— Капитан Уотчер, — констатировал казак. — Отбыл в Верный за день до несчастья с Алкоком. Мы его уже допросили. Эй, а кого еще видал?

— Хозяин той харчевни, в которой инглиз кушал, — стал вспоминать таранча. — Постоялый двор, так называется? С ним еще говорил. В мечеть ходил, смотрел, там с мулла говорил.

— Какую мечеть? — вцепился сыщик. — Он с муллой встречался? А бумаги передавал?

— Мечеть китайская, красивая. Бумаги не передавал.

Забабахин и тут нашел, что объяснить:

— В Джаркенте выстроена необычная мечеть: из памирской сосны и без единого гвоздя. А украшена по-китайски. Во как! Строитель потому что был китаец. Рассказывают, что, когда он вернулся домой, его казнили.

— За что?

— За то, что выстроил такую красоту не в Китае, а за пределами. Врут, наверное…

Больше ничего ценного таранча сообщить не смог. Лыков записал его показания, тот скрепил их закорючкой. Подъесаул тоже расписался сбоку.

— Смотри не обмани меня, — обратился на прощание к сыщику Токоев. — Четвертый разряд!

И добавил глубокомысленно:

— Если русский начальник будет обманывать инородца, инородец перестанет верить русскому начальнику.

Когда полицейские вышли из тюрьмы, Забабахин чуть не пел от радости.

— Считайте, Алексей Николаевич, что мы уже наполовину обелили вашего сына.

— Ой ли? — скептически ответил сыщик. — Туземный человек видел офицера с усами. И что с того?

— Как что? Не стал бы подпоручик Лыков-Нефедьев следить за собственным товарищем. Которого сам же избрал в секунданты. Это враги следили. Потом, у нас теперь есть этот… Тайчик. Идемте сразу к подполковнику Малахову. Надо отбить телеграмму в Верный, пусть негласно наведут справку о торговце.

Так они и поступили. Заглянули к уездному начальнику, там Алексей Николаевич зашифровал текст кодом МВД для вице-губернатора Осташкина: есть русскоподданный кашгарец по имени Тайчик, торгует скотским салом и кожами, часто бывает в Джаркенте, просьба установить личность и местопребывание.

Закончив с шифром, питерец попросил у Малахова торговое свидетельство для Галыпжана Токоева. Тот возмутился:

— Этому прощелыге? Он же то подерется, то украдет чего-нибудь. Какое ему свидетельство?

— Четвертого разряда.

— Я не шучу, Алексей Николаевич.

— Я тоже, Геннадий Захарович. Мне пришлось дать обещание. Дело было так…

Коллежский советник рассказал подполковнику о договоре с таранчей и важности полученных от него сведений. А также привел последнюю фразу арестанта.

— Если русский начальник будет обманывать инородца, инородец перестанет верить русскому начальнику? — повторил Малахов. — Ну, раз вы обещали, тогда другое дело. Ему еще неделю сидеть. Когда выйдет, пусть приходит ко мне. Будет ему кумысня.

Повеселевший Лыков отправился на телеграф, потом зашел в тюрьму, вызвал Токоева и передал ему слова уездного начальника. После этого вернулся на гауптвахту, где обнаружил Николку в обществе Ганиева, подполковника Штюрцваге и незнакомого штабс-капитана. С усами и при шашке. Это оказался тот самый Рамбус, который назначался на роль секунданта в несостоявшейся дуэли.

Штабс-капитан представился. Адъютант Третьего Западно-Сибирского стрелкового батальона, квартировавшего в Джаркенте, он был товарищем Николки и приятным в общении человеком. Сыщик сообщил компании новости из тюрьмы. Вместе они решили, что завтра утром Лыков с аргыном выезжают обратно в Верный искать Тайчика.

Закончив дела, Алексей Николаевич отправился на квартиру к Малахову ужинать.

Геннадий Захарович, как выяснилось, решил удивить гостя и велел жене приготовить блюда таранчинской кухни. Они оказались любопытными и довольно вкусными. Питерец сначала умял суйру-лагман из мелко порезанной говядины, потом гуйру-лагман с большими кусками мяса, и закончил хошаном — мантами, которые сперва жарят, а потом еще отваривают на пару. Если бы не водка, съесть столько ему бы не удалось. Анастасия Сергеевна налегала на пирожки. Питерцу понравился аткен-чай — с молоком, солью и каймаком. Лихой Забабахин помог управиться с крепкими напитками и сдобрил их самоваром русского чая. Весь вечер он вел себя на удивление тактично и большей частью помалкивал.

