Готовлюсь принять заслуженное восхищение от остальных членов группы… Но оно не звучит. И даже суховатое одобрение не звучит… Некому озвучить – группы нет рядом с местом, где исчез Замок.

И в отдалении нет – убеждаюсь я спустя какое-то время, намотав в тумане энное число расширяющихся концентрических кругов. На мои крики никто не откликается… В качестве последнего средства стреляю в воздух из «Глока» – заодно надо проверить, не соврал ли Шляпник о патронах. Не соврал, осечки не происходит, – но и на этот сигнал никто не отзывается.

Я здесь один.

Глава 5. Поминки по Питеру Пэну

УПС-отели – совсем как «Хилтоны» в городах, оставшихся нормальными, – есть везде, в смысле, почти в каждой Зоне. Но в отличие от «Хилтонов» они не объединены в сеть под единым управлением, каждый возник сам по себе.

Просто людям, и сталкерам в их числе, свойственно мыслить шаблонно. Когда надо как-то назвать безопасное прибежище в Зоне, всегда найдется умник, считающий, что словосочетание «Отель «“У погибшего сталкера”» – то, что надо: свежо и оригинально, как здорово я придумал, правда, друзья? Друзья обрадованно кивают, и в очередной Зоне появляется очередной УПС.

Но как его ни обзови, УПС всегда и везде – место, где можно отдохнуть и выспаться, не опасаясь неприятных сюрпризов. Где можно пополнить припасы, в которых ощущается недостаток, оставив взамен то, что имеется в избытке. Где можно… не знаю, что еще можно, не квартировал, больно уж неприятная лично мне публика там встречается – мародеры и прочие вольные гробокопатели.

А вот Леденец не брезгует… Он вообще не любитель бить горшки, сжигать мосты, разрывать контакты, короче, принимать необратимые решения. Оттого и сейчас, на новой службе, поддерживает отношения с бывшими коллегами по мародерскому ремеслу.

Да и отец мой, Максим свет Кириллович, в УПС бывает. Ему без этого никак, зачастую только там можно раздобыть самую свежую информацию, необходимую для его сыщицких дел, – когда те же темы начнут обсуждать вне Зоны, в «Шанхайчике», «Борще с пампушками» или «Сметанке», новости успеют изрядно устареть.

Сейчас же роль сыщика Зоны поневоле исполнял я… По семейной, так сказать, традиции. Дело для старта сыскной карьеры подвернулось незаурядное, хоть Шерлоку Холмсу под стать: бесследное исчезновение группы людей и аномалов с Сенной площади.

Шанс, что они по своей воле покинули площадь, невелик. За остальных не поручусь, но отец бы дожидался меня до упора, хоть до утра. Не говоря уж о том, что спустя какой-то срок попытался бы сам проникнуть в Красный Замок…

Кстати, о сроках.

Мне представлялось, что провел я в Замке меньше часа. Наручные часы придерживались схожего мнения, но ошибались вместе с хозяином. Потому что смеркаться начало совсем недолгое время спустя после моего расставания со Шляпником и его выводком. А смеркается сейчас куда как поздно. Изрядная часть суток исчезла, как корова языком слизнула. Так что легенды не всегда врут…

Отец меня бы дождался… Значит, случилось нечто важное, что заставило его и остальных покинуть площадь… Но что?

Самый плохой вариант я не рассматривал… Даже в Зоне просто так, без причин, люди бесследно не исчезают. Можно кануть в ловушке, но здесь, на площади, нет никаких ловушек. Можно стать жертвой «черных сталкеров» или стаи диких мутантов, да кого угодно… Но по меньшей мере половина группы – люди опытные, привыкшие выживать в Зоне, и без боя не поддались бы… Однако никаких отзвуков боя в Замок не доносилось.

Шерлоку Холмсу в таких случаях всенепременно попадалась малозначительная с виду, но крайне важная улика, позволяющая восстановить цепь событий. Я же в ходе своих рысканий в тумане ничего не обнаружил. Вообще ничего, даже стреляной гильзы, над которой можно было бы подедуцировать…

Беда… Не получится из меня Холмс, увы… Туман вокруг не хуже знаменитого лондонского, но и только. Ни скрипки, ни верного доктора Ватсона, а жрать хочется, как собаке Баскервилей.

Свой рюкзак я оставил соратникам, входил в Замок налегке. И не нашел, вернувшись. В результате теперь остался с самым минимумом носимого имущества: два пистолета (причем в «чпокере» один-единственный заряд), «Джек-попрыгунчик», да кое-какие мелочи, лежавшие в карманах разгрузки, типа складного ножа, фонарика и индивидуального перевязочного пакета… И почему Питер Пэн не имеет обыкновения таскать в карманах пачку галет и банку тушенки? – недоумевал мой желудок, и я вполне разделял его недоумение.

Попытка заняться частным сыском провалилась. Надо решать, что делать дальше. Общая цель понятна: место и время встречи изменить нельзя. Что бы ни случилось с остальной группой, если уцелеет хотя бы отец, или Леденец, или Горгона – любой из них придет в назначенный срок к Апраксину двору. Приду и я, там и встретимся…

Но что делать до тех пор? Искать ночлег где-то поблизости? Или попробовать добраться до одного из убежищ, до ближайшего безопасного местечка Зоны?

Поразмыслив, я склонился ко второму решению. Ближе всего УПС-отель – на том берегу Фонтанки, название переулка я не помню, но визуально дорогу представляю. Не самое идеальное место, в отеле легко можно нарваться на постояльцев, общаться с которыми не захочется. Но выбирать не из чего, остальные подходящие точки слишком далеко.

А «У погибшего сталкера» наверняка найдется, чем перекусить. К тому же есть ненулевая вероятность, что там обнаружатся отец и остальные, если проблемы, заставившие их уйти с Сенной, миновали.

Решено – сделано. Я бодро двинулся к Фонтанке. Желудок урчал все сильнее и заставлял быстрее переставлять ноги. Ловушек на пути не было, но вскоре началась полоса изуродованного «оранжевым мхом» асфальта, и там пришлось сбавить темп. Фонарь я не включал до последней возможности, пользовался последними крохами естественного освещения.

Когда вышел к Семеновскому мосту, поневоле включил… Некогда этот мост считался автомобильным, а теперь даже пешеходу приходится его преодолевать с большой опаской.

