова начала резать себя. Не часто – лишь тогда, когда ей нужно было что-то почувствовать. После гибели Сьюзи Уинни существовала в пустоте, в безмолвном вакууме, куда не проникали ни звуки, ни прикосновения. Она ничего не чувствовала. Лишь когда она брала бритву и резала себя, образуя аккуратные короткие линии, пересекавшие старые шрамы, то вспоминала, на что была похожа любовь.

В прошлую пятницу ее мачеха переадресовала ей полученную открытку с надписью: Для того чтобы понять природу вещи, нужно разобрать ее на части.

Интересно. Очень интересно.

Не так ли, малышка?

Уинни собрала рюкзак и отправилась в хижину в Вермонте в тот же день, когда получила открытку, одновременно обрадованная и устрашенная тем, что все осталось примерно в таком же виде, как и во время их последнего отъезда.

А чего ты ожидала, малышка? Думаешь, сюда приходила горничная? Или фея-домохозяйка?

Уинни сразу же принялась за уборку. Она дважды отвозила мусор на своем пикапе: старую одежду, изгрызенную мышами, целые полки с протухшими продуктами, тюбики высохшей акриловой краски. Некоторые находки, такие как неотправленное письмо с требованием выкупа, она просто сожгла.

В дальнем углу кухни она обнаружила аквариум, куда они клали лягушачью икру. Она закрыла рот и нос банданой и вывезла аквариум в лес за хижиной; у нее слезились глаза, а горло инстинктивно сокращалось от спазмов, вызванных вонью. Вывалив зеленую слизь, она увидела на дне лягушачьи кости: бумажно-тонкие черепа и передние лапки, так похожие на миниатюрные человеческие руки, что Уинни пришлось пересчитать фаланги для пущей уверенности.

Она наполнила черный пластиковый мешок вещами Сьюзи и отвезла их на пляж. Там Уинни разделась, добавила в мешок камней для нагрузки и доплыла с ним до середины озера.

Вернувшись в хижину, Уинни подметала и терла, пока у нее не разболелась спина, а на руках не появились кровавые мозоли. Она вымыла все чашки, миски, тарелки и столовые приборы в горячей воде с хлоркой. Она оставила привлекательные кучки отравленного корма для мышей.

Пока она убиралась и приводила дом в состояние определенного порядка, то собирала артефакты давно прошедшего лета: наброски на покоробленной и пожелтевшей бумаге, снимки, сваленные в ящике, коробку с угольными карандашами для рисования. Она прикрепила к стене некоторые старые рисунки и положила на стол коробок спичек, пепельницу и старинные, высохшие остатки табака «Драм» рядом с ней. Иногда, оглядываясь по сторонам, она заставляла себя поверить, что время остановилось и Сьюзи вот-вот появится у входа.

Когда хижина была приведена в полный порядок, Уинни стала палеонтологом и попыталась собрать старые кости, чтобы воссоздать лося Сьюзи, который несуразной кучей лежал сзади.

Потом Уинни сделала перерыв, чтобы проследить за домом Генри и Тесс. Она следовала за Тесс до фермерского рынка и художественной галереи. Она проследила за Генри до его офиса с вывеской «Дефорж: покрасочные работы». Уинни помнила, как Генри собирался присоединиться к бизнесу своего отца много лет назад. Однажды она тоже приехала, и старик пригласил их обоих на ланч. Генри уважал своего отца, но, как чувствовала Уинни, испытывал нечто вроде здорового презрения к его образу жизни: покрасочная компания, старый фермерский дом, обеды в Торговой палате, встречи в Лосином клубе. Теперь Генри выбрал тот же путь. Или, думала Уинни, наверное, это жизнь выбрала его и увлекла за собой в мощном потоке, против которого он не смог выплыть.

Она многое знала об этих потоках. Разве не они привели ее домой в Бостон, где она перепробовала целую кучу вшивых низкооплачиваемых работ, в том числе секретаршей в доме для престарелых и ночной служащей в «Севен-Элевен»[12]? В первое время она просто отключалась и приходила в себя, липкая от крови, сочившейся от мелких порезов на запястьях, и сонная от снотворных таблеток, которые она подворовывала с отпускной стойки «Севен-Элевен». Второй раз был чистым идиотизмом. Она находилась дома перед ужином в День благодарения и заперлась в верхней ванной, где запихнула в себя все таблетки из медицинского шкафчика. Когда она не спустилась к столу, ее отец взломал дверь. Ее мачеха, посмотревшая слишком много серий «Скорой помощи», начала искать пульс. Она закатала рукав Уинни и заметила шрамы. Пока они дожидались «Скорой помощи», мачеха раздела приемную дочь догола, – Уинни могла представить, как она сердито срывает одежду с якобы безжизненного тела, – и увидела размер ущерба. Уинни очнулась в психиатрической палате, где ее продержали полтора месяца. Потом ее сочли достаточно здоровой для самостоятельной жизни и выпустили с двумя рецептами и направлением в местный центр психического здоровья. Все это она отправила в мусорный бак у железнодорожного вокзала.



