Есть Кириллу не хотелось. Обычное дело, когда переутомишься. Но если пойти у организма на поводу и ограничиться салатиком, на завтрашний матч сил не останется. Поэтому придется себя заставлять.
Он заказал бифштекс средней прожарки.
– К нему отлично подойдет красное вино, – улыбнулась Вера.
– Не могу. Мне завтра финал играть, – покачал головой Кирилл.
– А я выпью. За твой успех, – решила она.
Чокнулась с его минералкой, задумчиво произнесла:
– Неисповедимы пути судьбы. Мы ведь виделись с тобой уже, но тогда я и внимания на тебя не обратила… Помнишь, осенью, в парке?
Вот оно. Началось. Кирилл сразу подобрался.
– Ты чего напрягся? – подмигнула Вера. – Боишься, начну тебя выспрашивать? Типа, где Алла?
– Спрашивайте, я все равно не знаю, – пожал он плечами.
– Ну, тогда заруби себе на носу. Меня и не интересует, где она, – отрезала женщина. – Подвела меня – что ж, Бог ей судия. Пусть живет, как знает. Если вдруг встретишь, так ей и передай.
Ага, ловушка. Кирилл как можно простодушнее отозвался:
– Да говорю вам: мы с ней уже сто лет не виделись. А ее телефона у меня нет даже.
– Ну, раз так, давай тогда тему закроем, – подвела итог Вера. – Единственное, о чем тебя попрошу: коль скоро мы будем работать вместе, пожалуйста, никому ни полслова о том, какую работу выполняла для меня твоя соседка Алла.
– Естественно! – покраснел Кирилл.
Вера же поторопила:
– Что по делу скажешь? Решился? Подписываем контракт?
– Можно, я хотя бы до завтра подумаю? – взмолился Кирилл. – С тренером посоветуюсь?
– Естественно, он будет против! – усмехнулась Вера. – Потому что съемки в рекламе отвлекут тебя от тренировок. Но лично мне кажется, ты парень организованный. Все успеешь. Как Маша Шарапова.
И добавила:
– Ты мне принципиальное согласие дай. А договор прямо сейчас подписывать тебя никто не просит. Пока еще документ подготовим, согласуем… Недели две минимум это займет. В любой момент можешь задний ход дать. – Усмехнулась: – Но отказываются от таких предложений только дураки. А ты – не дурак. Хотя совести у тебя нет. Мог бы и спасибо сказать за то, что я дядю Митю на твой матч притащила.
Кирилл еле удержался, чтоб не поморщиться. Умеет же Вера давить! А если сниматься в рекламе для ее Дома моды, она ведь станет его начальницей. Тоже будет в полном праве орать на него, как орала тогда осенью на Аллу.
Огромное появилось искушение – взять и отказаться! Обойдется он прекрасно без съемок в рекламном ролике. И без гонорара. Но только… вдруг она разозлится? Начнет мстить? Спонсоров от него отваживать, тому же дяде Мите гадостей про него наговорит?
– Паспорт у тебя с собой? – продолжала стрекотать Вера. – Дай, пожалуйста, мне для договора твои данные нужны!
– Паспорт дома. Но я все цифры помню, могу сказать.
– Нет уж, друг дорогой, – покачала головой она. – У нас бизнес серьезный. Мне нужен официальный документ. Или как минимум его сканер.
Махом допила свое вино, поднялась:
– Поехали. Я тебя до дому довезу, паспорт твой сфотографирую – и отдыхай, готовься к финалу. Завтра после матча созвонимся.
Барыня решила – холопу остается подчиняться.
Кириллу пришлось отодвигать недоеденный бифштекс. Впрочем, не жаль. Хоть ресторан и дорогой, оказалось мясо невкусным, слишком перченым. Во рту будто костер пылал. Хорошо, что у Веры в машине есть холодильник. А в нем аппетитно запотевшая бутылка минералки.
* * *
Кирилл проснулся, как уже привык в последние дни, от дикой головной боли. Лениво подумал: «Надо будет все же к врачу сходить. Когда турнир закончится».
Он полежал пару минут с закрытыми глазами. И вдруг уловил в комнате едва ощутимый запах духов. Очень пряных, взрослых. Так пахло вчера от Веры.
Кирилл быстро дотянулся до бра, включил. Ф-фу, прошло наваждение. Конечно же, он в постели один. На часах – пять утра. С Верой вчера они вместе обедали в ресторане, потом она подвезла его домой, а дальше…
Парень облился холодным потом. Дальше – он ничего не помнил.
Только обрывки. Верино лицо рядом с ним, в лифте. На кухне – он хочет сделать ей кофе, банка падает, осколки брызгают во все стороны… Ее сочувственное лицо: «Ты устал, бедненький!..» Помогает ему, как маленькому, раздеться… Но с какой стати ему вдруг настолько уставать? Ведь совсем не поздно было, часов пять вечера максимум!
И голова трещит – совершенно невыносимо.
Кирилл, охнув, будто древний дедок, спустил ноги с кровати. С трудом добрался до кухни – стены нависали, качались, пол проваливался. Да что за дьявол?! Он же вчера спиртного ни капли не пил!
Включил свет. Осколки от кофейной банки аккуратно собраны в мусорное ведро. На кухонном столе его паспорт. Ну, да, Вера же хотела сделать с него скан.