В ходе катаклизма с мостом случилось неладное, словно чья-то исполинская ступня расплющила мост, притиснула его к Фонтанке. Особенно досталось среднему пролету, настила там практически не осталось, приходится идти по металлической несущей балке. Она широченная, играть в канатоходца нет нужды, только слишком уж близко теперь расположена к воде, до поверхности меньше метра.

А во́ды невской дельты – сплошная аква инкогнита, дно Марианской впадины и то лучше изучено. Мы слишком мало знаем о том, кого и что можно встретить в глубине, сущности же, оказывающиеся порой у берегов и у поверхности, оптимизму в этом вопросе не способствуют…

Короче, пересекать Фонтанку по Семеновскому мосту лучше днем. И под прикрытием нескольких бойцов, готовых ударить по воде свинцом и гранатами. Но что имеем, то имеем… Придется рискнуть. В конце концов, сколько я ни ходил тут днем и с подстраховкой, из воды даже захудалая мурена не высунулась.

И я пробираюсь по ржавой балке – аккуратно, перелезая через мешанину из обломков гранита и остатков кованой ограды моста. Подсвечиваю фонариком, убавив до минимума его мощность, потому что вывихнуть ногу здесь плевое дело.

В другой руке «Глок», скорее для собственного спокойствия, чем для реальной защиты, – от тех водяных тварей, что нам известны, это оружие не спасет. Гравитация – она и в Зоне гравитация: что живые твари, что псевдоживые в воде способны дорастать до куда больших размеров, чем на суше…

Каменные опоры моста сильно разрушены, многие гранитные блоки выпали, обнажив бетонную заливку. Вода обтекает неровные поверхности не бесшумно, с монотонным тихим журчанием. Мой слух напряжен до предела – не примешается ли к этим звукам какой-нибудь посторонний всплеск… Лишь только уши способны предупредить о готовящемся нападении, в нескольких шагах уже ни зги не видно, а тепловизор канул вместе с рюкзаком и прочим имуществом.

И я слышу…

Нет, показалось…

Нет, точно слышу, как что-то всплеснуло правее, – там находится такая же несущая балка, она повреждена сильнее и наклонно уходит в воду. Снова всплеснуло, столь же негромко.

Всматриваюсь туда, подсвечивая фонарем, – и ничего не могу разглядеть. Может, что-то мелкое и не опасное? Какая-нибудь мутировавшая корюшка-плотвичка? Или трансмутировавшая?

Подозрительных всплесков больше не слышно. Плескавшее нечто уплыло по своим мутантско-рыбным делам? Стоять на месте и тупо пялиться в темноту представляется не самой удачной затеей. Но и продолжать путь, повернувшись спиной к непонятному, не вдохновляет.

– Покажись, рыбонька… – негромко прошу я. – Хвостик хоть высунь, а?

Глупо обращаться с такими просьбами непонятно к чему. Еще глупее ждать ответа. И когда он таки раздается, я от неожиданности чуть не плюхаюсь в воду.

– Пэн? Это ты, Пэн?

Не знаю уж, как я удержался и не пальнул на звук… С большим трудом удержался, потому что голос абсолютно не людской. Не способны человеческие глотка, гортань и прочие для речи предназначенные органы выдавать этакие звуки. Если испорченная кофемолка каким-то чудом научится артикулировать свое дребезжание, получится нечто похожее.

Но я не стреляю… Возможно, общение со Шляпником и его чадами резко повысило порог моей толерантности. Или же я – смутно, без уверенности – припомнил, от кого слышал подобные звуки.

– У тебя есть еда, Пэн? Стрелять не будешь? – задает обладатель милого голоска сразу два вопроса.

Я с трудом разлепляю губы и отвечаю лишь на один:

– Стрелять не буду… Ни в коем случае.

* * *

Мы сидим у Фонтанки, но все-таки поодаль от воды, на всякий случай. К реке здесь спускается каменная лестница, мы устроились на ее верхних ступенях. «Мы» – это ваш покорный слуга Питер Пэн, а рядом с ним беглец из Вивария, двоякодышащий мутант по прозвищу Драку́ла.

Когда он говорит, видны все многочисленные ряды зубов в его выдающихся челюстях (во всех смыслах выдающихся, чуть не на полметра торчащих вперед). Глоточные зубы не видны, но не позволяют о себе забыть, ритмично движутся, натягивают чешуйчатую кожу шеи…

Дракула мокр. Он несчастен. И он очень, очень голоден… Последнее обстоятельство меня несколько смущает. Потому что организм Дракулы требует мяса, и в больших количествах. Так что плиткой шоколада или галетой, заваляйся они вдруг в моих карманах, я бы не отделался. Мясо! Причем желательно свежее, парное, хотя по беде, заморить червячка, сошла бы и тушенка.

Но единственное мясо в ближайшей округе – то, что на моих костях. И это обстоятельство, повторюсь, меня слегка смущает. Оттого я сижу в некотором отдалении, а «Глок» по-прежнему держу в руке, словно бы позабыв убрать в кобуру. Хотя понимаю, что, даже схлопотав в упор пулю или две, Дракула все равно успеет отхватить пару килограммов моих мышц и даже успеет отправить в желудок, превратив глоточными зубами в мелкий фарш. Мне будет очень не хватать этих килограммов.

Но пока в его лишенной волос чешуйчатой голове предохранители еще держатся. Не знаю, надолго ли их хватит.

– У тебя есть мясо, Пэн? – тоскливо спрашивает человек-акула.

Уже в шестой или седьмой раз спрашивает… Предыдущие отрицательные ответы успел позабыть. Или же считает, что я шучу, прикалываюсь, а сам прячу за спиной аппетитную баранью тушу. Поди пойми психологию оголодавшего до предела мутанта…

Отфильтровываю все вопросы про мясо (то есть процентов семьдесят из произнесенного Дракулой), отжимаю жалобы на голодные рези в желудке, и из сухого остатка постепенно складывается одиссея беглеца. Она же робинзонада и сталкериада.

Свобода, конечно, штука заманчивая. И в Виварий Дракула возвращаться не планирует. Но очень уж кушать хочется… Он пытался было вернуться к привычному образу жизни, но ничего съедобного в здешних водах не обнаружил. Ни рыб, ни водоплавающих птиц. О купальщиках тактично умолчим – кто ж здесь по доброй воле сподобится купаться? К тому же зоопсихологи и гипнологи Вивария потрудились на славу, вбивая в чешуйчатую башку установку: человечину есть нельзя.