Узнав, что Лыков утром уезжает в Верный, барышня сказала:

— Возьмите, пожалуйста, меня с собой. Папа один скучает, мне пора его навестить.

Лыков хотел спросить, почему отец один, но не решился. Мало ли какие там обстоятельства. Но Анастасия поняла его мысли и пояснила, не дожидаясь вопроса:

— Мама умерла четыре года назад от бугорчатки легких. Папе тяжело. Если бы не служба, не знаю, что бы с ним стало.

Помолчала и добавила:

— Когда я выйду замуж и уеду, ему будет совсем грустно…

Глава 17. Снова кровь

Лыков ночевал в офицерском домике, в комнате сына. Ботабай разбудил его, когда было еще темно. Они поели холодного мяса и отправились на конюшню. Вскоре подошла Анастасия Лоевская, в дорожном платье, с зонтиком и небольшим баулом.

У Лыкова было нехорошее предчувствие. Триста верст по военно-почтовому тракту. Барантачей нет, граница относительно далеко. Что может случиться? Но на душе кошки скребли.

Сыщик отвел аргына в сторону и спросил:

— Ты взял оружие?

— У меня есть браунинг.

— У меня тоже, но это не годится. Принеси две винтовки с подсумками.

Ботабай посмотрел на питерца с недоумением, потом тряхнул головой:

— Слушаюсь.

Он ушел в арсенал и вернулся оттуда с магазинками Мосина и патронами. Пристроил их на дно брички, сам сел на облучок. Барышня удивленно покосилась на оружие, но промолчала. У нее на глазах Лыков переложил из чемодана в карман армейский перевязочный пакет.

Вперед выдвинулся джигит из команды Ганиева по имени Жума. Бричка тронулась следом, держа дистанцию в сто саженей. Они покинули безлюдный в столь ранний час город. Где-то на окраине мычали коровы, пастух собирал стадо. В темноте дорога едва угадывалась. Когда рассвело, бричка и всадник уже уехали далеко. Солнце палило, Лоевская пряталась под зонтиком. Ботабай правил, меланхолично жуя окатыши курта[52]. Беспокойство Лыкова нарастало. Когда он увидел впереди барханы, то велел аргыну остановиться и подозвать Жуму.

— Если на нас нападут, то именно в барханах, — сказал сыщик. — Прикажи джигиту сойти с дороги. Пусть держит путь по гребням, переходя с одной стороны на другую, и смотрит внимательно.

Теперь они ехали медленно, не спуская глаз с Жумы. Вдруг, когда экипаж углубился в барханы на версту, джигит резко повернул коня. Тут же раздались выстрелы, и он полетел с седла. По тому, как Жума упал, сыщик понял, что он убит наповал.

Алексей Николаевич выпрыгнул из дрожек и потянул за собой Лоевскую, приказав:

— Быстро вниз!

Та не думала ни секунды: подобрала юбку и ловко нырнула под экипаж. Мужчины схватили винтовки с подсумками и распластались на дороге. Только они это сделали, как рядом стали бить пули.

— Держи левую сторону, а я правую!

Аргын кивнул и тут же в кого-то выстрелил. Лыков смотрел во все глаза, но противник не показывался. Вдруг над барханом поднялась папаха. До врага было меньше пятидесяти саженей. Бах! Бах! От волнения сыщик дважды промазал. Еще и оружие было незнакомое. Он взял себя в руки, навел мушку под папаху, мягко надавил на спуск. Голова исчезла.

Тут рядом раздался стон. Лыков обернулся и увидел, что Ганиев ранен. Он извивался, держась за левый бок. Черт, там же сердце… Питерец перекатился, вытащил пакет, задрал аргыну бешмет с рубахой и стал быстро перевязывать рану. Винтовку пришлось на время отложить. Он затягивал бинты и кожей чувствовал, что сейчас подстрелят и его. Совсем рядом из-за бархана поднялся туземец и навел карабин. Лыков наклонился над раненым, стараясь закрыть его собой. Но позади грохнуло, и противник сполз по песку головой вниз. Алексей Николаевич обернулся. Анастасия лежала рядом и держала в руках дымившуюся магазинку Боты. Лицо ее исказила гримаса, которую тут же сменила складка между бровями. Барышня была не рада, что убила человека, но и без боя сдаваться не собиралась…

Нападавшие притихли. Как минимум двоих они уже потеряли. Сколько еще осталось? Кажется, пятеро. Бандиты окружили дрожки с двух сторон. Обе лошади убиты, пули ложатся все ближе. Что делать? Один стрелок ранен, другой — юная барышня. Шансов против пятерых головорезов никаких. Ладно, если убьют их с Ботой, но они и ее в живых не оставят, понял Лыков. У сыщика потемнело в глазах от злости. Николка и Настя любят друг друга! Что же им теперь, и детей своих не понянчить? А вот вам! Коллежский советник вспомнил молодость и двумя пулями сбил подряд двоих бандитов. Остальные опять затаились.