Кирилл повел носом, пытаясь уловить запах духов. Не пахнет. Но откуда взялось странное, гадливое, поразительное ощущение?..
Он прошлепал обратно в спальню, откинул одеяло. Вроде все целомудренно. Никаких следов женщины, и постель смята только с его стороны. А запах чужих духов остался. И еще обрывком, неприятным воспоминанием – подтянутое, но не юное уже тело, груди-груши, жаркий рот… Он?! Переспал с Верой?! Нет, быть этого не может.
Кирилл добрался до ванны, включил воду, засунул отчаянно гудящую голову под ледяной поток.
Прежде сроду не бывало у него даже после того, как Василий врезал ему в челюсть, провалов в памяти. Вера… чем-то его опоила? Он вспомнил, как жадно пил в ее машине холоднющую минералку. Но зачем ей это?!
«Чтоб вытянуть из тебя, болвана, всю информацию», – тут же нашелся ответ.
Неужели он под действием наркотиков или что там было добавлено в воду, рассказал ей, где Алла? А потом еще ублажал отвратительную женщину в постели?!
Да нет, не может быть.
В голове слегка прояснилось. Кирилл вернулся в кухню, плюхнулся на диванчик, снова попытался воспроизвести свой вчерашний день… Турнир, дядя Митя, обед с Верой в ресторане помнились прекрасно. А дальше – сплошные бессвязные обрывки.
Но одно он понимал четко: Вера его самым банальным образом развела. Прайм-тайм, большие мани, огромный рекламный контракт, что за бред!
Только добилась ли она, чего хотела? Он ей выдал, где находится Аля, или все-таки сохранил тайну? Сколько ни ломал голову Кирилл, вспомнить не мог. Как и вообще вчерашний вечер. Что происходило в квартире? В котором часу Вера ушла?
Он застонал, в отчаянии опустил голову на руки. Вдруг ужасно затошнило – еле успел добежать до ванной комнаты. Руки дрожали, голова тяжеленная. А часы показывают шесть утра. Через три часа ему нужно выходить на корт и выигрывать финал.
Но вряд ли он сегодня вообще хотя бы раз попадет по мячу.
* * *
Леся с удовольствием примеряла на себя роль молодой жены.
Эх, раньше надо было послать Игоревой супруге анонимку! Впрочем, и сейчас получилось неплохо. Бородулина, похоже, взбесилась, устроила скандал, и Игорь мириться-каяться не стал. Тут же прискакал к ней, Лесе, и сделал предложение!
Счастье, что не ведал ее спонсор, насколько тяжело они с мамкой жили. А то замуж сроду бы не позвал. Бедных девочек вроде нее богатые люди только в любовницы берут. Но у нее прямо сказка какая-то получилась: дочку уборщицы позвал под венец российский миллионер!
Впрочем, Игорь считал, что его будущая теща – практически средний класс. Леся еще с детства привыкла пускать пыль в глаза, выдумывать для матери куда более благозвучные, чем поломойка, должности: администратор, заведующая хозяйственной частью, даже инженер-технолог.
А главное, сама изо всех сил боролась с «простонародными корнями». Штудировала модные журналы, читала-смотрела-слушала все положенные в высшем свете новинки.
Мамашка над желанием дочери попасть в обчество посмеивалась: «Сколько ни старайся, не возьмут со свиным рылом в калашный ряд».
Лесин путь и правда оказался тернист: в столичный университет она провалилась (но всем врала – для солидности! – что дома пару курсов института закончила). Работу в Москве ей предлагали, как всем приезжим, бросовую: торговать цветочками, распространять рекламные листовки, замуж тоже никто не звал. Но по шажочку, через отчаяние, через слезы смогла устроиться в офис (пусть и последней спицей в колеснице), завела себе богатого любовника… Леся и в мыслях не допускала, что Игорь – начальник не только в их рекламном агентстве, но и во всем холдинге – когда-нибудь заикнется о женитьбе. Когда забеременела, драму, конечно, развела, но была почти уверена: максимум, на что можно надеяться, деньги на аборт и некая сумма в качестве компенсации морального ущерба. Что ж, тоже на дороге не валяется. А Игорь – возьми и проглоти наживку!
«Повезло тебе, Леська, – завистливо вздохнула, когда узнала, ее непосредственная начальница, тертая жизнью сорокалетняя тетка. И снизошла, объяснила: – У Игоря Леонтьевича жена в последнее время с катушек сорвалась. Истерит, изводит его. Вот и получила – сбежал от нее муженек».
Внимательно взглянула на Лесю, усмехнулась, добавила:
– Теперь ты, молодая да ранняя, нормального мужика изводить будешь.
Однако Леся – по крайней мере, пока штампа в паспорте не было – с Игорем носилась, как с хрустальной вазой. Выискивала в Интернете рецепты вкусняшек, училась танцевать стриптиз, достигла абсолютного совершенства в глажке рубашек. Хотя беременность изрядно отравляла ей жизнь – то тошнило, то голова кружилась, – ни разу не пожаловалась, не встретила новоиспеченного мужа неприбранной, бледной. «Смех твой, как колокольчик!» – однажды сказал ей Игорь. Леся комплимент запомнила и теперь любой повод использовала, чтоб расхохотаться (даже когда на душе сто кошек скребли).