Вчера утром мачеха позвонила ей на мобильный и сообщила о звонке частного сыщика, который искал ее; некто по имени Спенсер Стайлс был найден мертвым с открыткой в руке, – судя по описанию, точно такой же, как и адресованная Уинни.

Под воздействием этой последней новости она наконец решилась нанести визит Генри и Тесс. Она подъехала к их дому, уверенная в том, что когда ее присутствие будет замечено, то ее пригласят выпить кофе и вспомнить прошлое, а она покажет им странную открытку. Но дома никого не оказалось. Уинни обошла старое кирпичное здание, заглядывая в окна, посидела на деревянной скамейке перед бассейном и даже сняла теннисные туфли и немного поболтала ногами в голубой воде. Она прошлась по двору и обнаружила скульптурный сад, где остановилась посмотреть на золотую рыбку в пруду и на статую Тесс и Генри в виде танцующих людей с испуганными лицами и львиными туловищами. На этой работе лежал отпечаток личности Тесс.

Уинни обследовала дальний угол сада и нашла грот с фотографией Сьюзи, установленной в центре. Уинни опустилась на колени, так что ее глаза оказались на одном уровне с глазами ее бывшей возлюбленной. Это выглядело так, как будто она застала Сьюзи врасплох и безмерно удивила ее. Уинни как будто заглянула в прошлое через волшебное окно и обнаружила пораженную Сьюзи, смотревшую на нее, как на призрачное видение.

После этой встречи в гроте она поспешно вернулась к автомобилю и поехала к старой хижине, – именно туда, где была сделана фотография, – ощущая, что граница между прошлым и настоящим стала слишком размытой для встречи с Генри и Тесс лицом к лицу.

Сегодня днем она решила попробовать еще раз, но зайти с другой стороны. Она оставила номер своего телефона в почтовом ящике Генри. Будет проще, если он сначала приедет к ней, если она встретится с ними по очереди.



Теперь, снова в хижине, Уинни сняла мокрую одежду Сьюзи и залезла в спальный мешок, радуясь окончанию этого злосчастного дня, когда все пошло не так, как было задумано. Возможно, она упустила последний шанс на воссоединение с Генри и Тесс. Она никогда не умела находить правильный подход к людям.

– Идиотка, – пробормотала она себе под нос.

Луна играла с тенями в хижине, растягивая их и заставляя стены выглядеть так, словно они тоже покрыты шрамами. А ведь так оно и было. Уинни понимала это и могла чувствовать их. Хижина испытывала такую же боль, как и она сама. Она сунула руку под подушку и достала пачку писем. Потом включила фонарик и прочитала первое из них.



1 января, 12.40

Дорогая Вэл!

Счастливого долбаного Нового года. Я только что высосала полбутылки шнапса на перечной мяте. Никакого шампанского дома, вот беда. Боже, я скучаю по тебе. Дела в старом добром Нью-Джерси обстоят просто шикарно. Я делю свое время между днями во «Франкфутере» – да, ты правильно прочитала это слово, – где я намазываю соусом чили сосиски к гамбургерам футовой длины, и вечерами в доме моей тети, где я сооружаю коллаж на стенах темницы, которая называется моей комнатой. Тетушка, которая ясно дает понять, что мое пребывание здесь выводит ее из себя, вроде бы думает, что снова попала в тюрьму или в реабилитационную клинику. Но никто из нас пока не нагнетает ситуацию.

Мне жаль, что у тебя так паршиво сложилось со Спенсером. Нет, ни капли не жаль. Он претенциозный кусок дерьма, который обращается с тобой как с маленькой девочкой. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь настоящей любви со всеми ее прекрасными осложнениями.

Спасибо за стихи. Я переписала их на стене прямо над моей кроватью и читаю их каждый раз перед тем, как погрузиться в пьяное забытье. Они великолепны, Вэл. Ты великолепна. Если бы ты была здесь, то я бы расцеловала тебя.

Надеюсь, Новый год принесет с собой исполнение наших сокровенных желаний.

С любовью и последствиями,

Сьюзи.



P. S. Вот копия манифеста, над которым я работала. Думаю, это последний черновой вариант, но я хотела показать тебе, прежде чем считать работу законченной. Я не лучший писатель в нашей группе.