Анастасия умелым движением вынула пустую пачку и вставила новую. Действительно туркестанка.

— Смотри направо. Поняла?

— Да.

Барышня шустро развернулась и взяла на прицел свой фланг. Юбка ее при этом задралась до колен, и Лыков увидел перед своим носом красивые девичьи ноги в нитяных чулках. Во дела… Но им обоим было не до приличий. Лоевская дослала патрон и выстрелила, почти не целясь. За барханом выругались. Питерец увидел движение у себя и тоже жахнул. И этого оказалось достаточно. Все стихло, больше в них не стреляли. Воспользовавшись паузой, Алексей Николаевич наложил аргыну на пропитанные кровью бинты новую повязку.

Ботабай был в сознании и прислушивался.

— Неужели ушли? — спросил он шепотом.

— Сейчас выясним. Настасья!

— Я здесь, — барышня обернулась к сыщику.

— Смотри на обе стороны. Я сползаю, проверю.

Минут десять ушло у Лыкова на разведку. Он обежал, прикрываясь кустами, все вокруг. Нашел три трупа и одного тяжелораненого. Бандит смотрел на русского с ненавистью и шипел, а потом умер. Живых не было.

Алексей Николаевич, не таясь, вернулся к дрожкам. Лоевская сидела, прислонясь к колесу. В одной руке она сжимала винтовку, другой придерживала Ботабая. Того бил озноб, но он был в сознании.

— Что там? — спросил аргын.

— Ушли. Я нашел лощину, где они прятали лошадей. Получили отпор и сбежали.

— Что теперь?

— Ты истекаешь кровью, тебе надо в госпиталь. Ближайший — в Джаркенте. Нужно возвращаться.

— Как? — задала резонный вопрос Анастасия. — Наши лошади убиты.

Вдруг лицо ее исказилось.

— Алексей Николаевич, подержите, пожалуйста, Ботабая Аламановича. Когда он сидит, кровь меньше течет. Мне надо…

Тут барышню вырвало прямо на дорогу. Сыщик отдал ей свой носовой платок и принял аргына.

— Ты как?

— Холодно… Это она оттого, что человек убила… А так смелая…

— Держись, сейчас что-нибудь придумаем.

Но придумывать, по счастью, не пришлось. На дороге показалась тройка земской гоньбы. Она на всех парах летела в Джаркент. Увидев расстрелянные дрожки, путники остановились. Им быстро объяснили, что произошло. В тарантас погрузили раненого и барышню, и он рванул дальше. Лыков с винтовкой остался караулить экипаж.

Он оказался в городе, из которого только что уехал, через пять часов. Первым делом сыщик навестил Ботабая. Военный лекарь сказал ему, что угрозы для жизни разведчика нет. Тот потерял много крови, но сама рана чистая, важных органов пуля не задела. Месяц полежит человек на койке, а потом снова можно в бой.

Из лазарета Алексей Николаевич направился к сыну. И нашел его вместе с Анастасией. Та сидела бледная и тихая, но в целом держалась хорошо. Чуть не погибла, застрелила человека. Питерец утешил ее:

— Ну, амазонка-туркестанка, жалко, Чунеев тебя в тот момент не видел.

— Это когда меня стошнило на дорогу?

— Нет, когда ты сменила раненого и вступила вместо него в бой.

Помолчав, коллежский советник добавил:

— Скажем прямо, нам повезло. Но лишь потому, что мы дали им отпор.

Вечером Лыков, Забабахин и Малахов изучали трупы погибших барантачей.

— Никогда их не видел, — констатировал начальник уезда. — Это пришлые.

— По виду дунгане, — предположил полицмейстер. — Хотя… Черт их разберет.

Ночь Алексей Николаевич провел в полубреду, ему снились кошмары. Будто бы Настя с Николкой отбиваются от полчищ врагов. Он пытается им помочь, а они его прогоняют, говорят: ты уже старый, отдохни, мы сами как-нибудь…

Утром сыщик пришел в присутственные места с красными, как у пропойцы, глазами. Геннадий Захарович выглядел не лучше. Он протянул гостю бланк телеграммы.