С работы она ушла, но проводить время в салонах красоты и бутиках пока остерегалась. Пусть Игорь и вручил ей кредитную карточку, пусть напутствовал: «Ни в чем себе не отказывай!» Но разве развернешься на полную катушку, если владелец счета получает из банка выписку о каждой копейке? Поневоле задумается: нужна ли ему жена-мотовка? Нет уж, омолаживаться да прихорашиваться будем после свадьбы. Леся себе только и позволяла косметический курс под названием «Прекрасная беременность». А Игорю врала, что в него входит – в дополнение к мягкому массажу и маскам из натуральных компонентов еще и спецпрограмма для малыша. Специальная музыка для животика, цветотерапия, йога.
– Ты же хочешь, чтобы наш маленький развивался уже до рождения? – заглядывала Игорю в глаза Леся.
А тот встрепывал ей волосы и отечески усмехался. Мужчины – даже самые разумные – всегда сходят с ума, когда речь заходит об их будущих детях. Тем более наследниках, мальчиках (Леся уже успела предъявить Игорю трехмерную картинку – УЗИ из медицинского центра).
Скучища сидеть дома, конечно, конкретная. Но она изо всех сил боролась с искушениями: висеть сутками в Интернете или пялиться в телик. Нет уж, пока не закрепилась в роли жены, хозяйки дома и вообще незаменимой, нужно продолжать пускать ему пыль в глаза. И Леся, раз уж все равно бродила по форумам, то и дело заглядывала в сообщества к домохозяйкам. Те, пусть зануды, но подсказывали много дельного. Например, как приготовить домашний сыр, испечь хлеб, вырастить на окошке редиску. И хотя получались у Леси хозяйственные опыты через раз, Игорь все равно был счастлив, что половинка его старается, в доме уют, вкусные кулинарные запахи…
Томаш провел ладонью по лицу и утвердительно кивнул.
…Когда Игорь сделал ей предложение, Леся начала в нетерпении гадать: где они теперь будут жить? Грезились ей то многокомнатная квартира в высотке на Баррикадной, то пентхаус на Соколе (сорок пятый этаж, не ниже!). Ну, или коттедж на Рублевке. Чтобы все, как положено: ландшафтный дизайн, фонтан, бассейн, теннисный корт, прислуга, под боком рестораны и фитнес-клубы. Игорь-то человек не просто богатый, но долларовый миллионер! (Леся тщательно изучила в Интернете все упоминания о будущем муже, и теперь знала наизусть названия всех принадлежащих ему компаний, а также приблизительный размер его состояния.)
— Увы, это ужасно, — вздохнул сокамерник. — Когда такое впервые приключилось со мной, я плакал два дня подряд. Было стыдно и обидно сознавать, что меня, профессора литературы Тегеранского университета, посадили как обыкновенного воришку.
Историк с удивлением посмотрел на него.
Однако дом, куда триумфально привел ее муж, девушку разочаровал. Во-первых, оказался он вовсе не на Рублевке, а ровно в противоположной стороне, на северо-востоке. Стародачное, как сказал Игорь, место – а по сути удаленная от Москвы дыра, да еще стихийной застройки. Рядом с богатым особняком запросто соседствуют конкретные хибарки, по улицам бродят одухотворенного вида алкоголики («наша интеллигенция», – аттестовал их свежеиспеченный муж). И никаких, конечно, ресторанов с фитнес-клубами, из всей инфраструктуры только крошечный рыночек да сельский магазин на площади возле станции.
— Вы преподаете в университете?
— Да. Мое имя — Парса Кани, я читаю курс английской литературы.
А коттедж – вообще одно недоразумение. Леся-то надеялась, что у нее чуть ли не тронный зал будет, и уж камин – это как минимум. Но домик, увы, куда больше походил не на дворец, а на избушку – пусть аккуратную и по-своему милую. Даже русская печь имелась, смех!
— А здесь-то вы как очутились?
– Зато тут тебе будет спокойно! – с гордостью ввел ее во владение недвижимостью Игорь.
— Меня обвиняют в связях с прореформистскими газетами. Дескать, я плохо отзывался о Хаменеи и поддерживал бывшего президента Хатами.
Леся же со злостью подумала: «Да на что мне упало твое спокойствие?! Мне ж не сорок лет, как тебе!»
— Это разве преступление?
Пожилой иранец пожал плечами и поправил очки.
Соседями у них оказались сплошь старушки, и съездить в Москву развлечься из отдаленного стародачного места тоже было проблематично. Тридцать километров по проселку и зимнему, занесенному снегом шоссе – совсем не шутка для ее крошечной машинки и невеликого водительского стажа. Один раз завязла, вытаскивали трактором, второй – и вовсе улетела в кювет, спасибо, подушки безопасности сработали. Игорь заволновался, тут же предложил:
— Фанатики полагают, что да. Знаете, меня в первый раз посадили не сюда. Тюрьма, где мы сейчас находимся, пользуется дурной славой. Ее построили в семидесятые годы, еще при шахе, и заправлял здесь всем САВАК — шахская тайная полиция. Когда в 1979 году произошла Исламская революция, формально Эвин передали в ведение Национального управления тюрем. Но только формально. Сейчас она стала, так сказать, межведомственной тюрьмой. Судебные власти рулят 240-м сектором, Стражи революции командуют в 325-м, Министерство разведки и безопасности распоряжается 209-м. А они все конкурируют между собой, ведут подковерную борьбу, и бывает, одна структура допрашивает заключенных другой, одним словом, тут царит жуткая неразбериха.