Осторожно, чтобы не порвать изношенные страницы, Уинни отложила письмо в сторону, нашла нижний листок и посмотрела на слова, выведенные голубыми чернилами:

МАНИФЕСТ «СЕРДОБОЛЬНЫХ РАЗОБЛАЧИТЕЛЕЙ»Мы, «Сердобольные Разоблачители», считаем очевидными пять следующих истин:
1. Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части.
2. Мы боремся с технологией, иерархией, законами и правилами и со всеми формами правления.
3. Вселенная была создана из хаоса, и единственной истинной творческой силой является хаос.
4. Разоблачение – это акт сострадания и одновременно акт преображения.
5. Разоблачение = Свобода.


Уинни засунула письмо в мятый конверт и убрала под подушку.

– Мы навеки останемся здесь, – пообещала Сьюзи однажды ночью, за несколько недель до своей смерти. – Разве ты не чувствуешь этого?

Да, Уинни чувствовала это. Она ощущала это долгие годы – мучительную ноющую боль в груди, тянувшую ее вернуться в старую хижину. Теперь, когда она вернулась и латала дыры в крыше с ведерком гудрона из хозяйственного магазина или лежала в спальном мешке и слышала мышей, жующих отраву, эта боль ощущалась еще сильнее.

Сьюзи до сих пор была здесь. Она дожидалась, пока Уинни осуществит последний акт Разоблачения.

– Я здесь, Сьюзи, – прошептала Уинни, обращаясь к теням, и потянулась вниз, чтобы погладить свои шрамы. – Я не забыла.

Глава 24

– Где тебя носило?

Это была ловушка. Тесс расхаживала по темной маленькой комнате Генри с южной стороны амбара, словно паук в засаде. Как только он распахнул дверь, она включила свет в надежде на то, что если застигнуть его врасплох, то он будет честен с ней. Тесс считала, что заслуживает хотя бы этого.

– Я ездил.

– Ты насквозь мокрый, Генри. С тебя капает на пол.

– Я ездил искупаться.

Она рассмеялась.

– Искупаться? Просто замечательно. Здорово, ничего не скажешь.

Он посмотрел на лужицу, собравшуюся на линолеумном полу. Он выглядел таким виноватым и ребячливым, что ей было почти жаль его. Потом Тесс посмотрела на часы, мигающие на микроволновке: половина четвертого утра. Куда он мог запропаститься в такое время?

– Ты с кем-то встречался, Генри?

– О боже!

– Встречался?

– Нет.

Она что, ревнует? Господи, это уже слишком. «Пора кончать с этим», – подумала она.

Тесс вспомнила прикосновение его руки к своей пояснице вчера вечером. Толчок возбуждения, который она испытала, желание повернуться к нему. Вот идиотка!

– Наверное, тебе это было нужно, – сказала она и заметила, что непроизвольно приняла боксерскую стойку: туловище повернуто левым плечом к нему, подбородок опущен, сжатые кулаки по бокам. – Возможно, это нужно нам обоим. Пора двигаться дальше. Нельзя больше жить так: это плохо и для нас, и для Эммы. Думаю, тебе пора найти какое-то другое место для жилья.

– Другое? – повторил Генри, стоя в маленькой луже, словно тающий снеговик.

Она вспомнила, как впервые положила глаз на него: им было по девятнадцать лет, и они неуклюже стояли у стола с закусками в студенческой столовой в Секстоне. Тесс накладывала хумус на крекеры, а он возился с соломинкой, торчавшей из картонной кофейной кружки.

Его волосы были стрижены ежиком, как у морского пехотинца, а руки – бронзовыми от загара, как у человека, который все лето работал под открытым небом. Он носил холщовые плотницкие штаны и черную футболку с большими белыми буквами «Спроси меня» на груди. Тесс тянуло именно к таким парням: хорошо ухоженным, нормально выглядевшим. Но беда заключалась в том, что эти нормально выглядевшие парни с короткой стрижкой и гладкой золотистой кожей в конце концов неизбежно разочаровывали ее. Они оказывались тупыми, еще более тупыми, а иногда и просто слабоумными. Иногда ей хотелось тянуться к вычурным парням с пирсингом и пурпурными волосами, которые с ног до головы одевались в черное, – к парням, с которыми ей было о чем поговорить, – но по какой-то причине, как бы она ни старалась, у нее ничего не выходило.

Тесс подошла к Генри, решившись испытать свою удачу.

– Хочу кое-что спросить, – сказала она.

– Да? – взгляд его карих глаз встретился с ее взглядом.