— Читайте. Только что пришла.

Осташкин сообщал, что ночью на клеверах нашли тело купца Тайчика Айчувакова. По всем признакам, это был тот самый кашгарец, личность и местопребывание которого Лыков просил установить.

— Что такое «на клеверах»? — спросил коллежский советник у подполковника.

— Местность на окраине Верного. Между Татарской слободой и Казенным садом. Пойма двух соседствующих речек, Алматинки и Казачки. Раньше там были выпасы. А в последнее время начали строить дома.

— Мне надо туда.

— Выезжайте немедля. Дам десять семиреков[53]. Анастасию Сергеевну прихватите.

— Через час буду с вещами на плацу.

Лыков побежал к сыну и рассказал ему новость. Тот был поражен.

— Быстро сработали.

— Но как они узнали? — развел руками питерец. — Ведь сведения, полученные от Токоева, держались в секрете.

— Что знают двое, то знает свинья, — привел старую поговорку подпоручик. — Кто был осведомлен?

— Ты, я, Малахов, Рамбус, Штюрцваге, Ганиев и Забабахин. Семеро.

— Ты на кого грешишь? — спросил сын.

— Да ни на кого! Все свои, надежные. Разве только подъесаул?

— Папа! Он тебе жизнь спас! Ты забыл?

— Тогда Рамбус.

— Ни за что! Он порядочный.

— А Штюрцваге?

— Вроде тоже…

— И кто же предатель, черт раздери? Телеграфисты? Я закодировал экспресс. Остается только одно: измена в Верном, в окружении вице-губернатора. Чиновники канцелярии расшифровали текст, он повалялся на столах, дошел до полицейского управления, где его увидели еще десятки людей…

— А в тюремном замке не могло случиться утечки?

— Маловероятно. Протокол допроса я забрал с собой, никому из администрации не показывал. Писал его сам. Разве что глупый таранча разболтал в камере. Но как оттуда дошло до здешнего резидента? За одну ночь!

— Теоретически такое возможно, — возразил подпоручик.

— Возможно. И мне хотелось бы подозревать чужих, а не своих. Но следует изучить все версии.

— Самая правдоподобная та, что изменник в Верном.

— Да. Надо искать концы там. А ты сиди, жди, пока я разберусь. Жалко Ботабая, он не сможет теперь помочь в дознании. Где остальные? Где Сабит Шарипов, Даулет Беккожин? Мне нужны помощники, знающие Верный.

— Сабит будет здесь вечером, я вызвал его из Семипалатинска. Дождись, завтра уедете вместе. И Настю отвезете к отцу.

— Как она? — осторожно спросил Лыков.

— Неплохо после такого переплета. Ведь вас едва не убили. А Жуму наповал… Но как ты догадался?

— О чем?

— Что надо взять винтовки. Что засада в барханах. Я так не умею.

Алексей Николаевич задумался:

— Бог знает… Лишь иногда бывает предчувствие. Много раз ничего такого не случалось, и я попадал в передрягу.

Он встал:

— Значит, жду вечера? Хорошо. Будет время проверить одну версию.

— Какую?

— А сам не догадываешься? Вдруг сигнал устранить Тайчика все-таки пошел отсюда? Он мог дойти до исполнителя в Верном только одним путем — по телеграфу. Хочу посмотреть исходящие депеши.

Коллежский советник предупредил Малахова, что его отъезд откладывается до завтра. Сообщил об этом Анастасии, которая сидела на своем бауле. И отправился в почтово-телеграфную контору.

Там сначала у сыщика вышел инцидент с начальником. Тот глянул в полицейский билет и отказал в доступе к корреспонденции. Причем в вызывающем тоне. Лыков неоднократно встречался с подобным и уже знал, как себя вести. Он вынул из кармана записную книжку и «регуляр»[54], свинтил колпачок, занес перо и спросил «полицейским» голосом:

— Как фамилия?

— Для чего вам моя фамилия? — продолжил ерепениться почтовик.

— Чтобы со службы выгнать. Туркестанский край с тысяча восемьсот девяносто второго года на положении усиленной охраны.

— И что с того?

— Губернатор своей властью может заменить любое должностное лицо, противящееся исполнению распоряжений.

На лице либерала мелькнуло сомнение. Питерец продолжил тем же ледяным тоном:

— Чиновник особых поручений Департамента полиции требует выемки телеграмм, необходимой для поимки важных государственных преступников. А какой-то там… препятствует.

И рявкнул на всю контору:

— Как фамилия?!