– Давай тебе джип купим.
— А нас держат в каком… секторе или блоке?
Но Леся-то на своей крошке парковалась с огромным трудом, а что на джипе будет? Да и совсем не нравилось ей водить. Дома, в тишайшем городке, наверно, нормально было бы, но в Москве народ ездит как сумасшедший. На долю секунды перед светофором замешкаешься, сразу и обсигналят, и не поленятся притормозить, что-нибудь обидно обозвать.
— Мы сидим в смешанном. Меня схватили Стражи революции. А вас?
— Не знаю.
Поэтому забросила удочку совсем на другую тему: может, шофера взять? Прижалась к мужу, смущенно погладила животик:
— А за что вас взяли?
– Я такая рассеянная теперь! Да скоро и за рулем умещаться перестану…
— По недоразумению. Я оказался в неурочное время в Министерстве науки. Но я надеюсь, меня скоро отпустят. — Томаш поежился и запахнул поплотнее тюремную робу. — Как вы полагаете, мне позволят связаться с посольством одной из стран Европейского Союза?
– Брось, – отмахнулся Игорь. – Беременность не болезнь. Давай я тебе лучше автоинструктора найду, отточить мастерство.
Пожилой иранец грустно усмехнулся.
Однако Леся упорствовала:
— Это как повезет. Но в любом случае они вас предварительно хорошенько выпотрошат.
— Как это?
– Не поможет мне никакой инструктор. Я за рулем всегда от страха умираю. Да и маленькому вредно, когда мама волнуется!
Вздохнув, Парса посмотрел на португальца усталым взглядом.
– Зря, – пожал плечами Игорь. – Ты ведь современная женщина. Должна водить машину. А бросишь сейчас – потом никогда не начнешь.
— Послушайте, господин… э-э-э…
– Так я не навсегда брошу! Только на время беременности!
— Томаш.
— Послушайте, господин Томаш. Вас поместили в Эвин, одну из самых страшных тюрем Ирана. Вы хоть малейшее представление имеете о том, что здесь происходит?
– Ну… можно, наверно, поискать тебе водителя, – без энтузиазма сказал Игорь. – Только кто пойдет на половину или даже четверть ставки? Шофер ведь тебе не каждый день нужен. Дешевле такси вызвать.
— Нет.
– Да, конечно, – покорно склонила голову Леся.
— Тогда могу рассказать на своем примере. Моя первая посадка в Эвин началась с того, что меня избили. Но это была лишь легкая разминка, так как очень скоро мне довелось отведать здесь фирменное блюдо под названием «чиккен-кебаб». Вы никогда не ели «кебаб» в иранских ресторанах, господин Томаш?
Игорь же задумчиво произнес:
— Как же, «кебаб»… Это типа сандвича. Я ими наелся…
– Если только взять эконома… с водительскими правами. Смотреть за домом, чистить снег, тебя возить, когда надо. Найти, правда, такого сложно. Чтоб россиянин, да еще и без вредных привычек…
— «Чиккен-кебабом» здесь называют способ ведения допроса. Сначала тебе связывают отдельно руки и ноги, затем запястья и щиколотки соединяют и тоже связывают, а потом подвешивают на здоровенной арматурине, просунув ее меж локтей и коленей. Ну а после того как ты повисишь некоторое время, как курица на вертеле, тебя вдобавок начинают бить.
Сказал – и забыл.
На лице Томаша застыл ужас.
— И с вами делали такое?
Лесе же идея чрезвычайно понравилась. Тем более что и кандидат на почетную должность эконома у нее имелся. Все, как хочет Игорь: русский, некурящий, выпивает умеренно.
— Да, делали.
Надо только очень изящно все разыграть, чтоб супруг ничего не заподозрил.
— За то, что вы критиковали президента?
* * *
— Нет-нет. За то, что я защищал президента.
— За то, что защищали президента?
Кубок с теннисного турнира Кирилл не привез. Только посеребренную тарелку – за второе место.
— Да. Хатами тогда был президентом и намеревался осуществить реформы, которые бы покончили с перегибами религиозных фанатиков, этих преступных безумцев, прославляющих невежество и превративших нашу жизнь в ад.
– Да что ты переживаешь? – наперебой утешали его Аля и Виктория Арнольдовна. – Финал – это тоже замечательно!
— И президент не может вас освободить?
Парса покачал головой.
Но сколько ни пытались подбодрить теннисиста, тот все равно выглядел до чрезвычайности мрачно.
— Теперь президент уже другой, радикал. Но я не об этом хотел сказать. Истина состоит в том, что Хатами, занимая президентский пост, не имел никакой власти над этими сумасшедшими. Я знаю, что говорю вещи, похожие на бред, но у нас тут, знаете, совсем не так, как было в Ираке, где Саддам приказывал, а остальные заглядывали ему в рот. Здесь все иначе. В 2003 году президент Хатами распорядился провести инспекцию в этой тюрьме. Официальная президентская комиссия, люди, которым он доверял, прибыли сюда и попытались осмотреть 209-й сектор. Но типы из Министерства разведки и безопасности их сюда просто не пустили.
— А что же люди президента?
