Канцлер отъехал. Екатерина вышла в аудиенц-залу; возбужденная, нервно прохаживалась вдоль залы мелкими шажками; вровень с нею гуляли Орловы, уже пронюхавшие, зачем поехал Воронцов; следом поспевал гориллоподобный женевец Пиктэ с навахою под кафтаном.
– Мозги у него варят, вот что! Учись, как разводить надо! Триста штук ни за что себе в карман стряс, и еще будет везде говорить, что доброе дело сделал!
Екатерина делала вид, что Орловых не замечает.
Гришу Епишкина освободили на следующий день. Никто ничего ему не говорил – просто подписали бумаги, сняли наручники и вытолкали вон из ворот следственного изолятора.
-- Пиктэ! Для чего съезжаются ко дворцу кареты?
-- Очевидно, по изволению графов Орловых...
Гриша в некотором обалдении щурился на августовское солнце и на дожидавшийся его шестисотый «Мерс» с ахтарскими номерами. За «Мерсом» черным гробом высилась машина сопровождения. Стекло «Мерса» опустилось, и из машины высунулся Черяга:
\"Ясно -- зачем. Но следует ждать возвращения Воронцова\".
Воронцов застал Разумовского сидящим подле камина, старик читал духовную книгу старинной киевской печати. Воронцов в двух словах объяснил суть дела, по которому приехал.
– Ну что ждешь? Давай быстро садись! Настя уже твой любимый салат устроила!
-- Дай-ка сюда бумагу, -- протянул тот руку.
С собой Настю Денис не взял, мало ли какие у СИЗО его ждали неожиданности.
Бывший свинопас изучил манифест, приравнивавший его к членам династии Романовых. Но изощренно-выверенный расчет женщины вдруг переплелся с богатейшим жизненным опытом старика: Разумовский сразу же понял, чего желает от него сейчас Екатерина... Кряхтя, он снял с комода ларец черного дерева, окованный серебром.
Гриша съел любимый салат и пирог с грибами. Он съел заливное из осетрины, два помидора, печеную свиную ножку и куропатку в кляре. Гриша явно поставил себе целью отъесться за три дня в СИЗО. Вероятно, он также не прочь был бы и напиться, но Денис предусмотрительно отнял у него спиртное. Гриша был ему нужен трезвым и серьезным.
-- Гляди! -- Алексей Григорьевич показал канцлеру пергаментный свиток, бережно обернутый в драгоценный розовый атлас.
Развернув атлас, он поцеловал бумаги, писанные еще в 1744 году, когда был молодым парнем и рядом с ним стояла цветущая красавица -- Елизавета, радостно отдавшая ему сердце.
Когда Гриша покончил с печеной ножкой и все присутствующие перешли в гостиную, к телевизору и чаю, Денис вкратце рассказал о своих переговорах с Фаттахом.
-- А-а-а-а! -- в ужасе закричал Воронцов.
– Казино я продал, – сказал Денис, – за лимон. Сколько ты кредиторам должен?
Брачные документы корчились в пламени камина.
-- Ты, Мишка, не ори, -- сказал Разумовский. -- Я возник из ничтожества в хлеву скотском, сам вскоре навозом стану. Теперь езжай и передай ей от меня, что нет у меня никаких брачных бумаг и я никогда не бывал супругом государыни... Брехня это!
– Штук семьсот, – хмуро сказал Гриша.
Об этом канцлер и объявил, во дворец возвратясь:
-- Случая в доме Романовых не бывало такого, чтобы законная самодержица со своим верноподданным сопряглась...
– На хлеб хватит, на икру хватит, на «Мерседес» не останется, – констатировал Денис. – Ты понимаешь, что тебе в Черловске больше жить нельзя? И Насте тоже нельзя?
Раздался громкий хруст -- Екатерина рванула проект манифеста о своем браке с Гришкой Орловым и кивнула Воронцову:
-- Благодарю, граф. Сейчас же велите Нарышкину, чтобы кареты под окнами дворца не торчали-на конюшни их, быстро... Пиктэ! -резко позвала она. -- У меня такое чувство, и вряд ли я ошибаюсь, что у вас какое-то дело до меня... Это правда?
– Ну?
-- Вы не ошиблись, ваше величество.
-- Тогда пройдите ко мне. Один вы!
– У меня есть место. На Павлогорском ГОКе. Зам директора по безопасности. Раньше нас там прикрывал Самарин, а теперь Самарин далеко.
Пиктэ наедине вручил ей письмо от Вольтера. Это было первое письмо философа, в котором он выражал свое восхищение женщиной, овладевшей престолом самой могущественной державы. Екатерина пригласила Бецкого, велев ему открыть кладовые с мехами, чтобы одарить философию Европы теплыми шубами.
Помолчал и добавил:
-- Всех одену! Даже этого гнусного Диогена из его бочки, который боится нажить геморрой от щедрот России...