Через минуту он уже разбирал копии. За вчерашний день из Джаркента в Верный ушло восемьдесят шесть депеш. Нужная Лыкову оказалась отправлена утром, одной из первых. Она была адресована предъявителю десятирублевого билета за номером РГ 171868. Текст гласил: «СРОЧНО ОТОЗВАТЬ ДОВЕРЕННОСТЬ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ДРОБЬ ТРИ». Подписи не было.

Алексей Николаевич расспросил телеграфиста, принявшего экспресс, но тот не смог вспомнить отправителя.

— Помилуйте, ведь их сотни через мои руки проходит. И вчера было, не сегодня. Помню лишь, что отсылал какой-то таранча. Они все на одно лицо.

Лыков забрал копию и ушел. Он не стал говорить о находке никому, даже сыну. Зато теперь сыщик знал: предатель здесь, в его окружении. Другие пусть пока думают, что в областном городе…

Глава 18. Верненский сыск

До отъезда коллежский советник успел еще раз прогуляться по Джаркенту, в том числе по самой интересной его части — азиатской. Обошел огромный Таранчинский базар и караван-сарай, осмотрел снаружи знаменитую мечеть. Зрелище и в самом деле было диковинное: минареты в виде китайских пагод, яркие краски, необычные детали. Русского даже пустили во внутренний двор, окруженный крытой галереей.

Лыков вновь поразился размаху города. Три широченных проспекта пересекали его с севера на юг, начинаясь от Головного арыка. Длина проспектов превышала четыре версты. Под прямыми углами их пересекали более узкие улицы. Обширные площади в русской части — Лесная, Сенная и Конная — делали Джаркент еще просторнее. Как в Верном и Ташкенте, улицы были обсажены пирамидальными тополями в два ряда, за ними журчали узкие арыки. Поверх заборов виднелись плети винограда, купы хурмы, шелковицы и абрикосов. Хотя городу исполнилось уже двадцать четыре года, ни одна из его улиц до сих пор не имела названия.

Ранним утром та же бричка повезла Алексея Николаевича и Анастасию в областной город. Правил на этот раз Шарипов, и в конвое шло отделение казаков. Сыщик из интереса пересчитал пулевые отметины на стенках — семь штук. Лоевская зябко повела плечами и отвернулась, не сказала ни слова.

До Верного они добрались благополучно. Завезли барышню домой, в здание уездной управы. Лыков не упустил случая и познакомился с ее отцом. Возможно, им скоро предстоит породниться… Точнее, дай Бог им породниться, мысленно поправил себя сыщик, пожимая руку седовласому полковнику типичной туркестанской наружности. Орденов у Лоевского было больше, чем у питерца.

Сергей Дмитриевич уже знал, что его единственная дочь чуть не погибла. Что один из ее спутников убит, а второй тяжело ранен. И что спаслась она лишь благодаря смелости и хладнокровию Лыкова. Он принялся благодарить гостя. Тот в ответ рассказал, как Анастасия Сергеевна отважно себя вела и даже застрелила одного из нападавших. Лоевский растрогался:

— Настоящая урючница![55] Это она в мать. Та была огонь, ничего не боялась. Однажды на дороге из Оша в Узгент вместе со мной отбивалась от барантачей.

Сыщик спешил заняться дознанием, но самое главное он сказать успел:

— Сергей Дмитриевич, рад с вами познакомиться. И счел бы за честь и был бы счастлив стать вашим сватом.

Барышня покраснела и напряглась. Неужели здесь этот вопрос еще не решен? Лыков уже выругал себя за то, что поторопился. Но полковник, помолчав, ответил:

— Я с большим уважением и симпатией отношусь к Николаю Алексеевичу. А теперь увидел, откуда взялись его черты, его достоинства, из какого корня. Давайте поторопим наших дорогих детей. Давайте сделаем первый шаг за них. Извините за прямоту — внуков хочется.

Два седовласых человека обнялись и трижды, по-русски, расцеловались. Отец повернулся к дочери:

— Анастасия, ты не против, если я объявлю о помолвке? Немедленно, сегодня, сию секунду.

— Ах, папенька! — ответила барышня и кинулась ему на шею. У пуленепробиваемого сыщика запершило в горле, и он откланялся.

Следующая встреча, с вице-губернатором Осташкиным, была трудной. Павел Петрович и слышать не хотел о том, что утечка секретных сведений произошла из его канцелярии.

— Это вы там в Джаркенте раструбили, мои подчиненные не могли такого сделать! — кричал он на гостя. Тот знал, что это правда. Но в интересах дела требовалось, чтобы резидент думал, что скрыл следы. Поэтому питерец повел себя примирительно.