Кое-что отдаленно похожее на еду попадается, и он даже схарчил одно существо, но желудок тут же вывернулся наизнанку, вот и весь прибыток. А другая тварь, крупная, пыталась сожрать его, но Дракула оказался шустрее. (Судя по описанию, то была встреча с муреной, вернее, с псевдомуреной, ничего общего, кроме названия, не имеющей с одноименной рыбой.)

Всем известно, что в Зоне идут вразнос физические законы, особенно те, что касаются электродинамики и классической механики. Но и с биологическими происходит то же самое. Классическое правило: «если ты съедобен для кого-то – он съедобен для тебя» не срабатывает. Точнее, срабатывает в одну сторону: мы-то как раз съедобны… Но с тем же успехом небелковая квазижизнь получает энергию, расщепляя полимеры, изомеры и себе подобных. Иначе никак здешний зоопарк не прокормился бы забредающими сталкерами… И даже трансмутантами, сохранившими белковую структуру, не прокормился бы.

Возвращаясь к одиссее-робинзонаде-сталкериаде Дракулы: покинуть Зону он пытался. По воде, разумеется. Подался вверх по течению Невы. В обратную сторону ему никак, мутные и застойные воды Маркизовой лужи для его жабр – как для человеческих легких сильно задымленное помещение, начинает задыхаться… Поплыл, но дальше Вантового моста пробраться не сумел (названий этих Дракула не знал, но я сообразил, не бином Ньютона). Даже до моста – не сумел.

Словарный запас у мутанта невелик, и случившиеся там с Дракулой неприятности описаны смутно, но я без того знаю: под мостом Неву перекрывает заграждение, а воду постоянно прошивают мощные разряды. И хищная нежить (к счастью для жителей приневских и приладожских городков и поселков) не плывет вверх по течению, а нормальная рыба (к несчастью для Дракулы) не скатывается по реке вниз, к городу.

В общем, он поневоле вернулся, зря потратив силы на путешествие… И сейчас его, Дракулу, крайне интересует один-единственный вопрос: есть ли у меня мясо?

Надо что-то придумать, но ничего не придумывается. Не отстанет ведь и сообразит в конце концов, что мясо у меня есть. И какое мясо, сообразит тоже. И все установки зоопсихологов полетят к чертям…

Проще всего направить мутанта к ближайшей известной мне «дырке» в Периметре – если ему повезет, то просочится наружу, станет легендой-страшилкой какого-нибудь озера в обжитых местах… Но простые пути не для нас. Главный орган дыхания Дракулы – жабры, а легкие у него слабые, атрофированные, – чтобы посидеть на берегу и поболтать с Питером Пэном, годятся, однако долгую сухопутную дорогу не выдержат…

И я объясняю другой путь, водный и кружной: как попасть из Фонтанки в Неву – через Мойку и Зимнюю канавку, и где из Невы выбраться, и куда двинуться, и где искать.

– Там лежит мясо, Дракула. Много, тебе хватит.

Оно там, конечно, не первой свежести, валяется больше суток… Но бактерии в Зоне постигла та же участь, что и более крупную флору с фауной, – и продукты очень долго не портятся, а трупы чаще всего мумифицируются.

Меня не слишком заботит вопрос: действительно ли подкрепится Дракула лейтенантом Вострецовым или вбитые в голову установки заставят его сдохнуть от голода рядом с вожделенным мясом. Чем смог помог, главное, что мою задницу и его кусательно-глотательный агрегат теперь будет разделять безопасное расстояние.

– Спасибо, Пэн. Я не забуду, Пэн, – скрежещет существо и поднимается, шагает к воде.

– Считай, что за тобой должок, – говорю равнодушно.

– Я не забуду, – повторяет Дракула. – Я здесь нашел нору (он кивает на мост), в ней можно спать, не съедят. Если вечером или ночью постучишь по железу, я приплыву. И отдам долг.

Отдай, отдай… только не мясом желательно.

Дракула ныряет почти без всплеска, а я поднимаюсь и шагаю к отелю «У погибшего сталкера».

* * *

УПС – отель самообслуживания: портье, коридорные и смазливые горничные штатным расписанием не предусмотрены. Швейцар у входа – тоже. Но сегодня его роль исполняет Лена, подруга Андрея.

Плоховато исполняет – заметила мое приближение слишком поздно. Однако все же заметила и вскинула АК, но затем вместо сакраментального «Кто идет?» вскрикнула:

– Петя?! Живой?!

И зачем-то оказалась у меня на груди, обхватив мою шею руками. Ее твердые грудки ощущались сквозь все слои ткани, и не скажу, что ощущение было неприятным.

Что за взрыв эмоций? Даже не подозревал, что я ей так дорог. Но вспомнил про вторую часть гонорара за наш поход, пока не выплаченную, про мое обещание пошуровать в базах данных «беспеки»… Все понял и успокоился.

– Живее всех живых, – подтвердил я, легонько отстраняя Лену. – Вы-то все целы?

– Целы, целы… Зато тебя, считай, похоронили…

– Значит, сто лет еще проживу… Но с чего хоронили-то? Задержался маленько, с кем не случается…

И тут выяснилось любопытное. Оказывается, Красный Замок не торчал все время моего визита на виду столпившейся у моста группы. Даже четверти часа не простоял: стал расплывчатым, полупрозрачным и исчез. Они ждали долго, всем легендам вопреки надеялись на мое возвращение. Но потом ушли еще засветло, и даже отец перестал настаивать на ночевке там же, на Сенной. Потому что случилось второе ЧП: обморок у Жужи. Да не простой, девчонка впала в кому или нечто похожее, и никакими способами привести ее в сознание не удавалось.

Леденец предложил отправиться к «Погибшему сталкеру» – даже если не посчастливится пересечься с кем-то, более сведущим в медицине, выбор медикаментов там богаче, чем в наших походных аптечках.

Никто не возразил. Даже отец. Понятно почему: без Жужи, находящейся в дееспособном состоянии, блеф при обмене с Плащом имел слишком мало шансов на успех. Из двух поганых вариантов – потерять только сына или сына и внучек разом – мой старик выбрал первый. Вполне логично… Но слегка обидно.

– В отеле есть еще постояльцы? – поинтересовался я.

– Никого, мы здесь одни…

– Остальные уже спят?

– Нет, сидят, тебя поминают… Я вот Леденца только что подменила на входе, он слова о тебе хотел сказать. Ты иди обрадуй их скорее.