Лучшие мыслители века защеголяли в сибирских соболях.
– Ты уж извини, Гриша, мест на заднем сиденье «шестисотого» мерина у меня для тебя нет. Сумеешь развести ситуацию в Павлогорске – можешь просить у Славы что угодно, хоть замок в Калифорнии. Не сумеешь – влетишь круче, чем здесь.
Царские шубы отлично согревали Большую Политику.
* * *
Но уже писался скорбный манифест о молчании.
Екатерина решила пресечь слухи в народе, который слишком уж вольно стал рассуждать о \"марьяжной\" государыне. По городам и весям великой империи раздался бой барабанный, сбегались люди, думая: никак война? С высоких помостов, возле лавок и дворов гостиных, казенные глашатаи зачитывали слова манифеста: \"Являются такие развращенных нравов и мыслей люди, кои не о добре общем и спокойствии помышляют... Всех таковых, зараженных неспокойствием, матерински увещеваем удалиться от вредных рассуждений, препровождая время не в праздности и буянстве, но в сугубо полезных каждому упражнениях...\"
Григорий Александрович Епишкин, тридцати девяти лет от роду, врач-оталоринголог по первой профессии, полученной им в медицинском институте, и кандидат на роль главы службы безопасности Павлогорского ГОКа, был представлен стальному магнату Вячеславу Извольскому на следующий день: дело было в Ахтарске.
Манифест императрицы призывал народ к молчанию!
Обыватели расходились, боязливо крестясь:
На собеседование ушло около пятнадцати минут; Гриша пытался было шутить, был встречен ледяной внимательностью собеседника, однако не стушевался, отпустил пару удачных шуток и в конце концов все-таки заставил Извольского улыбнуться.
-- У царицы снова непорядок случился. Кто-то там, пес, сверху сбрехал, а нам молчать велят. Вот и соображай...
Опять помылась в бане нищенка Устинья Голубкина и подошла к лотку табашному, говоря матросу Беспалову слова задорные:
По окончании встречи Гришу отправили ждать в приемную, а Денис со Слябом остались одни. Извольский сидел в кресле, рассеянно обмахиваясь бумажкой из папки, которую притащил ему Денис. В бумажке Черяга узнал справку о прекращении уголовного дела.
-- А ну! Продай мне табачку для сожителя моево. Нонеча заждался он меня для марьяжа любовного...
Пушкарь флота поднял с земли здоровенный дрын:
– Почему не мент? – спросил Извольский, – почему блатной?
-- Беги, падла, отсель поскорее, не то тресну, что своих не узнаешь! С тебя, суки, все и началось. У-у, язык поганый...
Нищенка, подбоченясь, стала орать на всю улицу:
– Мне не нравится ситуация в Павлогорске. В таких ситуациях менты слишком часто сдают хозяев. Особенно если от них требуют что-то стремное.
-- В уме ли ты, куманек? Сам же наскоблил языком своим, будто царицка наша с Орловыми трам-тарарам, а теперь...
Теперь обоих взяли и увели, согласно манифесту о всеобщем молчании. Все-таки до чего непонятливый народ живет на Руси! Ведь русским же языком сказано, чтобы не увлекались. А они никак не могут избавиться от дурной привычки -- беседовать по душам.
– И как ты его вытащил?
4. ОТ ЕРОФЕИЧА
Лишь в середине лета 1763 года двор вернулся из Москвы в столицу, причем добрались на последние гроши (в Кабинете едва наскребли денег для расплаты с ямщиками), и по приезде в Петербург императрица сказала вице-канцлеру Голицыну:
– Олжымбаев спит с любовницей Цоя.
-- Михайлыч, поройся в сундуках коллегий -- хотя бы тысчонку сыщи, а то скоро мне есть будет нечего...
Екатерина не скрывала радости, что снова видит Потемкина. От русского посла в Швеции, графа Ивана Остермана, подпоручик привез пакет за семью печатями, которые хранили его аттестацию. Дипломат сообщал, что Потемкин -- подлец, каких свет не видывал, и просил, чтобы впредь таких мерзавцев с поручениями дворца за границу не слали. Лицо императрицы оставалось светлым.
Извольский помолчал.
-- Поздравляю вас, -- сказала она, -- я чрезвычайно довольна, что не ошиблась в своем выборе: Остерман дал вам прекрасную аттестацию... За это делаю вас своим камер-юнкером!
– Ты мне этого не говорил.
Орловы были недовольны таковым назначением:
-- Зачем нужен шут гороховый, который, изображая утро на скотном дворе, хрюкает свиньей, мычит теленком и прочее?
– Думал, как использовать.
-- От этого шута, -- ответила Екатерина, -- я впервые узнала подробную историю Никейского собора... Мне Потемкин нравится!
