— Вот расположитесь, поговорите с подполковником Штюрцваге. Насчет следствия. И сразу к нему. Препятствий никто чинить не будет. Николая Алексеевича мы все любим и уважаем. Несмотря на его молодые годы. Я понимаю: вам не терпится. Будем считать, что мы познакомились. Вечером жду вас на ужин. Часов в девять. Тогда и побеседуем.

Подполковник говорил короткими фразами, растягивая слова. Глаза у него были добрые, немного навыкате, а по левой щеке тянулся кривой сабельный шрам.

Коллежский советник поблагодарил и чуть не бегом направился к помощнику прокурора. Штюрцваге оказался вежливым и доброжелательным человеком. Он также уверил гостя, что не сомневается в невиновности Лыкова-Нефедьева. И приложит все силы, чтобы доказать это. Однако если сыщик ему поможет, то дело много выиграет…

Закончив с визитами, Алексей Николаевич помчался на гауптвахту. Часовой пропустил его, отдав честь по-ефрейторски. Служивого явно предупредили. Похоже, со свиданиями действительно проблем не будет, отметил Алексей Николаевич. В тихом городке, вдали от генералов и министров, все решалось по-семейному.

Начальник караула, унтер-офицер из стрелков, встретил питерца весьма предупредительно. Он сразу отвел его в конец коридора.

— Вот, здесь.

Лыков хотел толкнуть дверь, но унтер сделал предостерегающий жест:

— Постучите сначала.

— Думаешь, спит? Что еще делать под арестом…

— Нет, не поэтому. Там у их благородия барышня. Мало ли что.

— Барышня?

— Так точно. Невеста.

Вот это да! Лыков приободрился. Это, видимо, та самая Анастасия, о которой Чунеев рассказывал ему в Семипалатинске. Он попал в передрягу, сидит за решеткой. Решается вопрос, остаться ли ему в армии. И в эту трудную минуту она здесь. Хорошая новость.

Сыщик тактично постучал, выждал несколько секунд и вошел.

Сын, похудевший, но веселый, радостно бросился ему в объятия:

— Здравствуй, папа!

Отец обнял его за сильные плечи и долго не отпускал. Потом отступил на шаг:

— Здравствуй, узник замка Иф. Чего такой жизнерадостный?

— Так все хорошо. Ты приехал. И Настя здесь.

Лыков оглянулся на барышню, которая все это время молча стояла у окна. Какая красивая! Ростом чуть ниже Алексея Николаевича, стройная, с вьющимися русыми волосами и зелеными глазами. Кожа юная, нежная, с легким загаром. Ресницы как у царевны, а на щеке примостилась родинка, придающая лицу особенное обаяние. На барышне было летнее платье, на вид простое, но очаровательно воздушное.

Невеста, волнуясь, выдержала взгляд питерца и первая протянула ему руку:

— Анастасия Сергеевна Лоевская, друг вашего сына.

— Вижу, что друг, раз в такую минуту не бросили его, — ответил сыщик. — Очень рад. Очень!

Подпоручик напряженно наблюдал за сценой знакомства. И понял, что отец сходу одобрил его выбор. Успокоившись, Николай подошел к двери, высунул голову и распорядился насчет чая.

Все трое сели, Лыков продолжал рассматривать барышню и находил в ней все новые и новые достоинства. Она немного смущалась, но глядела открыто. Вся ее наружность нравилась Алексею Николаевичу. Встречаются люди, которые вызывают симпатию сразу и навсегда, во всех их чертах виден притягательный, милый характер. Их очень мало. Похоже, Анастасия была из таких.

Когда вестовой принес самовар, разговор завязался. Лыков спросил:

— Где вы остановились?

— Гостиниц в Джаркенте нет, только постоялые дворы, — ответила Лоевская. — Меня приютили в доме Малаховых. Они очень приветливые, я им благодарна.

— Тогда вечером увидимся у них, меня позвали к девяти часам в гости.

Сыщик продолжил расспросы:

— Вы ведь, кажется, туркестанка?

— Да, я тут родилась и никуда не выезжала. Ташкент, Ош, теперь Верный. Мой отец служит начальником Верненского уезда. Я настоящая туркестанка: и на коне скачу, и из винтовки хорошо стреляю.