Еще чего… Обрадую чуть позже – постояв за дверями, послушав. Когда еще такой шанс выпадет? Разве что когда и вправду откинусь, да и то если принять на веру теорию о бессмертии души.

– Пошел радовать. Только ты не вздумай им крикнуть отсюда, не порти сюрприз.

Тихо-тихо я поднялся по лестнице – не топнул, «берцами» не скрипнул. За дверями горел свет. Раздавались голоса. Медленно, по миллиметру, дверь поползла, поддаваясь моему аккуратному нажиму. Вскоре я мог не только слышать, но и видеть присутствовавших. Не всех, правда, но шире дверь не открыть, не выдав себя.

Говорил Леденец, начало фразы я не успел услышать:

– …не возвращаются, но, с другой-то стороны, мертвыми их тоже никто никогда не видел. Может, все живы… но где-то не здесь. Там… или там…

Наверняка эти слова сопровождались какими-то жестами, но сидел Леденец вне поля зрения, и я их не увидел.

– Не утешай, Миша… Давай лучше выпьем за упокой души. Знаю, он не казался со стороны идеальным сыном, да и не со стороны тоже… Но другого у меня не было и уже не будет. Пусть, где он ни есть сейчас, ему будет хорошо. А нам с тобой, Наташенька, вдвоем теперь придется девочек на крыло поднимать. Надеюсь, что придется… очень надеюсь.

М-да, помянул… Я и сам понимаю, что далек от идеала. Но уж на поминках-то можно и польстить усопшему немного.

Леденец показался наконец на глаза. Не весь, частично: рукав и пальцы, сжимавшие бутылку. Ее я признал сразу: несколько таких пластиковых бутылей со спиртом хранились у отца в схроне, где мы экипировались перед походом. Но что-то я не видел, чтобы он хоть одну загружал в рюкзак, когда мы собирались, не то бы воспротивился… Наверное, старый конспиратор вспомнил свои трюки тех времен, когда была жива мать.

Спирт лился в одноразовые стаканчики. Андрей попросил, еще раз подтвердив свой имидж слабака и хлюпика:

– Мне немножечко, я разведу.

– Скажешь что-нибудь, Андрюша? – спросил отец. – По традиции полагается под каждые слова свою рюмку, но у нас случай особый. Завтра свежая голова нужна.

– А вы, мужчины, на закуску налегайте, не стесняйтесь, – влезла с непрошеным советом Горгона. – Вон тушенка еще нетронутая стоит. И морепродукты.

Ишь как распоряжается… За весь поход десятка фраз не произнесла, а сейчас воспряла, вдовушка.

Раздалось легкое «пс-с-с» открываемых банок, а в унисон ему «э-эх» вздыхающего отца.

– Петя их так любил, – произнес он сокрушенно. – Я взял с собой, хотел сделать ему сюрприз… И вот как получилось – съедим на его поминках… э-эх…

Я стоял, оцепенев, не в силах поверить своим ушам и своему счастью. Так вот о чем Горгона через губу процедила: морепродукты, дескать… Нет, не может быть… Припал к щелке и убедился: может, еще как может…

На столе стояли ОНИ.

Божественный аромат подтверждал, что Питер Пэн не стал жертвой зрительной галлюцинации. А если все-таки стал, то она, злодейка, напала на свою жертву в составе преступной группы, вместе с галлюцинацией обонятельной…

Нет, какие, к черту, глюки…

Самые реальные «Мидии со специями»!!!

Их едят не все… Продукт, что называется, на любителя. Я – любитель, я обожаю эти консервы. И обожал их всегда, с самого детства. Распиаренные сверх всякой меры устрицы – закусь для парвеню и нуворишей; мидии – утеха для истинных аристократов вроде меня.

Увы, благородные двустворчатые моллюски исключены из рациона сотрудников Вивария. Безусловно исключены. Вы не найдете их ни в меню столовой, ни в сталкерских полевых пайках. Мидии раз и навсегда запрещены приказом Эйнштейна, как не кошерные, не халяльные, не вегетарианские… как скоромные в пост… и как смертельно опасные для желудков и кишечников атеистов.

На самом деле Эйнштейн плевать хотел на кашрут. И плюет. Шкурками от свиных шкварок. Просто однажды он так траванулся мидиями, что три дня руководил филиалом в челночном режиме. Нет, нет, курсировал не между офисом и Виварием – между кабинетом и санузлом…

Так ведь и это не все… Горгона мидиями не травилась. Не могла отравиться, поскольку в рот их не брала. Не любила… чтоб не сказать больше. А то, что она не любила, ее домочадцам любить тоже не рекомендовалось… Не запрещалось, что вы… Но… Категорически не рекомендовалось. Все, жившие с горгонами, поймут.

В бывшем нашем доме мидий было днем с огнем не найти. И со служебно-розыскной собакой. Даже Нос Безумного Шляпника их бы там не унюхал…

В результате мои свидания с любимым продуктом происходили урывками, тайком, в неподходящей обстановке. В машине, припаркованной в укромном месте на въезде в Надино. Во время служебных командировок – в ресторанах и номерах гостиниц и мотелей. И даже в том уединенном месте бывшего нашего дома, где продукты принято не кушать, а наоборот… ну, вы поняли.

Сарказм судьбы, блин… Чтобы узреть любимый больше жизни продукт, открыто стоящий на столе, пришлось умереть.

Мой взгляд вперился в банку.

Потянется к ней кто-нибудь вилкой – немедленно воскресну!

Пока никто не тянулся. Нас мало, прискорбно мало, аристократов духа и желудка.

Тем временем слово взял Андрей. Заговорил он под негромкий аккомпанемент, как раз зашипели банки с саморазогревающейся тушенкой.

– Я мало знал Петра… Соседом он, конечно, был тоже не идеальным. Сначала было просто страшно. Жить с ним рядом… Ну, как рядом с гранатой с выдернутой чекой. Нет, не то сказал… Он был как граната с проржавевшей чекой – не знаешь, когда рванет. Потом привык как-то. Пусть ему земля будет пухом.

– У нас иначе говорят: ему сейчас все будет как Рай, свой Ад он прошел в Зоне, – внес поправку Леденец. – А то ведь после ловушек, сами знаете, порой нечего в землю-то опустить, как положено… Вздрогнули?