«Ну точно, слабоумный», – подумала она, уже сожалея, что обратилась к нему.

– Насчет вашей футболки.

– Ах да, – сказал он и повернулся спиной, чтобы она смогла прочитать продолжение: «Насчет лакокрасочной компании Уилсона».

Тесс вздохнула.

– А я-то хотела, чтобы вы рассказали о смысле жизни и происхождении вселенной.

Генри пожал плечами и сконфуженно улыбнулся.

– Я мог бы что-нибудь придумать, – сообщил он. – Или рассказать о сне, который я видел вчера ночью.

– Хорошо, – она подступила ближе, внимательно слушая его.

– Я был коровой на лугу, знаете, просто жевал травку и клевер. Тихо и мирно.

Тесс кивнула, ожидая продолжения.

– А потом я проснулся, – добавил он, шаркая носком ботинка по линолеумному полу.

– И это все? – спросила Тесс. На этот раз она превзошла себя в игре «тупой, еще тупее». Она быстро огляделась по сторонам в поисках любого удобного предлога, чтобы уйти подальше.

– Я проснулся и подумал: а что, если все наоборот? – продолжал Генри. – Что, если это я корова, которая пасется на лугу и видит сон, что она человек, проживающий всю жизнь за один длинный цикл коровьего цикла REM-сна[13]? Вот так путешествие!

Тесс снова внимательно посмотрела на Генри.

– Декарт, – сказала она.

– Кто-кто?

– Ваши слова напоминают Декарта, французского философа. Мы проходили его на первом курсе; он изобрел целую теорию о разделении души и тела. Позвольте догадаться, вы ведь не ходите на курсы философии?

Генри с улыбкой покачал головой:

– Нет, я художник. Вернее, скульптор.

Тесс рассмеялась. Она не могла поверить в свою удачу.



Тесс смотрела на лужицу, которая растекалась под ногами у Генри.

– Знаешь, чего мне больше хочется понять, Генри? Чего я никак не могу усвоить? – она вспомнила слова в дневнике Сьюзи: Она умеет доводить себя до предела. Тесс вспомнила ответ Генри: Нет, я художник. Вернее, скульптор. – Как мы стали такими людьми, какими меньше всего хотели стать?

Тесс плакала и одновременно ненавидела себя за это.

Достаточно. Возьми себя в руки.

Генри подошел к ней, хлюпая туфлями. Она попятилась от него.

– Не надо, – сказала Тесс. Это ей далось нелегко. Он повернулся, опустил голову и направился к двери, ведущей из маленькой кухни в его студию. Генри оставил за собой влажный след, словно слизняк; его туфли при ходьбе издавали непристойные хлюпающие звуки.

Часть 3. Вселенная была создана из хаоса, и единственной истинной творческой силой является хаос

Глава 25

– Папа! – закричала Эмма на следующее утро, когда он зашел на кухню, как будто его не было дома несколько недель и просто чудо, что он вообще вернулся.

Генри обнял дочь, вдохнув ее запах. Клубничный шампунь и хлорированная вода.

Он мог бы питаться этим запахом. Навеки остаться на маленьком необитаемом острове, если бы у него была бутылочка этого запаха для ежедневного приема.

Довольно скоро, подумал он, Эмма станет слишком взрослой. Она больше не будет восторженно вскрикивать «Папа!» каждый раз, когда он входит в комнату, не будет бросаться в его объятия и позволять ему зарываться лицом в ее волосы.

– У тебя протекают ботинки, – сказала Эмма.

– Да, это верно, – сказал он и отпустил ее, потом потянулся за чашкой и налил себе кофе. Он поставил ботинки рядом с кроватью, как делал всегда, почему-то забыв, что вчера ночью они побывали в озере вместе с ним. Лучше бы он забыл всю эту кошмарную ночь.

Поплавай со мной, Генри.

Возможно, если бы он внушил себе, что ничего не случилось, и проигнорировал мокрые ботинки, то воспоминание бы рассеялось, как дурной сон. Даже та часть, где Тесс сказала ему, что пора найти себе новое жилье.

Куда он может уйти? Его место здесь, рядом с семьей. Ради всего святого, это же его дом!

Тесс положила на тарелку Эммы жареные вафли, добавила резаную клубнику и увенчала блюдо взбитыми сливками из баллончика.

– Это тебе, милая, – сказала она и поцеловала Эмму в макушку. – Все так, как ты любишь.

Потом Тесс вернулась к столешнице, взяла часть газеты и сунула в руки Генри. Он опустил глаза. Это был раздел тематических объявлений: она обвела кружком список квартир, сдаваемых в аренду.