Когда они напились чаю, гостья встала:

— Николай, вам с отцом надо поговорить. Я пойду. Загляну еще вечером, перед тем как повидаться с Алексеем Николаевичем у Геннадия Захаровича.

Сыщик под благовидным предлогом отвернулся. Но Анастасия Сергеевна вышла как-то слишком быстро. Неужели не поцеловались? И ведь не спросишь…

Когда сын с отцом остались наедине, Чунеев произнес:

— Ну, что скажешь?

— Нет слов. Признаться, не ожидал.

— А ты звал меня в столицы, — довольно улыбнулся Николай. — Там такую не встретишь. Они все здесь, где люди настоящие, а не мишурные. Я с ней счастлив.

— А когда предложение сделаешь?

Веселость с подпоручика сразу сдуло:

— Какая может быть сейчас женитьба? Надо сначала выйти отсюда.

После этого разговор зашел о деле.

— На кого ты думаешь? Снесарев подозревает англичан, Тришатный — японцев. А ты?

— Кто-то из них, согласен. Дать точный ответ пока не готов.

— Но почему не китайцы и не германцы?

Лыков-Нефедьев ответил, повторив аргументы своих коллег:

— Для китайцев слишком сложная операция. Ведь те люди знали, что у меня с Алкоком конфликт. Проследили, заманили, убрали свидетелей. Планосообразность высочайшего уровня. Тут секретная служба посерьезнее, чем есть у Сы-хай.

— Что за тарабумбия?

— Сы-хай переводится как «Четыре моря», это одно из самоназваний Китая. Отголосок древнего представления о том, что Китай — пуп мира и со всех сторон окружен морями. А знаешь, как они императора называют? Би-ся. «Тот, под ногой у которого все».

— Давай о деле говорить, — хмуро прервал сына отец. — Германцы разве дураки?

— Нет, они мастера. Но тут у них нет, как говорят на флоте, базы. Ближайшее место их присутствия — это Циндао, порт в Шаньдуне на берегу Желтого моря. Там стоит Восточно-Азиатская крейсерская эскадра германцев. Имеются и разведчики, конечно. Но досюда далековато.

— Циндао? А ведь там Буффаленок начинал свою карьеру рейхс-коммерсанта.

Сын невольно улыбнулся:

— Федор… Как он? Столько лет в чужой личине…

— Спросишь у брата, когда приедешь с невестой в Петербург, как обещал.

— Что, Павел с ним общается?

— Да, Федор у Брюшкина на связи.

Лыковы надолго замолчали, каждый вспоминал Ратманова-младшего. Потом папаша спохватился:

— А другие немцы есть в Западном Китае?

— Мало, и мы за ними приглядываем, — пояснил сын. — Сейчас в Кашгарии копают землю сразу две экспедиции: Грюнведеля и фон Ле Кока. Они настоящие ученые-археологи, мы проверили. Заезжали ихтиолог из Вены и астрономы из Гамбурга. Прошлой весной охотился герцог Баварский. Не похоже, чтобы эти люди могли за столь короткое время создать на русской территории дееспособную шпионскую сеть.

— А немцы, проживающие здесь? — не унимался Лыков. — Говорят, что отделения «Зингера» напичканы агентами.

— Есть такое. Но в наших краях живут в основном кочевники, им швейные машинки не продашь, — рассмеялся подпоручик. — Кто еще у тебя на подозрении? В Семипалатинске, например, всего два немца: владелец колбасного заведения Онезорге и заведующий областной психиатрической лечебницей фон цур Мюллен. Кого выбираешь в резиденты: колбасника или эскулапа?

— Смешно ему, — рассердился коллежский советник. — Я за пять тысяч верст примчался на выручку, бросил все дела. Там убийцы без меня распоясались совсем, а он хиханьки да хахоньки.

Тут дверь без стука распахнулась, и вошел старый знакомый сыщика, семипалатинский полицмейстер Забабахин.

— Алексей Николаевич! Рад вновь вас увидеть.

— Кузьма Павлович? А вы как здесь оказались?

— Да привез вашему арестанту очередной отчет.