Потемкин вообразил, что он любим. Его родственник, много знавший и много повидавший, описал его страсть:
– Ты это использовал для своих целей, не так ли? Я послал тебя решить проблему с вагонами, и ты влез по уши в дерьмо? Но проблему какого-то Епишкина ты решил вполне успешно, причем это была проблема с теми же людьми, что и у нас?
\"Желание обратить на себя внимание императрицы никогда не оставляло его; стараясь нравиться ей, ловил ея взгляды, вздыхал, имел дерзновение дожидаться в коридоре, и когда она проходила, упадал на колена, целуя руки ея, делал некоторые разного рода изъяснения. Великая государыня никак не противилась его нескромным резвым движениям, снисходительно дозволяя ему сумасбродные выходки. Но Орловы стали всевозможно противиться сему отважному предприятию...\"
Нескромные и резвые движения Потемкина нравились Екатерине, ее поведение было тоже неосмотрительно. Она откровенно фамильярничала\" называя камер-юнкера мой паренек! При всех однажды протянула руку, спрашивая Потемкина:
– Ты что, считаешь, что я заказал Самарину Мансура?
-- Можно, я потрогаю вас за волосы? Ах, какие они мягкие и шелковистые! Совсем как у невинного ребенка...
Извольский помолчал.
В августе, окруженная свитой, Екатерина скакала в окрестностях Царского Села, по привычке мчалась, не разбирая дороги, всадники едва поспевали за ней. Наконец она загнала всю кавалькаду в глухое урочище, где на болоте росли нежные кувшинки, Екатерина даже приподнялась в седле, восхищенная ими:
-- Боже, какие прелестные лилии... правда?
– Я так не считаю. Но ты мне можешь членораздельно объяснить, почему мелкий блатной коммерсант тебе нужен как зам директора в Павлогорске?
Все мужчины дружно согласились, что цветы красивы, но похвалой и ограничились. Потемкин же спрыгнул с коня, по самое горло забрался в трясину, булькающую пузырями, рвал и рвал сочные бутоны для любимой женщины. Целый ворох кувшинок протянул Екатерине в седло, и она, благодарная, воскликнула:
-- Ваши кувшинки дороже всяких бриллиантов!
Денис вдруг опустил глаза и сказал:
Рискованная фраза, ибо на днях Орлов преподнес ей в дар именно бриллианты. А князь Николай Репнин, строгий директор Шляхетского корпуса, склонился из седла над мокрым Потемкиным:
-- Езжай подале от нас, чтобы болотом не воняло...
– У него… в общем, сестра у него… Настя…
Раздался смех. Свита, терзая коней шпорами, бросалась нагонять самодержавную амазонку. Потемкин, с ног до головы облепленный омерзительной тиной, рысцою трусил в отдалении.
Извольский расхохотался.
В расположении Конногвардейской слободы приобрел он себе домик с банькой и садиком, зажил барином. Снова потянуло к стихам, сочинял музыку, свои же романсы и распевал в одиночестве. Екатерина определила его за обер-прокурорским столом в Синоде: императрица нуждалась в своем человеке, который бы следил за плутнями персон духовных, чтобы не утаивали доходов церкви от государства. А беда подкралась на цыпочках, всегда нежданная... Как-то, ужиная в кругу близких, Екатерина выразительно посмотрела на Потемкина (настолько выразительно, чтобы ему стало не по себе). Дальше произошло то, чего он никак не ожидал: императрица слегка подмигнула ему. Оба они увлеклись, поступая неосторожно. Алехан Орлов, от которого ничто при дворе не укрывалось, приманил Потемкина к себе и, загибая пальцы, деловито перечислил все по порядку: чин подпоручика, 400 крепостных душ, две тысячи рублей, сервиз для стола, камер-юнкерство...
-- Вишь, как тебя закидали! А кому ты, ясный наш, обязан за все, думал ли? Да нам, соколик ласковый, стоит вот эдак мизинчиком тряхнуть-и тебя разом не станет... ау-аушеньки!
– Ну, ежели так… на свадьбу-то пригласишь?
Потемкин выпрямился -- богатырь перед богатырем:
-- Не пристало мне выслушивать угрозы твои.
Денис уже отворил дверь кабинета, когда Извольский окликнул его.
Алехан обнял его за шею, сладостно расцеловал в уста:
– Денис.
-- Дружок ты наш, не гляди на матушку, яко голодный кот на сырую печенку... хвост вьщернем. А без хвоста кому нужен ты?
Настала зима. В один из вечеров Екатерина играла в биллиард с Григорием Орловым, а Григорий Потемкин кий для нее намеливал, давал советы из-за плеча, как в лузу шаром попасть. Фавориту такой усердный помощник скоро прискучил:
Черяга повернулся.
-- Ежели еще разок, тезка, под руку подвернешься, я тебя палкой в глаз попотчую... Не лезь! Третий всегда лишний.