— Павел Петрович, исключать нельзя ничего. Прошу вас провести негласное расследование: каким путем следовала моя телеграмма, кто ее видел… Хорошо? А еще дайте мне начальника вашего сыскного отделения. Будем вместе дознавать смерть купца-шпиона, может, выйдем на след организации с этой стороны.

Вице-губернатор дернул секретаря и приказал вызвать Поротикова. Потом пояснил коллежскому советнику:

— Телефона в Верном нет, придется обождать. Сыскного отделения тоже нет. И настоящего полицмейстера нет! Капитан Богаевский ускакал на освободившуюся должность Лепсинского уездного начальника. Там жалование выше. Заместитель капитана, коллежский асессор Хахалев спал и видел, как бы ему вернуться в участковые приставы. Вот, нашли хорунжего Поротикова из Второго Сибирского казачьего полка. Приказом военного губернатора он неделю назад назначен временно исправляющим должность верненского полицмейстера. В дела еще не вошел, и вообще… Казак, одним словом.

— Ну и что, если казак? — осадил вице-губернатора Лыков. — Вон в Семипалатинске полицмейстером тоже казак. И фамилия под стать вашему: Забабахин. А вполне справляется.

— Да? Ну, посмотрим.

— Значит, мне придется вести дознание с человеком, который занял должность неделю назад, — констатировал сыщик. — И на временных основаниях.

— Увы, — развел руками Осташкин. — Других не имеем.

— А есть в верненской полиции способный к сыску человек? Обычно такой находится. И даже если нет сыскной части, ему неформально поручают вести важнейшие дознания.

— Есть такой и у нас, — обрадовал питерца вице-губернатор. — Это околоточный надзиратель Второго участка Склюев. Молодой, но у него и правда способности к вашему делу. Берите парня в охапку, он будет вам полезным помощником. И вообще… — Павел Петрович усмехнулся: — Вы знаете особенность области? Военный губернатор Семиречья назначается и увольняется по представлению министра внутренних дел. А не военного! Мы такие одни во всем Туркестане.

— Вот как? — удивился Лыков. — Впервые слышу. Но почему?

— Мы сначала входили в Степное генерал-губернаторство. А потом в девяносто девятом году нас переподчинили Ташкенту. И забыли изменить положение об управлении. Так что, Алексей Николаевич, пользуйтесь случаем. И я, и генерал-лейтенант Покотило надеемся иметь в вашем лице союзника. Мало ли что вы потом скажете Столыпину в Петербурге? Поэтому сделаем все, что в наших силах.

— Спасибо, Павел Петрович. Я с министром вижусь только по большим праздникам, но зато директор Департамента полиции — каждый день. Иногда и не по одному разу. Так что ваш намек понял.

— Ну и славно.

На этих словах в кабинет вошел угловатый низкорослый офицер в форме сибирских казаков.

— Явился по вашему распоряжению, — отрапортовал он, без интереса глядя на незнакомого господина.

— Флегонт Илларионович, познакомьтесь. Это коллежский советник Лыков из Петербурга. Сыщик! Приехал сюда помочь дознанию, которое ведет Военное министерство. Дело, между прочим, о шпионстве.

Хорунжий сделался еще мрачнее.

— Это он прислал мне телеграмму, чтобы проследить за купцом Айчуваковым. А того, вишь, прирезали. Теперь надо помочь Лыкову найти убийц. У вас, как у полицмейстера, полно хлопот. Поручите это Склюеву. И освободите его на время от всех других дел. Идите.

— Слушаюсь!

Сыщик с полицмейстером вышли вместе. Лыков тотчас же протянул руку:

— Флегонт Илларионович, меня звать Алексей Николаевич.

— Хм.

— Я хочу увидеть протокол осмотра места происшествия и результаты вскрытия.

— Дадим. Не желаете ли чаю?

— С большим удовольствием, — питерец постарался придать голосу как можно больше энтузиазма.

Верненское полицейское управление находилось в пяти минутах ходьбы от областного начальства по той же Гоголевской улице. Пока шли, Поротиков жаловался:

— Арендуем частный дом. Тесно, карцеры в подвале сырые… Жалование сами знаете какое.

— Но все же вы ушли из строя?

— Был вынужден. Меня командировали в распоряжение военного губернатора, и вот, теперь я вроде как полицмейстер.

— Почему вроде как?

Хорунжий смутился:

— Ну, только исправляю должность.

— Все впереди. Между прочим, от того, как мы с вами будем искать убийц Айчувакова, зависит ваше служебное будущее. Мы понимаем друг друга?