Николай пояснил:

— Мы работаем с подъесаулом душа в душу, как раньше с Присыпиным. Он караулит Семипалатинск и вполне справляется.

— Раз так, то продолжим наши рассуждения втроем, — предложил сыщик.

Они опять вернулись к вопросу о том, кто подставил подпоручика. Забабахин, как только понял, о чем речь, сразу заявил:

— Англичане, сукины дети! Их гнилая натура, сразу видать.

— Что, и своего убили для пользы дела? — съязвил питерец.

— Запросто. Николай Алексеевич мне рассказывал: там есть которые за силовые решения и которые за то, чтобы с Россией договариваться…

— Форвардисты и инактивисты? — догадался сыщик.

— Точно так. Вот первые, видя, что наши правительства хотят дружить, и пошли на провокацию. Хотите, докажу?

— А попробуйте, — заинтересовался Алексей Николаевич.

— Это же очевидно. Начальство Алкока было осведомлено, что у него ссора с подпоручиком Лыковым-Нефедьевым. Помните? В Кашгаре лейтенант вручил ему форменный картель, но его срочно отозвали в Индию. И дуэль тогда не состоялась. Отчего же? Оттого, что британцам казалось невыгодно в тот момент провоцировать скандал. А тут забияку неожиданно отпускают в российские пределы. Будто бы для того, чтобы изучить наши водяные сооружения. С чего вдруг начальство перестало бояться за своего офицера? Оно ведь знало, что Лыков-Нефедьев находится в Джаркенте. И что картель сохранил силу. Однако спокойно отпустило… Ну? Ясно, что генералы готовили смерть лейтенантика, она стала им нужна!

Это была правдоподобная версия, о которой Лыков не подумал. Отчего нет? Наши генералы тоже недовольны соглашением, подписанным в прошлом году. Считают, что Извольский пошел на слишком большие уступки Альбиону. Любители повоевать есть в обеих странах. Это же ордена, новые чины и наградные. Убить ради политической выгоды своего субалтерн-офицера? Не то чтобы запросто, но в принципе исключать нельзя. Вон у Доггер-банки подставили же бритты своих рыбаков под русские корабельные орудия. И потом, Забабахин прав: почему начальство направило в Джаркент именно того человека, который был связан картелем с русским офицером? Других любителей гидротехники не нашлось?

Так они рассуждали какое-то время, пока к ним не присоединился четвертый — Ботабай Ганиев. Он вбежал, пожал руку подъесаулу и огорошил всех:

— Есть важная информация.

Забабахин поморщился:

— Опять ты это нехорошее слово ввернул. Скажи по-русски: сведения.

Но Лыков-Нефедьев его урезонил:

— Кузьма, не цепляйся к пустякам. Говори, Бота.

Аргын сел сбоку и сообщил:

— Я завербовал арестанта в тюремном замке. И он донес про таранчу Галыпжана Токоева. Тот отбывает двухнедельное заключение за драку. Человек пустой и недалекий, но почему-то всегда при деньгах.

— И что? — возмущенно перебил его полицмейстер. — У меня таких полтюрьмы. И вся эта сволочь при деньгах, тогда как я перебиваюсь с рубля на копеечку.

Ганиев дал ему выговориться и невозмутимо продолжил:

— Вчера Токоев проболтался, что недавно следил в Джаркенте за инглизом. Получил за это десять серебряных рублей. Ну и сами рассудите: много ли здесь бывает англичан?

— Вот это новость! — воскликнул Забабахин и вскочил, схватив фуражку: — Поехали в тюрьму.

— Езжайте, а потом с новостями ко мне, — попросил Лыков-Нефедьев. — Очень важная информация. То есть сведения.

Коллежский советник с подъесаулом помчались в тюремный замок. Тот находился на краю русского Джаркента. Замок был выстроен из дерева, его окружал кирпичный забор.

Перед воротами питерец вынул свой полицейский билет и показал стражнику. Тот без раздумий нажал кнопку воздушного звонка. Вышел дядька в черной форме с красными шнурами.

— Кто такие будете, господа?

— Чиновник особых поручений Департамента полиции коллежский советник Лыков и семипалатинский полицмейстер подъесаул Забабахин. Ведем дознание в интересах Военного министерства. Срочно проведите нас к смотрителю.