* * *
— Убрались несолоно хлебавши. — Иранец сделал неопределенный жест. — Это чтобы вы ясно себе представляли, кто правит в стране… Здесь вообще творятся такие вещи… и никто ничего не может поделать… Однажды меня прокатили на «карусели». Бросили на спину на такую, знаете, вертушку диаметром в человеческий рост, привязали к ней за руки и за ноги и включили мотор. Эта штука вращалась с бешеной скоростью, а они горланили какую-то песню и били. Без разбору — куда попадут. — Он тяжело вздохнул. — Я потом кровью харкал.
— Изверги!
Рассказал бабушке – когда пристала с расспросами, – что неважно себя чувствует. Мыл пол, поскользнулся на мокром, упал, ударился головой.
— Фарамарзу, вот этому молодому человеку, — пожилой иранец показал на одного из соседей по камере — костлявого парнишку с синяками под глазами, — они устроили такое, что в страшном сне не приснится. Привязали к гениталиям груз, подвесили за ноги под потолком и оставили висеть так, вниз головой, на целых три часа.
– Чистой воды вранье, – пригвоздила Виктория Арнольдовна.
Томаш с неописуемым ужасом посмотрел на Фарамарза.
Но к жалобам внука на головные боли отнеслась серьезно. Отправила Кирилла к очередному своему знакомому – «лучшему в Калядине неврологу». Тот обследовал юношу, успокоил пожилую женщину:
— Вы думаете… неужели они и со мной могут сделать такое?
– Если сотрясение мозга и было, то некритичное, в легкой форме. Организм молодой, сам справится.
Парса сел рядом с ним на пол.
Назначил Кириллу лекарства – безопасные, на травах – и уже через неделю молодой человек повеселел. Заверил бабушку и Аллу Сергеевну:
— Все зависит от того, какое решение они примут относительно причин и целей вашего пребывания в неурочное время в Министерстве науки, — он провел кончиком языка по тонким губам. — Если решат, что вы занимались обычным воровством, дело может обойтись перебитыми палкой кистями рук и парой лет заключения. Ну, а если решат, что вы занимались шпионажем… тут я и загадывать боюсь.
– Прошла голова! Вообще не болит!
Историк почувствовал приступ панического страха и пожалел, что не воспользовался шприцем.
На здоровье молодой человек больше не жаловался.
— Но ведь я иностранец, они же не…
Но осталась еще одна странность.
— Именно потому, что вы иностранец, — перебил Парса и поднял вверх указательный палец. — В одном я уверен: вам не избежать худшей из пыток, «могилы», или «белого безмолвия». Нет человека, который, подвергнувшись этой пытке, рано или поздно не сломался бы. Некоторые держатся три дня, есть такие, кто выдерживает три месяца, но в конце концов все во всем сознаются. А если не сознаются в Эвине, их отправляют в 59-ю тюрьму, там стократ хуже. Конечный результат один: все без исключения сознаются. Сознаются в том, что совершили, в том, что хотели совершить, а также в том, чего не совершали.
* * *
— И… и… что там делают с… арестованными?
Хотя прежде все время заверял Аллу Сергеевну, что в Калядине она в полнейшей безопасности, вдруг завел речь, что нужно быть очень внимательными и, если вдруг на горизонте появится Вера, просто не пускать ее на порог.
— Где?
– Но с чего бы ей сюда являться? – удивилась Аля.
— В этой «могиле».
— В «могиле»? Ничего.
– Мало ли. Она у тебя вездесущая.
— Как ничего? Я не понимаю.
Кирилл отчего-то покраснел. Точь-в-точь, как в школе – когда она ловила его со шпаргалкой.
— «Могила» — это одиночная камера, похожая на склеп. Представьте себе, каково день за днем находиться в небольшом замкнутом объеме, тесном как склеп, ни с кем не разговаривая, не слыша никаких звуков. Когда я рассказываю о «могиле», вам кажется, что ничего особенного в этом нет, ведь так? Тем более по сравнению с «каруселью» или «чиккен-кебабом». На самом деле выдержать это… — Он махнул рукой. — Кое-кто даже теряет рассудок. В Эвине «могилы» есть во всех секторах, но самые страшные, как я сказал, не здесь, а в центрах содержания.
– Ты с Верой, что ли, встречался? – нахмурилась Алла Сергеевна.
— Центры содержания?
– С чего вы взяли? – удивился юноша. (Чуть-чуть фальшиво.)
— В газетах их называют «nahad-eh movazi», то есть параллельные структуры досудебного содержания. По сути это нелегальные тюрьмы, поскольку закон не предусматривает их существования. Принадлежат эти «параллельные структуры» добровольному вооруженному ополчению «Басидж», организациям типа «Ансар-и-Хезболла» и иранским спецслужбам. Они не зарегистрированы как тюрьмы, кто в них содержится — неизвестно, даже правительственные органы не имеют доступа к данным об их финансировании и структуре. Парламентарии и президент Хатами пытались поставить «nahad-eh movazi» под запрет, но не смогли.
Когда Кирюша был учеником, Алла Сергеевна раскалывала его с легкостью, однако сейчас ничего вытянуть из парня не удалось.
— Как такое возможно?
Впрочем, тревога оказалась ложной.
Глаза иранца устремились кверху, словно переадресовывая вопрос небесным инстанциям.
Вера их горизонта не потревожила. Печаль Кирилла по поводу проигрыша финала тоже рассеялась. Он отправился на очередные соревнования. Аля – уже по традиции! – перед каждым кругом слала ему ободряющие эсэмэски. И Кирюша турнир выиграл!