Екатерина капризно подобрала детские губы.
– Ты нашел Курбана?
-- А мне третий не мешает, -- сказала она.
Дубовый кий был переломлен, как тростинка.
– Да. Мы договорились. Сто пятьдесят тысяч, примерно как ты сказал.
-- Но я третьим, матушка, не был и не буду!
Ушел. Екатерина рассудила чисто по-женски:
– Не надо сто пятьдесят. Скажи Курбану, что мы заплатим ему пятьсот, но только когда вернем активы.
-- И пусть бесится. Доиграй за него...
На выходе из дворца Потемкина перехватили братья Орловы, затолкали парня в пустую комнату и двери притворили.
Черяга помолчал.
-- Теперь наша партия, -- сказали, в кулаки поплевывая.
Жестокая метель ударов закружила камер-юнкера по комнате. Потемкин слышал резкие сигналы, которыми обменивались братья:
– У Курбана специфическое мышление, Слава. Он может решить, что мы вернем активы, только если Бельский будет мертв.
-- Приладь к месту! -- И перехватило дыхание.
-- Под микитки его! -- Кулаки обрушились в сердце.
– Это проблемы Курбана. Кстати, ты на эту стрелку… с Фаттахом… брал машину сопровождения?
-- По часам, чтобы тикали! -- Два удара в виски.
Он вставал -- кулаки опрокидывали его. Потемкин падал -Орловы взбрасывали его кверху. Спасенья не было. В кровавом тумане, как эхо в лесу, слышались далекие голоса:
– Да. Ахтарский СОБР.
-- Забор поправь! -- Во рту затрещали зубы.
-- Рождество укрась! -- Лицо залилось кровью.
– Оставь их при себе. На постоянной основе.
-- Петушка покажь! -- Из глаз посыпались искры.
В ту же ночь Денис и новоназначенный начальник службы безопасности выехали в Павлогорск.
Казалось, бьют не только Орловы, но сами стенки, -- даже потолок и печка -- все сейчас было против Потемкина, и тело парня уже не успевало воспринимать частоты ударов, звучащих гулко, будто кузнечные молоты: тум-тум, тум-тум, тум-тум.
-- Прилаживай! -- веселился Гришка Орлов. -- Бей так, чтобы он, кила синодская, по дворцам нашим более не шлындрал...
– Ничего не понял, – сказал Денис, – зачем он тебя звал?
Вечность кончилась. Потемкин не помнил, когда его оставили. Кровью забрызганы стены, кровь полосами измазала пол, -четверо братцев потрудились на славу, как палачи. Кое-как вышел на площадь, вдохнул легонький морозец и безжизненно рухнул на мягкий снежок. Стало хорошо-хорошо. А яркие звезды, протяжно посвистывая, стремглав уносились в черные бездны...
Потемкину лишь недавно исполнилось 24 года!
– Решал, мочить или в живых оставить, – серьезно объяснил Гриша.
Выдержал -- не умер! Но с той поры не покидали Потемкина безумные боли, от которых не ведал спасения. Нападали они по вечерам, вонзаясь в затылок, сверлили лобную кость. Просыпался в поту, мятущийся от непонятных страхов, открывал бутылки с кислыми щами, пил прямо из горлышка, сосал в блаженстве бродившее пойло.
-- Тьфу! -- сплевывал в потолок изюминку.
– Ты что?!
Парень врачей презирал, от аптек открещивался; Иван Иванович Бецкой, то ли от себя, то ли по чужому внушению\" прислал к нему Ерофеича -- чудодея знахарства, изобретателя эликсира, бодрой и неустанной жизни. Ерофеич заявился в Слободу и, отставив мизинец с громадным дорогим перстнем, похвалялся:
– Ну, ты даешь, Дениска. С такой глыбой бок о бок живешь, а до сих пор не привык… Ты сам подумай – вот у него второй человек в империи, правая рука глаз на девицу положил, а брат у девицы не то жулик мелкий, не то бандит под следствием. Да на хрен ему такая гниль в королевстве датском?
-- Графинь нежных пользовал, прынцсв разных отпаивал, и ты у меня воспрянешь... Вели-ка баньку топить.
Знахарь месил в горшке серое гнусное тесто, что-то сыпал в него. Мешал, добавлял, лизал и нюхал. Потемкин нагишом забрался на верхний полок. Ерофеич горстью подцеплял мерзкую квашню, обкладывал ею, будто скульптор алебастром, умную голову камерюнкера, обматывал ее тряпками. Потемкин начал пугаться:
* * *
-- Эй-эй, зачем глаза-то мне залепляешь?
-- Так тебе книжку-то в бане не читать! Лежи...
Больше всего Денис боялся, что Ахрозов воспримет назначение Гриши как знак недоверия. Однако Сергею было не до того. Он влетел в своего нового зама на пороге своего кабинета, сунул широкую, как лопата, руку, буркнул:
-- Все равно! Один глаз не заклеивай.