Тон у питерца был такой, что подворотный[48] сразу подтянулся. Через минуту гостей уже принял смотритель по фамилии Живоложнов.

— Ежели вы по поводу головчатого лука, так я все исправил и отослал в канцелярию.

— Какой лук, какая канцелярия? — удивился Алексей Николаевич.

— А в отчете писарь лишнюю цифру приписал. А именно ноль.

— И?

— Вот и получилось четыреста пудов головчатого лука. Которые будто бы вырастили на тюремном огороде, — заискивающе пояснил Живоложнов. — Огород у нас и в самом деле знатный, ни в одной тюрьме Семиреченской области такого нету. Даже сельдерей с брюссельской капустой вызревают! Про редьку с картошкой уж не говорю.

— Нет, мы по другому делу, по секретному. Нам требуется срочно допросить одного из арестантов, Галыпжана Токоева.

— Из третьей камеры? Сию же секунду вызову. Писаря дам. А после, господа, разрешите угостить вас нашими овощами?

— Писаря не надо, а то опять что-нибудь наврет, — отказался Лыков. — Насчет овощей подумаем. Если время позволит.

Вскоре Алексей Николаевич уже сидел в допросной и рассматривал стоявшего перед ним инородца. С виду и правда недалекий, в драном бешмете и выцветших шелбарах[49], тот настороженно глядел на начальников.

— По-русски говоришь?

— Да.

— Ты Галыпжан Токоев, мещанин города Джаркента?

— Да.

— Расскажи, как ты следил за инглизом.

— Не понимай, — упрямо ответил таранча.

— Укатаю в Сибирь, — пригрозил сыщик.

— Я прокурору писать буду. Нет такого, чтобы за пустяк Сибирь давать.

— Погодите, — остановил Лыкова полицмейстер. — Позвольте мне попробовать. Я этот народ знаю, они только с виду дураки, а так хитрые.

— Ну попробуйте.

Подъесаул подошел к арестанту и спросил дружелюбно:

— Что ты хочешь? За правду.

— Патент хочу.

— Какой патент?

— На торговлю. Хочу кумысню открыть. А начальник Малахов не дает.

— Почему не дает?

— Говорит, я порочного поведения. А я добрый мусульманин!

Лыков догадался, в чем дело, и включился в разговор:

— Ты хочешь торговое свидетельство?

— Да.

— Их пять разрядов. Тебе какой надо?

— А Малахов? — недоверчиво спросил таранча. — Обмануть меня решил? Он тут главный. Ты же не главнее?

— Нет, однако он не откажет мне в просьбе.

— Почему?

— Потому что я приехал из самого Петербурга. Ну? Говори, не бойся.

Петербург произвел на инородца впечатление, и он пояснил:

— Четвертый разряд хочу, с подачей питий и кушаний на вынос. Без крепких напитков.

— Будет тебе торговое свидетельство четвертого разряда. Теперь рассказывай.

Галыпжан сразу поверил солидному господину и начал признаваться. По его словам, нанял его кашкарлык[50] из Верного по имени Тайчик. Богатый торговец, занимается салом и кожами. А еще продает в Китай золотую монету. Тайчик попросил незаметно проследить за одним инглизом, который приехал в Джаркент. Сказал, что тот пробирается в Верный, хочет договориться с другим купцом. Чтобы перевести закупки на себя, а Тайчика оставить с носом. И обещал за три дня десять серебряных рублей. Галыпжан охотно согласился и отработал честно. Водил инглиза и по городу, и за городом, на речке. Обо всем рассказывал нанимателю.

— Как фамилия Тайчика? — поинтересовался Кузьма Павлович.

Но таранча лишь пожал плечами:

— Не знай. Он часто сюда приезжает, кожи покупает, да.

Питерец спросил о другом:

— С кем встречался англичанин?

— С офицером, письма передавал.

— Как выглядел тот офицер?

— Высокий, усатый, при нем клыч[51].

— М-да. А сколько у него звездочек было на погоне?

Таранча подумал и показал четыре пальца.