– Вчера вечером мама сделала какао для меня и Дэннер, – сказала Эмма, отрываясь от вафель. Вокруг ее рта остались следы от взбитых сливок.

– Как мило, – он сложил газету и сунул под мышку.

– Дэннер загадала ей загадку.

– Правда? – он смешал кофе с молоком.

– Ну да, – Эмма вытерла рот салфеткой и отложила вилку. – Дэннер любит загадки и хорошо разбирается в них. Хочешь услышать эту, папа?

– Конечно.

– Ты находишься в бетонной комнате без окон и дверей. Только четыре стены. Еще есть большое зеркало и стеклорез. Как ты выберешься наружу?

Генри почувствовал, как натянулась кожа на лице. Разумеется, он знал ответ, но сделал вид, что никогда не слышал его. Он бросил отчаянный взгляд на Тесс, словно ожидая, что она бросит ему спасательный круг, но она пожала плечами.

Значит, вот оно как.

– Как? – спросил Генри у Эммы. Немного кофе выплеснулось на пол из его чашки. Возможно, это другая загадка, которую она слышала в школе.

Но нет.

– Ты берешь стеклорез и аккуратно разрезаешь зеркало пополам. Потом ставишь половинки друг напротив друга, ложишься на пол и видишь зеркальный коридор. Ты заползаешь в этот коридор и вылезаешь наружу.

Эмма улыбнулась, довольная своей загадкой. Генри поставил чашку на стол и положил руки на стол, чтобы сохранить равновесие.

– Это Дэннер тебе рассказала?

– Она рассказала маме. Загадка была особая, только для мамы.

– Повезло маме, – сказал Генри и вгрызся в щеку изнутри.

– Сегодня утром у меня назначена встреча, – сказала Тесс, словно не замечая необъяснимую связь между Эммой и загадкой Сьюзи.

Генри лишь тупо кивнул. Ему хотелось схватить жену за горло и потребовать у нее рационального объяснения загадки Дэннер. Ему хотелось сказать: «Я же тебе говорил». Потом он вспомнил о частном сыщике.

– Как насчет Билла Лунда? – спросил Генри.

– Сюда на лето приехала одна женщина; она уже купила три моих картины и хочет, чтобы я написала еще одну для нее. Она снимает дом на Каунти-роуд и очень хочет, чтобы я встретилась с ней сегодня утром.

Генри молча посмотрел на жену, вцепившись в столешницу.

– Ты сможешь сам поговорить с этим Биллом? И присмотреть за Эммой, пока меня не будет дома? – слегка раздраженно спросила Тесс.

– Да, конечно, – почти шепотом ответил он. – Я в любом случае хотел взять отгул.

– Я скоро вернусь, – сказала Тесс.

Он кивнул, но ему хотелось встать на колени и начать умолять, чтобы она осталась. Не оставляла его с ними.

Потому что когда он посмотрел на свою дочь, деловито поглощающую сладкие вафли, то впервые увидел туманную фигуру на стуле рядом с ней. Смуглую девочку без глаз и носа, но с красивым округлым ртом, откуда вырывается гадкое хихиканье, которое, похоже, слышит только он.

Глава 26

– Я собираюсь выйти в сад, – обратилась Эмма к своему отцу. Переодевшись, она спустилась на кухню и увидела, как он наливает водку в апельсиновый сок. Он нервно и озадаченно посмотрел на нее.

– Отлично, Эмма. Мне нужно здесь кое-что сделать, – он сел за столик для завтрака с газетой, раскрытой на новостях спорта. Она заметила, что он на самом деле не читает, а притворяется.

Однажды Эмма видела документальный фильм о девушке с матерью-алкоголичкой, которая делала ужасные вещи, – например, устраивала сцены в универсаме и приходила пьяной на выпускную церемонию дочери. Эмма стала гадать, не становится ли ее отец алкоголиком. Это был лишь вопрос времени, пока он начнет приходить пьяным на родительские собрания и давать очередной повод для подозрений, что она умственно неполноценная.

Эмма вышла во двор через раздвижные двери. Она пробралась по саду и остановилась у пруда, чтобы поздороваться с золотыми рыбками. Они всплыли на поверхность с разинутыми ртами и стали просить покормить их на свой рыбий манер. Сплошные поцелуйчики. Эмма послала им в ответ воздушные поцелуи и вообразила себя Королевой Рыб, чья кожа покрыта золотыми мерцающими чешуйками.

Она оглянулась на дом и увидела размытую фигуру отца за окном на кухне. Он все еще просматривал газету. Она помахала ему, но он ничего не заметил.

Сейчас или никогда.

Она наклонила голову и быстро направилась к амбару.