Поверх головы Ерофеич плотно насадил глиняный горшок:
– Сергей. Можно Сережа, – и удрал на серебристом «Лендкрузере» выяснять какие-то подробности про сломавшийся десять минут назад экскаватор.
Следующий день был воскресенье, и Денис пригласил Гришу на охоту. И Гриша, и Сергей были страстными охотниками, – а как еще лучше подружить двух мужиков, как не за только что изловленным кабаном, залитым стопкой водки? Как ни крути, но Грише в Павлогорске предстояло не только взять на себя функции, которые еще недавно выполнял Самарин, но и ненавязчиво приглядывать за Ахрозовым.
Лететь собрались на заводском вертолете, который Ахрозов все никак не мог продать: задорого покупателей не находилось, а задешево Ахрозов не хотел.
-- Вот корона тебе! Сиди, пока дурь не выйдет.
-- А когда она выйдет?
Когда Денис явился утром на вертолетную площадку, он с удивлением заметил, что Гриша не один: рядом с ним, похожая на дюймовочку в камуфляже, вертелась Настя. На Насте были шнурованные ботиночки и камуфляжные штанишки, почему-то сидевшие на ней, как лосины на танцовщице в баре. Коротенькая курточка доставала ей ровно до пупа, а поскольку поддетая под нее маечка тоже была до пупа, между курточкой и штанами то и дело мелькала обворожительная полоска белого девичьего тела.
-- Покеда я чаю пью. Ну, сиди...
Потемкин разлегся на полке, неловко стукаясь горшком об доски. Словно кузница мифического Вулкана, под ним матово и жарко светились раскаленные камни. Началось неприятное жжение в правом глазу. Решил терпеть. А глаз вдруг начал пылать. Потемкин потянул с головы глиняную макитру. Но она была насажена туго. Разозлясь, ударился башкой об стенку -- горшок вдребезги!
Денис очень хорошо представил себе Настю с этой полоской и штук десять пьяных мужиков (а что народ напьется не то что по прибытии, а еще в вертолете, Денис знал по собственному опыту), решительно отвел Гришу в сторону и зашептал:
-- Ой, ой, маменьки! -- сказал Гриша...
С правым глазом что-то неладное. Торопливо начал срывать с головы зловонные тряпки. Поскакал с полка вниз. Сунулся головой в кадушку с ледяной водой. Но лечебная масса уже затвердела -вроде гипса. Внезапный ужас обуял Потемкина.
– Ну ты чего ее притащил, что, хочешь чтоб за шлюху приняли?
Правый глаз его перестал видеть!
Нагишом он вылетел из бани -- почти полоумен.
В эту секунду к площадке подъехал джип Ахрозова. Гендиректор выскочил из машины, в зеленом камуфляже и с зачехленным карабином в правой руке. К нему немедленно сунулся кто-то из замов, отвел в сторону и зашептал:
Да! Левый глаз, который не был завязан, по-прежнему вбирал краски жизни, а правый померк... \"Господи, неужто навсегда?\"
Зверем вломился парень в горницу дома своего.
– Сергей, это что за баба? Ведь договорились – без баб…
А там кудесник чай пьет, вареньицем себя лакомит.
-- Ну, держись... -- Потемкин схватил автора \"элсксира жизни\" и, ниспровергнув, начал сурово уничтожать. Ерофеич чудом вывернулся, с воплем прыснул на улицу. -- Не уйти тебе! -настигал его Потемкин гигантскими прыжками. Голиаф, страшный и одноглазый, несся по улице -- по Большой Шпалерной. Сбежались люди, схватили его. Одинокий глаз был свирепо обращен к небесам, с которых осыпался приятный снежок.
Ахрозов неприязненно сморщился.
-- Твори, боже, волю свою... Ах я, несчастный!
Его повели домой. Босиком он ступал по снегу. Все пропало, -- плакал он. -- Все... теперь все!
В следующую секунду Настя вихрем промчалась между машинами, схватила Ахрозова за рукав и зачирикала, как иволга:
После этого Потемкин на долгие 18 месяцев заточил себя; ровно ПОЛТОРА ГОДА отвергал людей, избегал общества, и -- уже без него! -- миновали важные для России события... Екатерина первое время спрашивала, куда делся ее камер-юнкер, но Орловы убедили ее, что лодырь службою при дворе не дорожит. Бог с ним!
-- Вольному воля. -- И Екатерина позабыла о нем.
– Ой, Сергей Изольдович? А я Настя, сестра Гриши. Я его очень-очень просила меня взять, я знаю, что у вас охота мужская, но я буду совсем как мужик, вот увидите, я утку в лет бью… Можно мне поехать?