Забабахин обрадовался:

— Это штабс-капитан Рамбус, товарищ Николая. Через его посредство противники обменивались письмами. Рамбус должен был стать секундантом англичанина.

— Понятно, — кивнул сыщик и обратился к арестанту: — Еще с кем?

— Был другой инглиз, он уехал раньше.

— Капитан Уотчер, — констатировал казак. — Отбыл в Верный за день до несчастья с Алкоком. Мы его уже допросили. Эй, а кого еще видал?

— Хозяин той харчевни, в которой инглиз кушал, — стал вспоминать таранча. — Постоялый двор, так называется? С ним еще говорил. В мечеть ходил, смотрел, там с мулла говорил.

— Какую мечеть? — вцепился сыщик. — Он с муллой встречался? А бумаги передавал?

— Мечеть китайская, красивая. Бумаги не передавал.

Забабахин и тут нашел, что объяснить:

— В Джаркенте выстроена необычная мечеть: из памирской сосны и без единого гвоздя. А украшена по-китайски. Во как! Строитель потому что был китаец. Рассказывают, что, когда он вернулся домой, его казнили.

— За что?

— За то, что выстроил такую красоту не в Китае, а за пределами. Врут, наверное…

Больше ничего ценного таранча сообщить не смог. Лыков записал его показания, тот скрепил их закорючкой. Подъесаул тоже расписался сбоку.

— Смотри не обмани меня, — обратился на прощание к сыщику Токоев. — Четвертый разряд!

И добавил глубокомысленно:

— Если русский начальник будет обманывать инородца, инородец перестанет верить русскому начальнику.

Когда полицейские вышли из тюрьмы, Забабахин чуть не пел от радости.

— Считайте, Алексей Николаевич, что мы уже наполовину обелили вашего сына.

— Ой ли? — скептически ответил сыщик. — Туземный человек видел офицера с усами. И что с того?

— Как что? Не стал бы подпоручик Лыков-Нефедьев следить за собственным товарищем. Которого сам же избрал в секунданты. Это враги следили. Потом, у нас теперь есть этот… Тайчик. Идемте сразу к подполковнику Малахову. Надо отбить телеграмму в Верный, пусть негласно наведут справку о торговце.

Так они и поступили. Заглянули к уездному начальнику, там Алексей Николаевич зашифровал текст кодом МВД для вице-губернатора Осташкина: есть русскоподданный кашгарец по имени Тайчик, торгует скотским салом и кожами, часто бывает в Джаркенте, просьба установить личность и местопребывание.

Закончив с шифром, питерец попросил у Малахова торговое свидетельство для Галыпжана Токоева. Тот возмутился:

— Этому прощелыге? Он же то подерется, то украдет чего-нибудь. Какое ему свидетельство?

— Четвертого разряда.

— Я не шучу, Алексей Николаевич.

— Я тоже, Геннадий Захарович. Мне пришлось дать обещание. Дело было так…

Коллежский советник рассказал подполковнику о договоре с таранчей и важности полученных от него сведений. А также привел последнюю фразу арестанта.

— Если русский начальник будет обманывать инородца, инородец перестанет верить русскому начальнику? — повторил Малахов. — Ну, раз вы обещали, тогда другое дело. Ему еще неделю сидеть. Когда выйдет, пусть приходит ко мне. Будет ему кумысня.

Повеселевший Лыков отправился на телеграф, потом зашел в тюрьму, вызвал Токоева и передал ему слова уездного начальника. После этого вернулся на гауптвахту, где обнаружил Николку в обществе Ганиева, подполковника Штюрцваге и незнакомого штабс-капитана. С усами и при шашке. Это оказался тот самый Рамбус, который назначался на роль секунданта в несостоявшейся дуэли.

Штабс-капитан представился. Адъютант Третьего Западно-Сибирского стрелкового батальона, квартировавшего в Джаркенте, он был товарищем Николки и приятным в общении человеком. Сыщик сообщил компании новости из тюрьмы. Вместе они решили, что завтра утром Лыков с аргыном выезжают обратно в Верный искать Тайчика.

Закончив дела, Алексей Николаевич отправился на квартиру к Малахову ужинать.