— Такое возможно только в Иране, мой дорогой друг, — с горечью признал Парса. — Только в Иране.
— И вы уже бывали… были в таком центре?
Да еще и (рассказал, захлебываясь от восторга) заключил наконец договор с каким-то дядей Митей. Теннисным менеджером.
— Конечно. Честно говоря, после первого ареста меня направили не в Эвин, а прямиком, знаете ли, в 59-ю тюрьму.
– Он кого попало под свою опеку не берет! – хвастался молодой человек. – Теперь уж точно у меня прицел на мировую элиту!
— Но вы говорите, в тюрьму, а не в эту… как ее… параллельную структуру.
— Обычно ее называют 59-й тюрьмой, или Эсхраат-Абад, но де-юре такого пенитенциарного учреждения нет. Это — наихудшая из печально известных «nahad-eh movazi».
Счастливо улыбался бывшей учительнице:
— Она находится тут, в Тегеране?
– Это все вы, Алла Сергеевна! Только ради вас стараюсь! Я вам скоро кубок с турнира первой категории привезу. Совсем немного подождать осталось!
— Да, 59-я тюрьма расположена в комплексе на проспекте Валиаср и контролирует ее «Сепах», разведорганы Корпуса стражей Исламской революции. Нет «могил» хуже, чем в этом центре содержания. Здешние, эвинские, по сравнению с ними — царские чертоги. Вы даже не представляете, как там ужасно… Можно сойти с ума в один день.
— И… иностранцев тоже туда помещают? — с содроганием спросил португалец.
В Калядин Кирилл теперь не приезжал, вздыхал виновато:
— Да кого захотят! Кто попадает в 59-ю, как бы перестает существовать. В Эвине хоть список заключенных имеется. Там же ничего подобного нет и в помине… Так что могу вам дать один совет. — Парса помолчал. — Если есть в чем сознаться, лучше сразу сознайтесь, — тихо сказал он. — Вы слышите меня?
– Никак не получается, вообще свободного времени нет. Дядя Митя мне всю систему тренировок изменил, помимо корта, каждый день ОФП, растяжка, массаж.
– И пусть себе сидит в Москве! – посмеивалась Виктория Арнольдовна. – Говорила я тебе: Кирюше моему только и надо служить прекрасной даме на расстоянии! Нам, правда, неудобство: сидим, как клушки, долгими вечерами без мужчины.
В тесной и грязной как хлев камере, где давило все — и мрачные, поросшие плесенью стены, и воздух, пропитанный тошнотворным запахом параши, Томаш не сомкнул глаз всю ночь и утром продолжал мучиться раздумьями, решая, что следует сказать, а о чем — промолчать, когда вызовут на допрос. Одно он знал твердо: ни при каких обстоятельствах он не должен сознаваться в том, что выполнял задание ЦРУ, ибо подобное признание было равнозначно смертному приговору.
И стала чаще звать в гости стоматолога Николая Алексеевича. Пару раз в неделю он у них бывал, это как минимум. Алле объясняла:
Однако как он мог объяснить необъяснимое, а именно — взлом сейфа и знакомство с Багери? Хотя у историка и сложилось впечатление, что в момент, когда его захватили, иранский «подельник» был уже мертв, проверить этого он не мог. Следовательно, имелся риск, что Багери, останься он жив, начнет давать показания. И в любом случае, жив Багери или мертв, португалец не мог придумать объяснения его и своему присутствию в министерстве. И потом, если цэрэушника и не взяли живым, можно не сомневаться, что его личность установят и тут же займутся его связями. Могут допросить с пристрастием родственников и друзей, произвести обыски. И какие вскроются факты — неизвестно. В довершение ко всему не следовало забывать и о Бабаке. Удалось ли водителю скрыться или его тоже арестовали?
– Нам веселее, да и ему нужно политическое убежище. А то у Николаши жена… вроде и нормальная, но, если с ней изо дня в день общаться, от тоски скулы сводит. Знаешь, она из таких, кто помешан на рюшечках, порядке, салфеточках и прочей белиберде.
— Вас что-то заботит? — поинтересовался Парса. — Мне показалось, вы разговариваете сам с собой…
Аля в присутствии «лучшего в стране стоматолога» почему-то ужасно смущалась. Все время казалось ей, что говорит глупости, ведет себя неловко, выглядит плохо. (Да и невозможно хорошо выглядеть, когда животик уже с изрядный арбуз.)
— Пытаюсь подготовиться, что говорить на допросе.
Врач же обращался с ней ласково, но слегка снисходительно. Будто с маленькой девочкой. «Ну-с, как сегодня наше самочувствие?» – Ни дать ни взять семейный доктор.
— Правду, — повторил свой совет иранец, — и избежите жестоких мучений.
«Мне же он не нравится! Ни капли!» – убеждала себя Алла.
Томаш не мог открыть незнакомому человеку, что последовать его совету не может. Парса, похоже, это понял.
Но каждый раз, когда во двор въезжал эффектный ретро-«Даймлер», бросалась к зеркалу. Пыталась привести в порядок бледное одутловатое лицо. Расстраивалась. Смущалась. Торопилась в гостиную. Пыталась вести светскую беседу. Краснела под ласковыми взглядами пожилого доктора. И чувствовала, что запутывается окончательно.