— Хм. Я сейчас вызову Склюева и дам все необходимые распоряжения.

Пока ловкий околоточный шел в управление, Алексей Николаевич успел выпить два стакана чая. Хорунжий вился вокруг, как пчела возле цветка. Наконец явился Склюев. Питерца удивила его молодость: околоточному было лет двадцать пять. Взгляд умный, вид бравый, все как полагается.

— Алексей Михайлович вас кличут? — сразу принялся за дело коллежский советник. — Тезка. Зовите меня Алексей Николаевич. Сейчас господин полицмейстер все вам объяснит.

Поротиков угощать подчиненного чаем не стал, а спросил официальным тоном:

— Какие дела у вас сейчас на первом плане?

— На первом — убийство в доме купца Нохрина.

— Это где жену барнаульского мещанина зарезали?

— Так точно, Наталью Баклагину. При попытке ограбления.

— Успехи есть?

— Ищем, ваше благородие.

— Еще что? Из свежего.

— Из свежего — в ренсковом погребе Дукнатова опять драка.

— Закрыть, патент отобрать.

— Слушаюсь. Еще верненский мещанин Автоном Крутов ночью избит и ограблен верненскими же мещанами Усковым и Белоусовым. Я их арестовал и посадил в часть. Далее, у сарта с Узун-Агачской улицы с разрушением глинобитного заплота выкрадены лошадь и бык, похищено туземное седло. Убытков рублей на триста… И наконец, убийство на клеверных участках купца-кашгарца.

— Господин коллежский советник прибыл как раз по этому делу. Значит, так. Другие дела отложить, начать дознание смерти Тайчика Айчувакова. Господин Лыков будет руководить вашими действиями. При необходимости привлекайте все силы вверенной мне полиции. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Выполняйте.

Лыков вышел вслед за околоточным и сказал с улыбкой:

— Пойдемте к вам в участок. Там я и начну руководить вашими действиями.

И сразу добавил:

— Вести дознание, конечно, будете вы. В своем городе небось лучше любого командированного справитесь. Я помогу, чем смогу. Дело очень важное, оно на контроле у военного министра. Без нас, сыщиков, армия не управится. Давайте им поможем. Вместе.

— Давайте, — ответил повеселевший надзиратель.

Вскоре Алексей Николаевич сидел в общей комнате Второго участка и читал бумаги.

— Как убили кашгарца?

— Закололи тонким стилетом.

— Откуда здесь взяться стилету?

— Так написано в заключении городового доктора Сперанского. Вот, смотрите.

— Да, действительно. Но это странно до неправдоподобия. Вообще заключение какое-то корявое. «Своеобразное членорасположение трупа указывает, что он упал как бы пораженный молнией и немедленно скончался». Что еще за членорасположение? Нет такого слова в русском языке. Поехали в покойницкую, взглянем на тело.

В морге военного лазарета Лыков осмотрел труп купца и нахмурился.

— Алексей Михайлович, вызовите сюда этого эскулапа.

— Как я его вызову? — растерялся Склюев. — Он надворный советник, а я коллежский регистратор.

— Понятно.

Питерец нарочным послал полицмейстеру записку, в которой попросил прислать в морг городового врача. И как можно быстрее.

Через полчаса к сыщикам присоединился доктор Сперанский. Лет сорока, добродушный на вид, он был явно смущен. Наверно, начальство объяснило ему, что с приезжим надо держаться подобающе.

— Если я в чем-то ошибся, то охотно с вами соглашусь, — сказал доктор. — Но в чем именно?

— Взглянем на характер раны, — Лыков нагнулся над телом и посветил лампой. — Вы написали, что Айчувакова закололи. Почему не застрелили?

— Да вот же короткий продольный разрез! Если бы была пуля, то мы наблюдали бы круглое входное отверстие. Это стилет или кинжал.

— Доктор, круглое входное отверстие остается от пули с тупым наконечником. А если он заостренный, то часто получается вот такая картина. Стенки раневого канала слипаются, и рана выглядит как разрез.

— Неужели? — растерялся Сперанский. — Впервые слышу о подобном.

— А красно-бурый контур вокруг раны? Это так называемый поясок осаднения, след от удара пули. От клинка его не бывает.

На лбу врача выступила испарина.

— Где одежда убитого? — обратился коллежский советник к надзирателю.

— Извольте.

— Ну-ка… Ага. Смотрите оба, видите? На бешмете, там, где дырка, слабое рыжее пятно. Это ожог от пули.