Геннадий Захарович, как выяснилось, решил удивить гостя и велел жене приготовить блюда таранчинской кухни. Они оказались любопытными и довольно вкусными. Питерец сначала умял суйру-лагман из мелко порезанной говядины, потом гуйру-лагман с большими кусками мяса, и закончил хошаном — мантами, которые сперва жарят, а потом еще отваривают на пару. Если бы не водка, съесть столько ему бы не удалось. Анастасия Сергеевна налегала на пирожки. Питерцу понравился аткен-чай — с молоком, солью и каймаком. Лихой Забабахин помог управиться с крепкими напитками и сдобрил их самоваром русского чая. Весь вечер он вел себя на удивление тактично и большей частью помалкивал.

Узнав, что Лыков утром уезжает в Верный, барышня сказала:

— Возьмите, пожалуйста, меня с собой. Папа один скучает, мне пора его навестить.

Лыков хотел спросить, почему отец один, но не решился. Мало ли какие там обстоятельства. Но Анастасия поняла его мысли и пояснила, не дожидаясь вопроса:

— Мама умерла четыре года назад от бугорчатки легких. Папе тяжело. Если бы не служба, не знаю, что бы с ним стало.

Помолчала и добавила:

— Когда я выйду замуж и уеду, ему будет совсем грустно…

Глава 17. Снова кровь

Лыков ночевал в офицерском домике, в комнате сына. Ботабай разбудил его, когда было еще темно. Они поели холодного мяса и отправились на конюшню. Вскоре подошла Анастасия Лоевская, в дорожном платье, с зонтиком и небольшим баулом.

У Лыкова было нехорошее предчувствие. Триста верст по военно-почтовому тракту. Барантачей нет, граница относительно далеко. Что может случиться? Но на душе кошки скребли.

Сыщик отвел аргына в сторону и спросил:

— Ты взял оружие?

— У меня есть браунинг.

— У меня тоже, но это не годится. Принеси две винтовки с подсумками.

Ботабай посмотрел на питерца с недоумением, потом тряхнул головой:

— Слушаюсь.

Он ушел в арсенал и вернулся оттуда с магазинками Мосина и патронами. Пристроил их на дно брички, сам сел на облучок. Барышня удивленно покосилась на оружие, но промолчала. У нее на глазах Лыков переложил из чемодана в карман армейский перевязочный пакет.

Вперед выдвинулся джигит из команды Ганиева по имени Жума. Бричка тронулась следом, держа дистанцию в сто саженей. Они покинули безлюдный в столь ранний час город. Где-то на окраине мычали коровы, пастух собирал стадо. В темноте дорога едва угадывалась. Когда рассвело, бричка и всадник уже уехали далеко. Солнце палило, Лоевская пряталась под зонтиком. Ботабай правил, меланхолично жуя окатыши курта[52]. Беспокойство Лыкова нарастало. Когда он увидел впереди барханы, то велел аргыну остановиться и подозвать Жуму.

— Если на нас нападут, то именно в барханах, — сказал сыщик. — Прикажи джигиту сойти с дороги. Пусть держит путь по гребням, переходя с одной стороны на другую, и смотрит внимательно.

Теперь они ехали медленно, не спуская глаз с Жумы. Вдруг, когда экипаж углубился в барханы на версту, джигит резко повернул коня. Тут же раздались выстрелы, и он полетел с седла. По тому, как Жума упал, сыщик понял, что он убит наповал.

Алексей Николаевич выпрыгнул из дрожек и потянул за собой Лоевскую, приказав:

— Быстро вниз!

Та не думала ни секунды: подобрала юбку и ловко нырнула под экипаж. Мужчины схватили винтовки с подсумками и распластались на дороге. Только они это сделали, как рядом стали бить пули.

— Держи левую сторону, а я правую!

Аргын кивнул и тут же в кого-то выстрелил. Лыков смотрел во все глаза, но противник не показывался. Вдруг над барханом поднялась папаха. До врага было меньше пятидесяти саженей. Бах! Бах! От волнения сыщик дважды промазал. Еще и оружие было незнакомое. Он взял себя в руки, навел мушку под папаху, мягко надавил на спуск. Голова исчезла.