Они выпили. Божественный аромат мидий вкупе с запахом разогревшейся тушенки просачивался за дверь, и я понял, что мне пора менять свой статус: из мертвых обратно в живые. Иначе все равно выдаст громкое урчание голодного желудка.

Хотя, если честно, желудок я бы как-нибудь смирил. Но совершенно расхотелось услышать, что скажет про меня Горгона.

Входить через дверь – значит испортить весь сюрприз, по меньшей мере двое из пятерых схватятся сначала за стволы, а уж потом поймут, кто пришел.

И блистательный Питер Пэн явился на редкость эффектно – возник из ниоткуда посреди комнаты с «Джеком-попрыгунчиком» в руках.

До чего ж приятно было смотреть на их лица в мягком свете керосиновой лампы…

– Мидий, как я понял, никто не хочет? Ну, тогда двигайте банку на этот край, где свободный стул… Ну что уставились?! Мертвые сталкеры все попадают в Рай, и я получил там отпуск за хорошее поведение, только и всего. Да улыбнитесь же, вас снимает скрытая камера!

* * *

Отель не квартировал в какой-нибудь бывшей гостинице. Расположился в обычной многокомнатной квартире. В действительно многокомнатной, в классической старопитерской коммуналке, не так уж много их осталось к моменту Прорыва.

Здесь даже имелся работающий душ, представляете?

Жаль, к водопроводу он не был подключен. Да и подключение мало что изменило бы, воды в трубах давным-давно нет. Поэтому система функционировала просто: приносишь с собой канистру воды, выливаешь в бачок под потолком, активизируешь нагревающий химпатрон и, когда вода подогреется, моешься под экономной тоненькой струйкой. А если не рассчитаешь – заканчивать процесс приходится гигиеническими салфетками.

Я все рассчитал правильно… Вывалился из душа, надеясь поговорить с отцом. Но тот меня не дождался, отправился спать.

Лена уже дежурила неподалеку со своей канистрой и тут же оккупировала душевую. Ни Горгоны, ни Андрея не было видно… В общей комнате, исполнявшей роль гостиничного холла, сидел на диванчике Леденец и что-то увлеченно строчил в блокноте, не знаю уж что. Может, влюбился и сочиняет стихи? Для кого, интересно?

Я зашел к Жуже посмотреть, не случились ли какие изменения к лучшему за минувшие два часа.

Случились… Очнулась девочка, когда безутешные друзья и родственники лакали спирт за помин души Питера Пэна, но была тогда очень слаба, даже говорить не смогла… Или не захотела, такое с Жужей случается.

Сейчас она выглядела получше и заговорила со мной сама, первой. Голос звучал еле слышно, и я усомнился, что завтра она сможет идти, не говоря уж об участии в схватке с Плащом. Решил, что если потребуется, то хоть на руках снесу ее к «чертовой рампе» или куда она скажет, но на ноги и в строй поставлю. Однако интересно, что ее так подкосило…

– Пэн, – тихонько произнесла Жужа. – Хорошо, что ты пришел…

– Обещал же, что вернусь. Я всегда делаю, что обещаю.

– Мой папа отпустил меня… – Прозвучали эти слова не вопросом, скорее утверждением.

– Да. Видишь ли, он…

Я замялся, не зная, как помягче рассказать ей о самоубийстве «родителя». Врать, что тот жив-здоров, не стоило. Подозреваю, что Жужа как-то следила за схваткой, недаром же ее вопль прозвучал у меня в голове в самый критический момент. Хотя могла и не следить, просто чувствовала эмоции Шляпника.

Врать не пришлось. Говорить правду – тоже.

– Я знаю, – сказала Жужа тихо и грустно, – он ушел из дома… Наверное, навсегда… Он забрал у меня все силы, и я чуть не умерла. Но теперь все будет хорошо…

Помолчав, она попросила:

– Ты лучше расскажи про наш новый дом, Пэн. Дом, где мы будем жить… Какой он будет красивый, самый лучший дом на земле…

Не хотел, не собирался, но все-таки пришлось врать… Надеюсь, во благо.

Глава 6. Штопор как фигура высшего пилотажа

Когда я вернулся в холл, Леденец был все еще там, но с писаниной своей покончил… Сидел, задумчиво курил. Я пристроился рядом, достав сигариллу. Диванчик жалобно скрипнул.

– О чем кручинишься, детинушка? – спросил я. – Иди-ка спать, завтра ранний подъем.

– Да вот все «колодец» из головы не выходит… И мертвецы эти расплющенные.

– Плюнь и забудь. Ну, появилась новая пакость в Зоне, не она первая, не она последняя… Пробником эта дрянь на счет раз определяется.

– Да я о другом… – Леденец досадливо махнул рукой. – Может, и не пакость вовсе? Может, полезная штука? Прикинь: что, если с парашютом в «колодец» сигануть? Или с десантным дельтом? Окажешься в небе, в паре километров в стороне, и можно в самое недоступное место спланировать, если, конечно…

Он не договорил.

Трах!!!

Диванчик был старинный, уцелевший с тех времен, когда на таких предметах меблировки лишь сидели, а не раскладывали их на ночь для сна. Гнутые ножки, резные подлокотники антикварного вида… Теперь подлокотник остался один. Второй сломался от удара моего кулака. Ладно хоть на ресепшене поутру не вычтут за поломку…

Одна из дверей приоткрылась, высунулся заспанный Андрей. Заморгал на свету, ничего не понял.

– Вы тут потише, что ли… Следующая вахта моя, дайте поспать немного!

Высказал свое «фе» и исчез.

Леденец пялился на меня, как на психа. Как на опасного психа…

– Пэн, ты это… не реагируй так уж нервно… Ну не понравилась идея, так я ж тебя не гоню ее испытывать…

Я молчал. Не хотелось рассказывать, как протупил, как промедлил с выстрелом, уверенный, что никуда Шляпнику не уйти… А он ушел. Целым и невредимым. И чует сердце, что наши дорожки еще пересекутся.

Дело в том, что после слов Леденца я неожиданно сообразил, что за цилиндрический ярко-оранжевый предмет появился у Безумного Шляпника в конце разговора. Портативный парашют! Видел ведь такие, не военные и не спортивные… Точнее, используемые для особого спорта, для бейсджампинга: купол парашюта вытягивает не сопротивление воздушного потока, как обычно, его мгновенно выбрасывает взрыв пиропатрона, и подобные системы способны обеспечить спуск со сверхмалых высот.