5. НЕ ПЕРЕСТАЮ УДИВЛЯТЬСЯ
Старый король объезжал свои владения, под колесами с шипением расползалась грязища бранденбургских проселков. Парижским трактатом закончилась Семилетняя война, а Губертсбургский мир все-таки оставил Силезию за королем.
Ахрозов глядел на Настю совершенно растерянно. Глаза директора прошлись сначала по миниатюрному, словно на зайчика сшитому камуфляжу, потом остановились на белой полоске между курточкой и штанами, потом на мгновенье взлетели вверх, встретились с живыми черными глазами Насти, и словно испугавшись, окончательно уткулись в землю.
Но... какою ценой заплатила за это Пруссия?
Хмурый рассвет начинался над пепельными полянами. Открыв дверцу кареты, Фридрих II сказал де Катту:
– Какого Гриши? – обалдело спросил Ахрозов.
-- Наверное, такой же пустыней была Германия после набегов Валленштейна, и слава богу, что на этот раз дело не дошло до открытого людоедства. Теперь я не знаю, сколько нужно столетий, чтобы здесь снова распустились прекрасные гиацинты. Отныне я не король -- я лишь врач у постели тяжелобольной Пруссии.
Де Катт спросил его величество:
– Да Гриши Епишкина, зама вашего нового, ну так можно я с вами?
-- С чего решили вы начать возрождение страны?
-- С армии! Быстрее освоить опыт минувшей войны, улучшить подготовку войск. Старых солдат отпущу по домам, наберу молодых. Да, я утомил своих неприятелей войною, но я не хочу, чтобы они отдохнули от нее раньше моей обнищавшей Пруссии.
Ахрозов растерянно бегал глазами по Насте, и то, как он это делал, Денису совсем не понравилось.
-- Неужели вы снова хотите воевать?
-- Но другими средствами -- дипломатическими...
– Да, конечно, лети, – сказал Ахрозов.
Карета тащилась дальше. Взору открывались сгоревшие фольварки, заброшенные огороды, пожарища и виселицы, крапива и репейники, пашни были вытоптаны в кавалерийских атаках.
Король вытянул руку, показывая вдаль:
При посадке Денис как-то замешкался, и когда он влез в вертолет, оказалось, что места возле Насти уже заняты. Она сидела за самым первым столиком, у окна, рядом с ней сидел Гриша, напротив – Ахрозов и зам мэра. Им уже успели притащить откуда-то бутылку. Настя цедила из стаканчика пепси-колу, а Ахрозов заливался соловьем. Последний раз Денис видел Ахрозова в таком состоянии, когда пускали новую насосную станцию.
-- Смотрите, де Катт, такое нечасто можно увидеть: две вдовы тянут на себе плуг, а ими, как скотиной, понукает сирота мальчик. Я не могу этим несчастным вернуть мужей, павших во славу Пруссии, но я могу отдать им раненых лошадей кавалерии.
Экономный хозяин, Фридрих возами раздаривал по деревням картофель. Король ел его сам и заставлял есть других.
Настоящая охота начиналась километрах в ста к западу от Павлогорска, там, где безлесные ровные поля переходили в холмы, а дальше – в отроги Южного Урала, заросшие многовековыми пушистыми соснами.
-- Не морщитесь, -- говорил он гостям в Сан-Суси, -- в этом картофеле, вареном и жареном, я прозреваю великое будущее...
Он велел строить новые деревни, осушать болота, мостить дороги. \"Я знаю, -- писал король, -- что человек никогда не в силах псрсделать природу, но зато он всегда способен возделать под собой землю, чтобы прокормить себя и свою семью\".
Там, на берегу Туры, на земле Чешкинского охотхозяйства бывший директор ГОКа выстроил зимний бревенчатый домик с банькой и сараем для электрогенератора.
Министра Финка фон Финкенштейна он спросил:
-- А когда просыпается русская императрица?
Егерь Миша с женой уже хлопотали над пикником: на площадке подле баньки весело трещал костер, грубый деревянный стол стремительно уставляли снедью, привезенной с собой в вертолете: хрустящими малосольными огурчиками и капустой, слезящейся, с хрустальным срезом осетриной, нежно-розовой семгой и селедкой, укутанной бордовой свекольной шубой. Посередине стола оставили место для котлов с ухой и шурпой; спиртного принесли два ящика, и стол вскоре ощетинился бутылками, как дот – стволами.
-- Говорят, в пять утра.
-- Куда ей до меня! -- отмахнулся король. -- Я с четырех часов уже на ногах, и нет даже минуты свободной, чтобы сыграть на флейте. День начинаю с первыми петухами, как сельские бауэры...
Настроение Дениса испортилось еще в вертолете, и он не пошел на охоту, а стал стрелять по бутылкам, выставленным на ближайший пенек. Денис выпил бутылку пива и стрелял плохо.