Тут рядом раздался стон. Лыков обернулся и увидел, что Ганиев ранен. Он извивался, держась за левый бок. Черт, там же сердце… Питерец перекатился, вытащил пакет, задрал аргыну бешмет с рубахой и стал быстро перевязывать рану. Винтовку пришлось на время отложить. Он затягивал бинты и кожей чувствовал, что сейчас подстрелят и его. Совсем рядом из-за бархана поднялся туземец и навел карабин. Лыков наклонился над раненым, стараясь закрыть его собой. Но позади грохнуло, и противник сполз по песку головой вниз. Алексей Николаевич обернулся. Анастасия лежала рядом и держала в руках дымившуюся магазинку Боты. Лицо ее исказила гримаса, которую тут же сменила складка между бровями. Барышня была не рада, что убила человека, но и без боя сдаваться не собиралась…

Нападавшие притихли. Как минимум двоих они уже потеряли. Сколько еще осталось? Кажется, пятеро. Бандиты окружили дрожки с двух сторон. Обе лошади убиты, пули ложатся все ближе. Что делать? Один стрелок ранен, другой — юная барышня. Шансов против пятерых головорезов никаких. Ладно, если убьют их с Ботой, но они и ее в живых не оставят, понял Лыков. У сыщика потемнело в глазах от злости. Николка и Настя любят друг друга! Что же им теперь, и детей своих не понянчить? А вот вам! Коллежский советник вспомнил молодость и двумя пулями сбил подряд двоих бандитов. Остальные опять затаились.

Анастасия умелым движением вынула пустую пачку и вставила новую. Действительно туркестанка.

— Смотри направо. Поняла?

— Да.

Барышня шустро развернулась и взяла на прицел свой фланг. Юбка ее при этом задралась до колен, и Лыков увидел перед своим носом красивые девичьи ноги в нитяных чулках. Во дела… Но им обоим было не до приличий. Лоевская дослала патрон и выстрелила, почти не целясь. За барханом выругались. Питерец увидел движение у себя и тоже жахнул. И этого оказалось достаточно. Все стихло, больше в них не стреляли. Воспользовавшись паузой, Алексей Николаевич наложил аргыну на пропитанные кровью бинты новую повязку.

Ботабай был в сознании и прислушивался.

— Неужели ушли? — спросил он шепотом.

— Сейчас выясним. Настасья!

— Я здесь, — барышня обернулась к сыщику.

— Смотри на обе стороны. Я сползаю, проверю.

Минут десять ушло у Лыкова на разведку. Он обежал, прикрываясь кустами, все вокруг. Нашел три трупа и одного тяжелораненого. Бандит смотрел на русского с ненавистью и шипел, а потом умер. Живых не было.

Алексей Николаевич, не таясь, вернулся к дрожкам. Лоевская сидела, прислонясь к колесу. В одной руке она сжимала винтовку, другой придерживала Ботабая. Того бил озноб, но он был в сознании.

— Что там? — спросил аргын.

— Ушли. Я нашел лощину, где они прятали лошадей. Получили отпор и сбежали.

— Что теперь?

— Ты истекаешь кровью, тебе надо в госпиталь. Ближайший — в Джаркенте. Нужно возвращаться.

— Как? — задала резонный вопрос Анастасия. — Наши лошади убиты.

Вдруг лицо ее исказилось.

— Алексей Николаевич, подержите, пожалуйста, Ботабая Аламановича. Когда он сидит, кровь меньше течет. Мне надо…

Тут барышню вырвало прямо на дорогу. Сыщик отдал ей свой носовой платок и принял аргына.

— Ты как?

— Холодно… Это она оттого, что человек убила… А так смелая…

— Держись, сейчас что-нибудь придумаем.

Но придумывать, по счастью, не пришлось. На дороге показалась тройка земской гоньбы. Она на всех парах летела в Джаркент. Увидев расстрелянные дрожки, путники остановились. Им быстро объяснили, что произошло. В тарантас погрузили раненого и барышню, и он рванул дальше. Лыков с винтовкой остался караулить экипаж.

Он оказался в городе, из которого только что уехал, через пять часов. Первым делом сыщик навестил Ботабая. Военный лекарь сказал ему, что угрозы для жизни разведчика нет. Тот потерял много крови, но сама рана чистая, важных органов пуля не задела. Месяц полежит человек на койке, а потом снова можно в бой.

