– Итак, теперь вам ясно? Вы оба понимаете принцип воздействия дыбы?

Никто не ответил.

– Энди?

– Целью является вытягивание конечностей, натяжение их до тех пор, пока не случится вывих. – Вайолет уловила напряжение в голосе Энди. – Когда суставы разъединяются, происходят тяжелые мышечные повреждения. Многие из прошедших через дыбу так и не смогли пользоваться руками и ногами.

На Ви неудержимо наваливался ужас.

– Я сделала, что ты просил, – сказала она. – Убила того человека.

– Да, убила, и я получил настоящее наслаждение. Сейчас вы оба держите пульты дистанционного управления в левой руке, и я позволил себе поместить ваши пальцы на кнопки. Дыбы не могут работать одновременно. Энди, начнем с тебя. Когда боль станет слишком сильной, можешь просто нажать на кнопку и остановить растягивание. Но тебе следует знать, что, когда твоя машина прекратит работать, включится дыба Вайолет. Ви, когда боль станет невыносимой, можешь свободно передать свои страдания обратно к Энди.

– Лютер, – сказал Энди, – прошу тебя…

– Не смей упрашивать этот кусок дерьма, – оборвала его Вайолет.

Кайт захохотал:

– Люблю эту девочку.

Энди

В зеркало я видел, что шестеренки под каталкой начали вращаться.

Очень-очень медленно.

Натяжение росло почти незаметно.

Даже бережно.

Потом мои босые ноги начали указывать на стену, и я почувствовал, как растягиваются мышцы спины.

Пока что не больнее утреннего потягивания.

Только расслабиться не дают.

Мускульное и суставное напряжение продолжало нарастать, и вот первый порыв оказать сопротивление охватил меня – я потянул тросы, и мне удалось слегка согнуть локтевые и коленные суставы.

На три блаженные секунды напряжение ослабло, но затем неумолимое вращение шестеренок вновь натянуло тросы.

О Господи.

Теперь появилась боль.

Сначала терпимая, она усиливалась, и впервые за несколько часов я забыл, что Лютер сделал с моей ногой.

Ощущение было такое, что икры и мышцы спины начинают рваться, но эту боль почти сразу затмило невероятное давление в коленях и локтях.

Суставы начали расходиться – и разошлись.

Я слышал собственное кряхтение.

Видел в зеркале лицо Ви, смотревшей на меня.

Лицо, искаженное ужасом.

Она говорила со мной, но я не слышал. Не слышал ничего, кроме своего стона, становившегося громче с каждой секундой.

– Лютер, – сказал я сквозь зубы. – Ну ладно, выключи.

Пот заливал глаза, и теперь я начал ощущать, как вытягиваются хрящи, – боль была такая, словно в суставы впиваются тысячи иголок.

– Пожалуйста!

Сквозь пелену слез я видел размытый образ Лютера, стоявшего между каталок и смотревшего на меня.

С каждой долей секунды натяжение и боль усиливались; я понял, что пронзительно кричу и что все выпавшее на мою долю ранее даже отдаленно не напоминает этих невыносимых страданий.

Нажми кнопку, и все прекратится.

Нажми кнопку, Энди.

Тебя разорвет на части.

Ты заберешь у нее боль, тебе нужна лишь секундная передышка.

Одна секунда, чтобы подумать.

Я почувствовал, что мой палец нажал на кнопку пульта управления.

Шум и гудение под каталкой прекратились, и острая режущая боль отступила.

Я хватал ртом воздух и смотрел в зеркало на Вайолет; она наблюдала за мной, и слезы текли по щекам, а тросы уже начали вытягивать ее ступни.

– Жми кнопку, Ви, – велел я.

– Нет.

– Ви…

– Я вытерплю, Энди.

– Не вытерпишь. Передай мне.

Я нажал свою кнопку, но ничего не произошло.

Ви пыталась бороться с нарастающим растяжением и первыми болезненными ощущениями.

В зеркале ее лицо казалось маской воплощенного ужаса.

– Лютер, чего ты хочешь? – спросил я.

– Вот этого.

– Но это скоро закончится.

– Определенно.

– Ты понимаешь, о чем я. Мы наверняка умрем.

– Пожалуйста, заткнись, Энди. Я хочу получить удовольствие…

– Ты хочешь чего-то большего, Лютер.

Вайолет застонала.

Голова ее была обездвижена, и Ви смотрела в потолок расширенными, словно от удивления, глазами.

Стон перешел в высокий пронзительный звук – она кричала сквозь стиснутые зубы.

– Лютер, прекрати! – завопил я. – Ви, жми на кнопку!

Она закричала в полный голос, и этот крик проник в меня, как удар ножа в живот, а потом в голове появилась простая мысль, похожая на молитву: я хочу умереть.