Теперь финал моего визита в Красный Замок я увидел совсем с другого ракурса… Шляпник ведь ничего не скрыл, открытым текстом сказал, что его новые Глаза способны заглянуть в будущее! А я, идиот, протормозил, не поверил, счел за хвастовство…

А Глаза заглянули-таки хотя бы на полчаса вперед, но этого хватило… То-то забились в истерике, высмотрев там свою крайне мучительную смерть.

И Шляпник знал, что произойдет, и спокойно подготовил свой уход. Пожалуй, он даже спровоцировал меня начать бойню пораньше – как-то диссонировал его вопль про «жареную сталкерятину» с остальным разговором…

Леденца информировать обо всем этом незачем. И я быстренько сменил тему: заговорил о том, что Андрея назначать в караул опасно, если, конечно, желаем проснуться целыми и невредимыми. Да и подругу его опасно, хоть и смотрелась она на маршруте на порядок лучше благоверного.

Леденец успокоил: все под контролем, можно вообще всем спать, без караульных, но молодым о том знать ни к чему, пусть к дисциплине приучаются. УПС, дескать, оборудован системами безопасности, и он, Леденец, после поминок их активировал, когда стало ясно: новые постояльцы в отель уже сегодня не пожалуют.

– Ерунда, – сказал я. – Нет тут никаких систем. Я бы их почувствовал. Или ты мне лапшу вешаешь, или тебе самому кто-то мозги задурил.

– А ты выйди во двор, прогуляйся, – невозмутимо посоветовал Леденец. – Только записочку оставь, уходя: никого, мол, не вините, по своей тупости я в капкан попал или на мине подорвался…

Ну да… Обнаружить какую-нибудь дурацкую гранату с натяжкой все мои способности технокинетика не помогут. «Химик», пожалуй, на легчайший аромат взрывчатки отреагирует, но и он влетит в какую-нибудь простейшую механическую ловушку.

Но к чему вся эта архаика, если хватает вполне современных электронных штучек – недорогих, доступных и к воздействию Зоны практически не чувствительных?

– И что тут еще, кроме мин и капканов? – спросил я неприязненно.

– Зачем тебе знать? Ты, Пэн, здесь не просто гость… Ты гость-чужак. Утром я все деактивирую, уйдем спокойно. А чужие секреты я тебе выдавать не буду.

– То есть все здешние ловушки придуманы против аномалов? – уточнил я еще неприязненнее.

– Не льсти себе и своей братии… У нормальных людей тоже всякая хитрая аппаратура имеется, которая охранные системы за версту видит, и обманывать их умеет, и отключать дистанционно. Сталкерам, знаешь ли, с силовиками тягаться в оснащенности трудно. А дедовские методы, временем проверенные, – самое то.

Неприятный какой-то разговор получился… И Леденец нравился мне все меньше и меньше. Похоже, окончательно протухли наши отношения, когда-то не то чтобы дружеские – кто он и кто я? – но ровные, рабочие, даже доброжелательные…

– Ну-ну, – сказал я, решив оставить последнее слово за собой, – мечтать не вредно… Если за эту берлогу возьмутся всерьез, ни дедовские штучки не спасут, ни прадедовские. Ладно, я – спать. И ты не засиживайся.

Но нет, не тут-то было… Вечер неприятных разговоров еще не завершился.

– Подожди… Вот, возьми, – протянул Леденец предмет, с лету мной не опознанный.

– Что это? И зачем оно мне?

– Передай в ЦАЯ. Я им первый вариант, покороче, по электронке отправил. Но боюсь, что канет в бюрократическом болоте. Не дойдет до того, кому стоило бы прочитать… А ты в нужный кабинет занести сможешь, минуя всяких мелких сошек.

Я присмотрелся к предмету в своей руке. Точно, тот самый блокнот, в котором якобы влюбленный сталкер якобы кропал стишки. Теперь блокнот обтянут полупрозрачной защитной пленкой, термостойкой и водонепроницаемой. Оттого и не был узнан сразу.

– Восхищаюсь я тобой, Леденец… В первый раз вижу человека, который стучит так беззастенчиво, открыто, да еще с невинным чистым взором просит о помощи объект своего стука… Ты уникум, Леденец, как есть уникум, куда до тебя всем аномалам, вместе взятым.

– Я не уникум, – произносит Леденец очень нехорошим тоном. – Уникум у нас ты, Пэн. А еще ты редкостный мудак.

И он пытается выдернуть у меня блокнот, но я не отдаю. Спрашиваю ласково:

– Спорим, я сильнее?

Он знает, кто тут сильнее. Смотрит волком, но физические методы применить больше не пытается.

– Объясняй, – говорю я. – И очень убедительно объясняй… Потому что я не люблю стука… Ну, вот прямо на физиологическом уровне ненавижу этот звук. И злюсь, когда стукачом оказывается кто-то из знакомых. А разозлившись, я становлюсь неприятным в общении. Крайне неприятным…

Это он знает тоже. И делает маленький шажок назад, но моя длинная лапа дотягивается до его плеча, силком усаживает сталкера обратно на диван. Он, деваться некуда, начинает объяснять. Поначалу цедит фразы неохотно, голос звучит неприязненно, взгляд колючий… Но постепенно входит в раж, увлекается приводимыми выкладками. Сам себя гипнотизирует своими песнями, как тетерев на току, – подходи и бери голыми руками, что тетерева, что Леденца.

Выясняется странное и удивительное. И одновременно – гомерически смешное.

Леденец, оказывается, вообразил себя ученым. Не то чтобы Эйнштейном (настоящим или нашим), но неким «народным академиком» – от станка, от пашни, от пивного ларька. Вроде небезызвестного «профессора» Черного.

Нет, случается, конечно, что открытия, и немаловажные, делают люди, учеными степенями не отягощенные. Вообще от наук далекие. Например, надувные резиновые колеса, без которых нашу жизнь не представить, изобрел самый заурядный садовник: поливал из резинового шланга свой сад, а рядом катались на велосипедах мальчишки по мощенной камнем дороге. Стук колес, напоминавших тележные, несказанно садовника раздражал, – вот и придумал, как от него избавиться, спасибо ему большое.