Его навестил поникший банкир Гоцковский, который во время войны поставлял королю фальшивые \"ефимки\". Теперь, уличенный в преступлении, он должен был расплатиться с Россией за финансовый ущерб, нанесенный русской казне. Фридрих сказал:
-- В чем дело? Возьми и расплатись.
Вместе с ним стрелял начальник милиции города Черловска. Начальник милиции весил сто пятьдесят килограмм и охоту особенно не любил, а увязался за всеми, чтобы выпросить деньги на патрульные машины. Денис дал ему понять, что деньги на машины – это строго компетенция Ахрозова, и холдинг через голову своего директора такой бытовухой заниматься не будет.
-- Но я банкрот, -- разрыдался Гоцковский.
-- Какое совпадение -- я тоже!
-- Так что же нам делать?
Денис уже проигрывал начальнику двадцать очков, когда из леса выбежала красивая белая лайка. За ней вышли двое охотников с ружьями и подсумками. Когда они подошли ближе, Денис увидел, что это Афанасий Горный и какой-то павлогорский коммерсант. Следом за Горным топали два охранника.
-- Давись, а я посмотрю, -- отвечал король...
Он явился в кадетский корпус Берлина, где произнес речь, воодушевляя юных выпускников-офицеров:
Два месяца назад, когда Денис с Горным повстречались в аэропорту, криминальный коммерсант был вообще без охраны. Как и сам Денис. Три дня назад Извольский приказал Денису не ездить без машины сопровождения. Что ж. По мере роста конфликта всегда растет число вооруженных людей, которые в нем участвуют.
-- Дети мои! У нас больше нет противников, которые бы осмелились напасть на Пруссию, но зато нет и союзников, готовых защитить нас. Служите честно! Все помыслы -- для армии. А я, ваш старый Фриц, еще разок извернусь ужом, и верьте, что в Пруссии дела пойдут опять как по маслу... Я не бросаю слов на ветер.
Послом в Россию он направил графа Виктора Сольмса.
Денис промазал по очередной бутылке, с досадой кинул на траву «макаров», и пошел навстречу Горному.
-- Вы должны быть там любезны, -- наказал король. -- Сейчас не таковы наши дела, чтобы задирать нос. Но только не впутайте меня в войну из-за какого-нибудь жентильома Понятовского...
– Привет, Афанасий, – сказал Денис, останавливаясь в полуметре от коммерсанта и не протягивая ему руки, – как дела?
Сейчас его занимала Варшава! Аудиенции запросил русский посол, князь Владимир Долгорукий, и король выслушал его доклад.
-- Благодарю, -- кивнул он. -- Мне приятно знать намерения вашей государыни о делах польских. Я буду поддерживать лишь ту кандидатуру, какую наметит ваша мудрейшая государыня.
– Нормально, – ответил Горный, – вот, Мансура вчера навещал.
Долгорукий отписывал Екатерине: \"Как ваше императорское величество имеете партизанов [8] в Польше, так и он (король) имеет своих, которые, соединясь, могут и королевство все склонить\".
Пруссия начинала тайное сближение с Россией. Екатерина была терпима к личным своим недругам.
– Говорят, у тебя бизнес проверяют? Ювелирный?
-- Мои способности скромны, -- признавалась она, -- посему я вынуждена работать неустанно, как пчела. Панин же половину дня спит, потом ест и развлекается с фрейлинами, утруждая себя на полчаса в сутки. Но любое дело он проницает насквозь...
Финансы и политика, политика и финансы -- страшная кутерьма бумаг заваливала рабочий стол Екатерины.
Сеть ювелирных магазинов Горного «Росинка» была примечательна тем, что ни один грамм продававшегося в ней золота не был добыт законным путем. Все золото было извлечено из черновой меди на заводах Цоя, и партнером Горного по ювелирному бизнесу состоял непосредственно Бельский.
-- Никита Иваныч, слышала я, что в Турции с финансами тоже нет сладу. Что делает султан, коли ему деньги нужны?
-- Он отрубает голову своему визирю, затем конфискует его имущество -- деньги, считайте, в казне султана.
– Говорят, у вас с вагонами проблемы, – в тон ему ответил Горный.
-- А если они нужны его гвардии -- янычарам?
-- Янычары по совместительству служат и пожарными. Когда им нужны деньги, они подпаливают Константинополь со всех сторон, а при тушении пожара грабят все, что можно унести.
Он стоял совершенно прямо, как натовский генерал, поседевший на службе, и смотрел куда-то мимо Дениса. Камуфляж странно оттенял густые седые волосы и волевое лицо, из-за морщин походившее на скорлупу грецкого ореха.
-- С чего же сыты чиновники султана?
-- О! Для них существует налог \"на зубы\": население платит за то, что во время еды зубы султанских чиновников стираются.