Из лазарета Алексей Николаевич направился к сыну. И нашел его вместе с Анастасией. Та сидела бледная и тихая, но в целом держалась хорошо. Чуть не погибла, застрелила человека. Питерец утешил ее:

— Ну, амазонка-туркестанка, жалко, Чунеев тебя в тот момент не видел.

— Это когда меня стошнило на дорогу?

— Нет, когда ты сменила раненого и вступила вместо него в бой.

Помолчав, коллежский советник добавил:

— Скажем прямо, нам повезло. Но лишь потому, что мы дали им отпор.

Вечером Лыков, Забабахин и Малахов изучали трупы погибших барантачей.

— Никогда их не видел, — констатировал начальник уезда. — Это пришлые.

— По виду дунгане, — предположил полицмейстер. — Хотя… Черт их разберет.

Ночь Алексей Николаевич провел в полубреду, ему снились кошмары. Будто бы Настя с Николкой отбиваются от полчищ врагов. Он пытается им помочь, а они его прогоняют, говорят: ты уже старый, отдохни, мы сами как-нибудь…

Утром сыщик пришел в присутственные места с красными, как у пропойцы, глазами. Геннадий Захарович выглядел не лучше. Он протянул гостю бланк телеграммы.

— Читайте. Только что пришла.

Осташкин сообщал, что ночью на клеверах нашли тело купца Тайчика Айчувакова. По всем признакам, это был тот самый кашгарец, личность и местопребывание которого Лыков просил установить.

— Что такое «на клеверах»? — спросил коллежский советник у подполковника.

— Местность на окраине Верного. Между Татарской слободой и Казенным садом. Пойма двух соседствующих речек, Алматинки и Казачки. Раньше там были выпасы. А в последнее время начали строить дома.

— Мне надо туда.

— Выезжайте немедля. Дам десять семиреков[53]. Анастасию Сергеевну прихватите.

— Через час буду с вещами на плацу.

Лыков побежал к сыну и рассказал ему новость. Тот был поражен.

— Быстро сработали.

— Но как они узнали? — развел руками питерец. — Ведь сведения, полученные от Токоева, держались в секрете.

— Что знают двое, то знает свинья, — привел старую поговорку подпоручик. — Кто был осведомлен?

— Ты, я, Малахов, Рамбус, Штюрцваге, Ганиев и Забабахин. Семеро.

— Ты на кого грешишь? — спросил сын.

— Да ни на кого! Все свои, надежные. Разве только подъесаул?

— Папа! Он тебе жизнь спас! Ты забыл?

— Тогда Рамбус.

— Ни за что! Он порядочный.

— А Штюрцваге?

— Вроде тоже…

— И кто же предатель, черт раздери? Телеграфисты? Я закодировал экспресс. Остается только одно: измена в Верном, в окружении вице-губернатора. Чиновники канцелярии расшифровали текст, он повалялся на столах, дошел до полицейского управления, где его увидели еще десятки людей…

— А в тюремном замке не могло случиться утечки?

— Маловероятно. Протокол допроса я забрал с собой, никому из администрации не показывал. Писал его сам. Разве что глупый таранча разболтал в камере. Но как оттуда дошло до здешнего резидента? За одну ночь!

— Теоретически такое возможно, — возразил подпоручик.

— Возможно. И мне хотелось бы подозревать чужих, а не своих. Но следует изучить все версии.

— Самая правдоподобная та, что изменник в Верном.

— Да. Надо искать концы там. А ты сиди, жди, пока я разберусь. Жалко Ботабая, он не сможет теперь помочь в дознании. Где остальные? Где Сабит Шарипов, Даулет Беккожин? Мне нужны помощники, знающие Верный.

— Сабит будет здесь вечером, я вызвал его из Семипалатинска. Дождись, завтра уедете вместе. И Настю отвезете к отцу.

— Как она? — осторожно спросил Лыков.

— Неплохо после такого переплета. Ведь вас едва не убили. А Жуму наповал… Но как ты догадался?

— О чем?

— Что надо взять винтовки. Что засада в барханах. Я так не умею.