— А если не можете сказать правду, — продолжил он, обратив лицо к сочившемуся из зарешеченного окошка дневному свету, — я дам вам совет: не верьте ничему, что бы вам ни говорили. Ни единому слову. — Он в упор посмотрел на португальца, и глаза его сверкнули. — Когда меня схватили в первый раз и бросили в 59-ю, они заявили мне, дескать, президент Хатами бежал из страны, а мои дочери арестованы и дали против меня показания. Сказано все это было с таким видом, что не поверить я не мог. И тогда они предложили мне подписать явку с повинной, заверяя, что так будет лучше для меня, поскольку это мой единственный шанс на прощение. Позже, когда я вышел на свободу, оказалось, что меня обманули. Президент продолжал исполнять свои обязанности, а моих дочерей никто не арестовывал.
* * *
Аля так и не появилась.
Томаш был всецело занят мыслями о предстоящем допросе и в обед, когда рассеянно хлебал из алюминиевой миски жидкий куриный бульон. Наконец, сломленный усталостью, он забылся сном, свернувшись на подстилке, брошенной на сырой и холодный пол камеры общего содержания.
«Все, Василий. Не помог мне – теперь пеняй на себя», – хмуро заявила ему Вера.
И на следующее же утро в неуютный теперь дом Кузовлевых явилась лучезарная дама. Радостно, будто продавала биодобавки, заявила:
XVII
– Василий Петрович! К сожалению, в Московском деловом банке больше не могут ждать, когда вы вернете долг! Я хочу вместе с вами просчитать все возможные варианты его отдачи! Не волнуйтесь, мы вместе придем к обоюдовыгодному решению! Скажите, какого года выпуска ваша машина?
Из беспокойного сна, продолжавшегося несколько часов, Томаша грубо вырвал какой-то человек, который тормошил его за плечо. Не сразу поняв, где находится, Томаш обнаружил, что камеру освещал все тот же дрожащий мертвенно-желтый свет, что и накануне, а в зарешеченном окошке было уже совсем темно.
– Пятилетняя «Вольво», – усмехнулся Вася. – Битая.
— Просыпайтесь! — гаркнул тот человек по-английски, но с сильным иранским акцентом.
И, предваряя дальнейшие расспросы, оттарабанил:
— А?
– Земельных участков, дач, недвижимости за границей тоже нет. Ни у меня, ни у жены.
— Вас ждет полковник. Быстро!
– Но у вас ведь есть квартира! – Особа продолжала заученно улыбаться.
Надзиратель рывком поставил его на ноги, выдернув из кармана кусок темной материи, завязал ему глаза, заломил руки за спину, защелкнул наручники и потащил за собой на выход. После долгих переходов по невидимым коридорам, лестничных подъемов и спусков тюремщик впихнул Томаша в обогреваемое помещение и толчком усадил на деревянную скамью. Наручники на руках он оставил.
– Есть, – пожал плечами Василий. – Но это наше единственное жилье, выписываться нам некуда. Да и супруга на продажу согласия никогда не даст.
Вокруг повисла тишина, однако Томаш ощущал, что в помещении он не один. До его слуха доносилось чье-то дыхание, изредка слышалось похрустывание суставов пальцев.
– А у ваших родителей жилплощадь имеется? – не сдавалась коллекторша.
Прошло минут пять. Притулившись правым боком к спинке скамьи, Томаш уперся во что-то жесткое и понял, что в ребра ему давил столик, прикрепленный к боковой ручке скамьи — вроде как у школьной парты. Мгновение спустя он почувствовал, что кто-то грузно уселся на этот столик, и сжался в ожидании пытки.
Безмолвие, однако, продлилось, как показалось историку, еще минут пять.
– У матери однушка. Меня, может, и согласится зарегистрировать, но жену с дочкой – ни за что. У тещи половина старого дома во Владимирской губернии.
— Профессор Норонья, — раздался наконец сдержанный голос, эдакое убаюкивающее мурлыканье, маскирующее грозный рык, — добро пожаловать в наши скромные владения. Как вы устроились?
– Ну, это все не проблема! Куда вас прописать, мы найдем, – радостно отозвалась дама. – И согласие жены на продажу квартиры… м-мм… тоже организуем. Просто дешевле получится, чем рыночная цена, но совсем ненамного.
— Я желаю встретиться с представителем Европейского союза.
– Нет уж, – нахмурился Василий. – Такой вариант меня не устроит. Допустим, я продам квартиру. А нам с семьей, что ли, на улице жить?!
На несколько секунд снова воцарилось молчание.
Коллекторша сразу сбросила с себя показную веселость, ощетинилась:
— Мое имя Салман Каземи. Я полковник ВЕВАКа, то есть Министерства разведки и безопасности, — демонстративно проигнорировал он заявление арестованного. — У меня к вам ряд вопросов, если не возражаете.
– А кого это волнует?
— Я требую встречи с представителем Европейского союза.
Впрочем, тут же снова разулыбалась – снисходительно, будто разговаривала с ребенком:
— Первый вопрос совершено очевиден: что вы делали в час ночи в здании Министерства науки и технологий? С какой целью вы взломали сейф в кабинете «К» и извлекли из него документ, имеющий огромную важность для обороноспособности и безопасности Ирана?
– Вы поймите, Василий Петрович, у вас другого выхода нет. Денежки отдавать все равно придется. И сбежать не получится. Вы числитесь во всероссийской базе должников, в любом уголке страны достанут. И за границу перебраться не удастся – в стоп-лист вас уже внесли.