— В самом деле… — пробормотал Склюев. — А я поверил заключению и не обратил внимания.

Смущенный эскулап переписал заключение и удалился. Надзиратель посмотрел на питерца с уважением и спросил:

— Какие будут дальнейшие указания, Алексей Николаевич?

— Едем туда, где обнаружили тело.

Они взяли пристава Хахалева и отправились на клеверные участки. Труп кашгарца нашли в десяти саженях от берега речки Казачки. Вокруг кусты, рядом свалка мусора. Следы оказались затоптанными, но питерцу важно было увидеть место преступления.

— Ну, коллега, каковы ваши выводы? — спросил он у надзирателя. Тот приободрился от такого обращения и стал рассуждать:

— Сюда даже днем без нужды не пойдут. А уж ночью тем более. Значит, купца заманили свои, кого он не опасался.

— Верно. Еще что?

— Деньги и часы взяли, надо полагать, для отвода глаз, чтобы мы подумали на обычное ограбление.

— Еще балл в вашу пользу.

Околоточный задумался.

— Обыск в доме Айчувакова, конечно, произвести надо, оно не помешает. Но вряд ли такие люди оставили нам подсказки.

— И?

— И стало быть, нужно трясти окружение купчины, причем не только торговое.

Хахалев насторожился:

— В каком смысле не только торговое?

— Дело-то о шпионстве, — пояснил Алексей Михайлович. — Не будет Военное министерство заниматься простым убийством. Стало быть, нужно осветить близкий круг покойного под этим углом.

Коллежский советник с удовлетворением слушал коллежского регистратора. Голова у того варила.

— Имеются наметки? — спросил он.

— Так точно, ваше высокоблагородие… Алексей Николаевич. В тюрьме сидят пекинские дунгане братья Ахуновы. По подозрению в шпионстве. Они замечены в торговых сделках с Айчуваковым. Сами по себе рядовые операции: сало, кожи, кишки. Но ведь это было для дунганцев прикрытие. Ребята парятся второй год, скучают. Расспросить бы надо. Вдруг расскажут что-нибудь интересное?

— А вы откуда сведали про шпионов? — удивился Алексей Николаевич. — Общая полиция такими вещами не занимается.

— Считаю своей обязанностью знать все, что происходит в моем участке.

— Молодец. Поехали!

Однако ожидания околоточного не оправдались. Два бородатых и давно не мывшихся китайца говорить с сыщиками не стали. На простые вопросы нехотя ответили: да, торговали с Тайчиком, купец как купец. Да, принимали его в Кульдже. А что, нельзя? Беседы про шпионские дела не получилось. Лыков наседал:

— Вот бумаги из корпуса жандармов. Вы склонили аксакала аула номер пять Кучек Эмельской волости поехать в китайские пределы договариваться с властями. Чтобы те приняли в свое подданство русских киргизов. Подстрекали туземцев, оплатили старосте дорожные расходы. Ну? За такое полагается Сибирь.

Но Ахуновы на испуг не брались и все отрицали. Питерец плюнул и вернул шпионов в камеру:

— Ну, посидите еще, пока не поумнеете.

Он сказал Склюеву:

— Не вышло. Так часто бывает: не всякая идея удается. Но вы мыслили правильно. Давайте смотреть дела этих проходимцев. Там есть фамилии — с кем встречались, кто соседи по улице, кто мулла в мечети… Надо проверить, нет ли среди них лиц, изобличенных в порочном поведении. Все равно, в каком.

Питерец и верненец допоздна просидели над бумагами и получили интересные сведения. Алексей Михайлович занес на листок несколько фамилий из дела братьев-шпионов. Жандармы вели дознание на совесть и кое-какие связи арестованных выявили. Склюев писал и комментировал:

— Во! Новиков, он же Крюков, он же Куприянов. Известный вор-рецидивист. Рыбинцев, он же Абрамов — это его приятель. И Гречетов, скупщик краденого.

Через пять минут:

— Ну конечно, куда же без него. Увалий Байгозинов, самый ловкий вор среди дунганцев.

— Воры — это хорошо, — остановил надзирателя питерец. — Связи в преступном мире, можно нацелить агентуру… Но воры не убивают. Они зарабатывают другим способом. Ищите бандитов-мокрушников.

— Есть! — бодро откликнулся Склюев. — В смысле, есть и мокрушник. Клим Ечеистов по кличке Гора. Высокий, оттого и кличка. Был у братьев Ахуновых в компании купца Айчувакова. Предмет разговора неизвестен.

— Этого долговязого я хочу видеть.