Но у Леденца-то замах покруче. Он придумал – ни много ни мало – как избавить многострадальную планету от Зон. От всех. Навсегда. Тут уж благодарное человечество одной лишь Нобелевкой не отделается, полагаю…

Краткая суть идеи: новая рукотворная Зона (называемая нами Лоскутом) уничтожает на территории, что накрыла, Зону прежнюю. Или вытесняет, или подавляет, не в терминах дело. Потом, когда Лоскут «схлопывается», его бывшая территория свободна от любых аномальных проявлений – нет там Зоны никакой, ни старой, ни новой. Потом, со временем, прежняя Зона регенерирует, затягивает «прореху», причем наступление всей аномальщины идет с краев к центру Лоскута.

Это известные факты. А новаторская суть идеи вот в чем: Лоскут должен быть большим. Должен накрыть прежнюю Зону всю. Целиком. Без остатка. И когда он «схлопнется», регенерироваться той уже не удастся… Получайте зачищенную территорию, восстанавливайте, рекультивируйте… И этим способом надлежит ликвидировать все Зоны до последней.

Практический вывод из гениальной теории вот какой: человека, известного нам как Плащ, убивать категорически нельзя. Даже обижать не рекомендуется. Он, Плащ, научился либо самостоятельно создавать Лоскуты, либо как-то использовать и направлять имевший место феномен… И эти знания и умения надо от Плаща получить. Не важно как, но получить. Заплатить ему миллиарды или же пытать раскаленным железом – способ значения не имеет. Но убивать нельзя. Точка. Обсуждению не подлежит.

Хорошо все-таки быть неучем!

Ибо человек, знакомый с Общей теорией Посещения и с научными доктринами рангом поменьше, проистекающими из нее, никогда такой веселый и занимательный бред не выдумает…

А так хоть посмеяться есть над чем.

* * *

Потом, годы спустя, я буду часто вспоминать тот давний разговор с Леденцом в холле «У погибшего сталкера».

Я буду приходить вечерами с работы домой, привычно и машинально целовать Илону, плюхаться на диван против визора в ожидании ужина (готовит супруга не очень, но со временем я привыкну). И к новой работе привыкну, она не сложная, но гнусная, отравляющая душу даже не ядом – вливаемым по капле жидким дерьмом.

Тестировать охранные системы банкоматов – можно ли придумать занятие, более унизительное для бывшего Питера Пэна?

Увы, с исчезновением Зон стали исчезать и способности аномалов… Не сразу исчезают, не одномоментно, постепенно иссыхают, словно озеро в жаркой пустыне, лишившееся притока свежей воды. Моей оставшейся мутной лужицы хватает на тестирование поганых банкоматов, не более того.

Я буду плюхаться на диван, тянуться к пульту – представьте, даже визор не включить без него! – поначалу этот факт безумно раздражал и унижал, но со временем привыкаешь ко всему.

Выбрать канал для просмотра нелегко. Всюду Зоны, Зоны, Зоны… В смысле, бывшие Зоны. То, что теперь вместо Зон.

В новостях – сводки с переднего края битвы за рекультивацию и реконструкцию. В серьезных аналитических программах высоколобые в тысячный раз пережевывают жвачку на тему «Что ЭТО, собственно, было?». В ток-шоу муссируют тот же вопрос, но в варианте-лайт, для публики, лишними извилинами не отягощенной, зато жаждущей сенсаций из рассекреченных архивов.

В игровом кино и сериалах – засилье сталкеров. Они геройствуют в сталкерских боевиках, влюбляются и страдают в сталкерских мелодрамах, феерично юморят в сталкерских комедиях, проваливаются в прошлое в сталкерских… забыл, как именуют этот дебильный поджанр, не важно… И спасают, спасают, спасают, спасают мир. От всех и от всего.

Всерьез воспринимать эти поделки невозможно. Ни слова правды. И ни кадра… Иногда хочется пойти на студию консультантом, но… Оставшихся без заработка бывших сталкеров много, теплых мест в кино- и ТВ-бизнесе мало, и счастливцы, их заполучившие, загрызут чужака, но к кормушке не подпустят.

Смотреть нечего… Лишь шоу «Блюм Систерс» достойно внимания. Под таким псевдонимом выступают теперь близняшки, они с детства мечтали стать фокусницами, иллюзионистками, радовать чудесами рукоплещущую публику… Мечта сбылась, хотя, конечно, и в их «чудесах» все большую и большую роль играет искусно замаскированная аппаратура…

Не найдя «Сестричек Блюм», я буду выключать визор и пялиться пустым взглядом в пустой экран.

Тошно…

Я буду сидеть и с тоской вспоминать те времена, когда Зоны были Зонами, а Петр Панов – Питером Пэном.

Смертельные опасности, безмерная усталость, гибель друзей и даже родных… Кто бы поверил, что о тех временах можно будет вспоминать с ностальгическим сожалением? Можно, еще как можно…

Еще я буду вспоминать – чаще, чем все прочее, – давний разговор с Леденцом в холле отеля «У погибшего сталкера». Буду жалеть, горько жалеть, что сразу, после первых же фраз, не пристрелил поганца и не сжег его проклятый блокнот…

* * *

Такая вот антиутопия пронеслась стремительной вереницей картинок в моем мозгу, когда я решил в порядке бреда представить: что будет, если идиотская затея Леденца сработает?

Но с идиотом-затейником делиться своими размышлениями не стал. Вместо того очень мягко, как и надлежит общаться с психопатами, поинтересовался: стоит ли прыгать через ступени служебной лестницы? Не правильнее ли выйти со своими идеями на непосредственное начальство, то есть на Эйнштейна?

– Был я у него… – понуро сообщил Леденец. – Докладывал свои соображения…

– И?..

– Посмеялся, отделался фирменными дебильными шуточками… Ну, ты их знаешь…

Знаю, знаю… В нарисовавшейся в моем мозгу картине грядущего дивного мира Илье Эбенштейну тоже бы нашлось достойное местечко: ведущий юмористического шоу на третьеразрядном канале…

– Если и у тебя настрой такой же, отдай-ка лучше блокнот мне обратно.

– Не пропадет твой блокнот и в бумагорезку не угодит, – пообещал я. – Будет использован по назначению.

Не соврал, однако назначение у бумаги бывает разным, правда? Поди знай, как жизнь повернется: туалетная ли бумага неожиданно закончится или растопка для костра потребуется…

– Одного не понимаю, – сказал я по-прежнему мягко и дружески, – ты-то с чего всеми этими проблемами озаботился? Ты же вроде на тропический остров собрался, от всех Зон подальше, а?