Денис оглянулся и увидел Ахрозова с Гришей, выходивших из леса. Ахрозов тащил кабана, а на поясе Гриши висел небольшой фазанчик. За ними шла Настя и несла охотничий карабин. Волосы ее отсвечивали на солнце золотом, и с карабином она напоминала эльфа, одетого в камуфляж.
-- Забавно. А ведь вы мой... визирь! Но я султанша добрая и деньги стану изыскивать иными путями.
Наконец Петербург известился о смерти Августа III, -- при этом императрица подпрыгнула, как шаловливая девочка.
– Это кто? – спросил Горный.
-- И как я сейчас прыгаю, -- защебетала она, -- тако же в СанСуси скачет от радости король прусский...
Срочно был зван совет, на котором престарелый Бестужев-Рюмин горою встал за выборы короля из саксонской династии:
– Новый начальник службы безопасности.
-- Таково уж от Петра Великого заведено, чтобы в Польше крулем сидел немец, и нам тому остается следовать...
Екатерина прервала его словами:
– Нет, девчонка. Его девчонка?
-- Алексей Петрович, ария твоя исполнена по нотам-саксонским. Извещена я, что ведешь переписку тайную с Дрезденом! Кого бы ни избирать королем, но обязательно Пяста. На мое усмотрение, так пущай Адам Чарторыжский или... Станислав.
При имени Понятовского Григорий Орлов взбеленился:
Денис промолчал.
-- Лучше уж тогда литовского пана-кохана Радзивилла! Лучше уж гетман коронный Браницкий, но только не этого...
Сцена вышла крайне неприличной, и все поняли истоки ярости фаворита. Екатерина прекратила скандал -- с гневом:
– Ты смотри, чтобы не было как с Самариным, – посоветовал бизнесмен.
-- Здесь не амуры порхают, а история делается...
Денис недоуменно посмотрел на него.
Панин настаивал на сближении с Фридрихом:
-- Уже давно пора от союза со странами католического юга Европы обратиться к лютеранско-протестантскому северу!
Возникал новый вариант русской политики -- \"СЕВЕРНЫЙ АККОРД\", в котором священной Римской империи (Австрии) места не было, а главным козырем в этом альянсе должна стать Пруссия.
– У Самарина девушка была, Катя, – пояснил Горный, – он ее сюда на пикник взял. С Сергеем были две какие-то девки, а с Самарином была Катя.
-- Фридрих, -- утверждал Панин, -- вынужден искать союза с Россией или опять же с Францией, дабы вновь обрести свою прежнюю силу. Ежели мы сейчас отпугнем короля суровостью обращения, его всегда приголубят в Версале, а Версаль -- не забывайте! -- в Турции и Швеции воду мутит. Вену он тоже противу нас подзуживает. И наконец, -- заключил Панин, -- мы должны постоянно учитывать, что любое ослабление Пруссии моментально приводит к усилению Австрии, а для нашего кабинета это нежелательно...
Горный говорил, не смотря на Дениса. Он смотрел куда-то вдаль, в голубое небо, оперенное лепестками белых облаков.
Между тем корона польская от Августа III переходила к его сыну, Фридриху-Христиану Саксонскому, и Екатерина спросила:
-- А лежал ли в оспе этот молодой человек?
– Они напились, и Сережа попросил у Самарина Катю. Самарин сказал, что Катя в аренду не сдается. Тогда Самарина напоили, а Сережа Катю оприходовал на плотинке. Катя очень орала. Ты что, не знал?
Ей ответили, что еще не \"лежал\".
-- Ну, так ляжет... -- хмыкнула женщина.
– Нет, – сказал Денис.
Зимний дворец изнутри был еще бедновато-пуст, а галерею старых картин Екатерина раздарила Академии художеств. Уверясь, что с афериста Гоцковского деньгами ничего не получить, она согласилась \"погасить\" его долг картинами.
-- С поганой овцы хоть шерсти клок, -- сказала Екатерина и картинами из Берлина обвесила свои апартаменты, где принимала по вечерам друзей (комнаты же называла в шутку \"Эрмитажем\"). -Лиха беда -- начало, -- хвасталась она теперь первым Рембрандтом, первым Хальсом и первым Иордансом...
– Понимаю. Самарин решил тебе не рассказывать. Потому что не бывать ему б иначе в главментах.
Гетман намекнул, что сейчас умирает граф Брюль, ведавший при саксонских курфюрстах закупкою картин для Дрездена.
– Почему не бывать? – сухо спросил Денис.
-- Похлопочите заранее о покупке картин брюлевских, и будете иметь портреты Рубенса, пейзажи Брейгеля, наконец, и Тьеполо -чем плох? Ваше величество, покупайте -- не прогадаете!
– Потому что прикормленному менту, у которого такое сделали с девушкой, трудно доверять.
Не прошло и месяца, как Фридрих-Христиан умер.
– А ты откуда знаешь? – спросил Денис.