— Я настаиваю на встрече с представителем Европейского союза.
— Что вы намеревались сделать с изъятым вами из сейфа документом?
– С какой стати? Без решения суда не имеете права! – психанул Василий.
— Я имею право на встречу с…
– Вы тоже не имели права, – парировала дамочка, – на чужие деньги на бирже играть. – И добавила зловеще: – У нас и другие методы убеждения есть. Так что давайте лучше по-хорошему. Квартирку вашу реализуем – и все, вы свободный человек!
— Молчать! — неожиданно рявкнул над его правым ухом вышедший из себя полковник. — Вас в данный момент не существует! У вас нет никаких прав! Вы грубо злоупотребили нашим гостеприимством и развили деятельность, угрожающую безопасности нашего государства. Вы участвовали в преступной акции, в результате пресечения которой получили ранения четыре сотрудника органов госбезопасности, причем один из них находится в крайне тяжелом состоянии. Если он умрет, на вас ляжет, кроме того, вина в совершении убийства. Вы поняли меня?
– Я никогда на это не пойду, – твердо произнес он.
Томаш продолжал молчать.
– Куда вы денетесь! – ласково улыбнулась дама.
— Вы поняли?! — заорал полковник еще громче, прямо в самое ухо португальцу.
* * *
— Да, — промолвил он тихо.
— В таком случае будьте любезны отвечать на мои вопросы. — Полковник Каземи сделал паузу, перенастраиваясь на роль доброго следователя, и возобновил допрос спокойным тоном. — Что вы делали в Министерстве науки и технологий в час ночи?
Свадьбу Игорь предложил не устраивать:
— Я буду отвечать только после встречи с…
Сильный удар в затылок чуть не сбросил Томаша с лавки на пол.
— Ответ не принят! — прорычал офицер ВЕВАКа. — Повторяю вопрос: что вы делали в Министерстве науки и технологий в час ночи?
Томаш молчал.
— Отвечайте!
Молчание.
Последовал новый удар — на сей раз в правую скулу, столь мощный, что Томаш, издав глухой стон, не удержался на лавке и рухнул на пол.
— Я… вас… вы… — Ошеломленный, он не находил слов; правая сторона лица пылала от боли, левая наливалась холодом от соприкосновения с камнем. — Вы не имеете права так поступать! Я буду протестовать! Вы слышите? Я буду жаловаться!
Полковник расхохотался.
— Жаловаться? — переспросил он, явно найдя это слово забавным. — Кому жаловаться? Мамочке?
— Вы не можете поступать подобным образом! У меня есть право на встречу с консулом.
Сильные руки схватили Томаша за грудки, резким рывком дернули вверх и бросили на лавку.
— Вам уже сказано: никаких прав у вас нет! — Полковник снова перешел на крик. — Ваше единственное право — говорить правду, понятно? Правду! Только правда ведет на свободу! Спасение через правду. Мы руководствуемся этим принципом, это — девиз ВЕВАКа. Спасение через правду. Расскажите нам правду, и это вам зачтется. Помогите нам вывести на чистую воду врагов нашего государства, и вы будете вознаграждены. Более того: вы будете спасены. Спасение через правду. А будете упорствовать, продолжать играть в молчанку — горько раскаетесь. Послушайте, что я вам скажу, — он опять резко сменил тон и заговорил вкрадчивым голосом, — вы совершили ошибку, это факт. Но ее еще не поздно исправить. В конце концов, все мы ошибаемся, не так ли? Но гораздо опаснее упорствовать в совершенной ошибке, вы понимаете, о чем я? Послушайте меня, — речь его зазвучала еще тише, доверительнее, — давайте договоримся между собой, вы и я: вы мне все расскажете, а я вас позитивно охарактеризую в своем отчете. Мы ничего не имеем против вас лично, слышите? Мы всего лишь хотим, чтобы вы помогли нам обнаружить наших врагов. Видите, как все просто? Вы помогаете нам, а мы помогаем вам. А? Что вы на это скажете?
— С огромным удовольствием я помогу вам, — тщательно подбирая слова, Томаш начал излагать свою позицию, готовый в любой момент к новым побоям. — Но поймите, сначала я должен переговорить с представителем Европейского союза. Мне необходимо знать, какое обвинение мне выдвигают, а также я желал бы передать весточку семье. Кроме того, мне нужно договориться об адвокате. Как видите, я не прошу ничего из ряда вон выходящего.
Полковник выдержал паузу, будто взвешивая просьбу.
— Погодите, насколько я вас понял, — попытался резюмировать офицер ВЕВАКа, — если мы обеспечим вам контакт с европейским дипломатом, вы нам все расскажете, так?
Томаш колебался.
— Ну… в общем, конечно… я расскажу вам все, в зависимости от… уф… ну, короче, от того, что порекомендует мой адвокат.
Полковник Каземи хранил молчание. Томаш услышал звук зажигаемой спички, и мгновение спустя до него донесся едкий запах табака.
— Вы, должно быть, думаете, что мы кретины, — между двумя затяжками высказался Каземи. — С какой нам стати сообщать о вас в Евросоюз, будоражить их, не имея гарантий получить хоть что-то взамен? Никто в мире не знает, где вы находитесь, и мы нисколько не заинтересованы в изменении положения. Если только вы сами не дадите нам для того веский повод.
— Какой повод?