– Тебе, наверное, не понять… – Он посмотрел на меня критически, словно оценивал мои умственные способности вообще и способность к пониманию в частности. – Нет, тебе точно не понять… Устав для тебя – коллективное творчество маразматиков; приказ – блажь самодура, мешающая твоим собственным гениальным задумкам; присяга – клочок бумажки с пустыми словами… Так что не стану я тебе свои мотивы объяснять, уж извини.

Словоблуд… Мог сформулировать короче: не любишь ты, Питер Пэн, сапогов… Да, не люблю. И называю жабами. Есть за что.

– Точно блокнот по назначению передашь? – навязчиво интересуется Леденец.

Отвечаю обтекаемо, но веско, уверенно:

– А когда у Питера Пэна слова расходились с делом?

– Насчет Пэна не в курсе… Но ты-то уже не совсем Пэн…

– Не понял…

– Новое тебе прозвище в филиале придумали. После твоего исторического визита в офис – того, крайнего…

– Что еще за прозвище?

– А ты сам догадайся. Ты ж у нас умный, а я тупой сапог… Даю подсказку: оно очень похоже на прежнее. Имя то же, и фамилия почти та же, но чуть-чуть длиннее, на пару букв…

Он резко поворачивается, словно сам себе скомандовав «кругом!», уходит, не попрощавшись.

Я с запозданием соображаю, что за прозвище на пару букв длиннее моего.

Вот ведь гниды…

* * *

Впервые за… блин, впервые уж не вспомнить за сколько времени, я спал в нормальной кровати, на нормальном постельном белье, да еще приняв душ… Казалось бы, сны в такой обстановке должны приходить спокойные и приятные.

Ан нет. Снилась исключительно мерзкая хрень.

Вообще-то я сны помню крайне редко, едва проснусь, тотчас же забываю. Не сожалею о том, не интересны мне сновидения – ни свои, ни чужие.

Но этот случай стал исключением, очевидно, ввиду обстоятельств пробуждения… Впрочем, о них после.

Итак, сон…

Снился мне курорт – какой-то российский и достаточно абстрактный – может, Ялта, может, Сочи, никаких конкретных примет, позволяющих точно определить место… Просто море, яркое солнце, толпы легко одетых курортников.

На курорте в том сне я отдыхал не один. И не с Горгоной, спаси господи, и не с какой-либо иной подругой, и не с другом-приятелем…

С водоплавающим мутантом по прозвищу Дракула.

Мы с ним мирно уживались в небольшой съемной квартирке, по утрам я надевал на него ошейник и намордник – непрочные, символические, чисто для спокойствия слабонервных отдыхающих, – и выводил на цепочке. Шествовал, как дама с собачкой из классики, только совсем не дама и не совсем с собачкой.

Уходили мы подальше от забитых людьми пляжей и набережных.

На отдаленном скалистом берегу с неровным каменистым дном ни курортники, ни местные не мелькали, и там Дракула вволю плавал, нырял, ловил среди подводных скал и поедал черноморскую рыбу, однажды поймал и схарчил даже молодого дельфина-афалину, чем был нешуточно горд.

Это все присказка и запевка… Декорация для мерзкой хрени.

Хрень случилась как-то ночью, когда Дракула вылез из своей ванной, влажно прошлепал к моей кровати и затеял разговор за жизнь.

Оказалось, в мутантской жизни случилось важное событие, а я его прохлопал ушами, расслабившись в курортной идиллии. Половое созревание. Резкое, взрывообразное, совсем не тот растянутый во времени процесс, что происходит с нормальными людьми.

И вот теперь жертва гормонального ядерного взрыва сидит на краю моей кровати, слегка подмочив простыню. Скрежещущим голосом изливает душу. Дракула успел осознать, что с ним произошло и чего ему нестерпимо хочется. Но толку от осознания ноль. Уникальный набор генов, единственный и неповторимый, – где такому существу сыскать подходящую пару? Девушки же менее вызывающей внешности, пусть даже сто раз аномалки с искореженными Зоной генами, – те будут бежать от такого ухажера без оглядки… А при виде убегающих (и уплывающих) у Дракулы срабатывает неодолимый рефлекс: догнать и первым делом перекусить шейные позвонки чуть ниже головы – для охоты практично, но завязыванию романтических отношений может помешать. Ситуация…

Очень напоминает набережную Фонтанки и настойчивые требования мяса. Но теперь труп лейтенанта Вострецова никого не спасет и ничему не поможет. Даже труп самого упитанного из генералов не решит проблему, наш мутант уже не совсем девственник, техническую сторону процесса он опробовал в море, с загрызенным дельфином-афалиной… не то. Напряжение кое-как снял, но хочется большого и чистого. Любви ему хочется, не побоимся этого слова. А мертвые к ней не способны, хоть дельфины, хоть генералы.

И я поневоле начинаю нести пургу… О том, что в любви главное не внешность, а внутренняя суть человека – да, Дракула, именно человека! – даже если он, человек, обладает такой вот челюстно-лицевой аномалией… В общем, пересказываю своими словами основные тезисы сказки «Красавица и чудовище».

Толкую о том, что кто-то, где-то и когда-то непременно его…

Вдруг ощущаю, что Дракула не только и не просто сидит и слушает. Что его передняя лапа заползла под одеяло. Что взяла меня за… В общем, за то место, название которого дебилы из филиала использовали для дебильного нового прозвища…

Голос мутанта меняется, уже не скрежещет, зовет нежно и ласково:

– Петя… Петя…

Просыпаюсь мгновенно. Рывком выдергиваю себя из сновидения. И…

Ничего не меняется. Все та же темная комната. Все тот же едва различимый силуэт на фоне окна. Все та же лапа на моем маленьком Питере…

Я не удивляюсь, Фонтанка неподалеку. Зато маленький Питер удивлен и поднимает голову, желая детально разобраться в обстановке.

– Петя… – зовет меня голос, но я уже понимаю, что к Дракуле он отношения не имеет. Остатки сна неохотно уходят, расползаются по темным углам.

– Зачем ты пришла? – задаю самый глупый из возможных вопросов. – Нет, нет, не убирай руку…

Она негромко смеется. У нее замечательный смех.

– А ты догадайся… Варианты ответа: «А» – сыграть с тобой партию в шахматы; «Б» – обсудить послание президента Федеральному собранию; «В»…

– Не останавливайся, – перебиваю я, имея в виду не слова, разумеется.

– …«В» – свой вариант. Что выберешь?

– Свой, разумеется… И твой…

– А вот как тебе такой мой…