Вернулась боль, даже более острая, чем прежде; сиденье подо мной завибрировало, потому что шестеренки возобновили свою адскую работу.

Теперь Ви звала меня, умоляла нажать на кнопку, и все мое естество требовало того же – остановить тросы, разрывающие плоть.

Должно быть, нужные слова всплыли откуда-то из глубины подсознания, потому что не могу припомнить, чтобы они появлялись в моем мозгу раньше, но внезапно я оглушительно заорал:

– Я стану им, Лютер! Ради Бога, прекрати! Я стану им! Стану Орсоном! Стану моим братом! Богом клянусь!

* * *

Похоже, я потерял сознание.

Когда открыл глаза, руки и ноги горели от боли, но напряжение исчезло, а под сиденьем больше не гудело.

Я прищурился – мешали смотреть слезы.

В нескольких дюймах от себя увидел лицо Лютера.

Бледное. Безупречное. Нестареющее.

Его черные глаза переполняли подлинные чувства – такого я никогда раньше в них не видел.

Ярость.

Замешательство.

Бездонная скорбь.

– Тебе не хватает его, ведь так? – спросил я.

– Ты действительно со мной?

– Лютер…

– Думаешь, это боль? Я способен сломить твой разум.

– Послушай меня. Ты знаешь, во что превратилась моя жизнь в последние несколько лет? Что Орсон и ты пытались со мной сделать? А я сопротивлялся, сопротивлялся, сопротивлялся… но теперь с этим покончено. Я полностью готов. Мы были близнецами, Лютер. Ты понимаешь, какая это связь? С момента его смерти я ощущал Орсона внутри себя, и он становился только сильнее.

– Ты что угодно скажешь, чтобы избавиться от боли.

– Может, и так. А вдруг то, что ты говорил о боли, – правда? Что она помогает нам узнать самих себя. А я за последние восемь лет не получил от тебя и моего брата ничего, кроме боли. Физической, эмоциональной, психологической.

– Энди, ничего из сказанного тобой… – заговорила Ви.

– Заткни рот! Помнишь, Лютер, что ты сказал мне в Пустоши много лет назад?

Он молча смотрел на меня.

– Ты сказал: все мы хотим крови. И знаешь что? Ты был прав.

Я увидел, что шестеренки начали вращаться.

Тросы натянулись.

– Разве ты по нему не скучаешь? – спросил я.

– Скучаю, – ответил Кайт равнодушным голосом, но с отблеском боли в глазах.

– Думаешь, мой близнец и я не могут иметь общей сердцевины, некоего элементарного ядра?

– Ты лжешь.

– Ты читал мои книги?

– Вот именно, Энди, это всего лишь книги. А как долго ты твердил, что они не отражают твоей истинной сути?

– Думаешь, с подобным легко примириться?

– Ты лжешь.

– Позволь мне доказать.

Он только улыбнулся.

– Думаешь, у меня бред? – спросил я.

– Что-то вроде того.

– Я не стану ее убивать.

– Извини?

– Я не стану убивать Вайолет, – сказал я. – Но я причиню ей боль. Сильную.

Его черные глаза уставились на меня.

– Это настоящее, Лютер. Так случается. Я знаю, что ты одинок. Таких, как мы, немного. Тех, кто разделяет наш взгляд на мир. Это тяжело. Но теперь я с тобой.

– Со мной никого нет.

– Что ж, если ты не способен доверять, то не сможешь узнать правду.

– Я никогда никому не доверял, Энди. Даже твоему брату.

– Но ты его любил. Настолько, насколько ты способен любить что-то, не доставляющее тебе удовольствия.

Кайт взглянул на Вайолет.

Слова лились у меня изо рта, а я говорил себе, что все они – ложь. Единственный способ спасти нас.

– Только не говори, Лютер, что ты этого не хочешь. Связи с кем-то, похожим на тебя. Ты не совсем бесчеловечен.

К суставам рук и ног опять прихлынула боль.

Ремень, перехвативший лоб, врезался в кожу.

– Ты причинишь ей боль.

– Да.

– Ты сделаешь в точности, что я скажу.

– Да. А потом ты отпустишь ее.

– Но она вернется. Она станет искать это место. Искать меня и…

– Нет, – возразил я. – Обещаю тебе. Она никогда не вернется.

* * *

Прошло несколько дней. Я едва мог стоять.

Мускулы на ногах были натянуты, как стальные тросы.

В боковую поверхность ноги он ввел мне болеутоляющее, но оно подействовало не сразу.

Лютеру пришлось помочь мне проковылять по бетонному полу; голыми подошвами я чувствовал его леденящий холод.

Мы остановились возле каталки Вайолет, и я смотрел на нее сверху вниз.

Слушал, как она стонет.

– Энди, я люблю тебя, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю.

Наркотик начал действовать, и я взглянул на Лютера.

Боль ушла.

Наступила ясность.

Теперь я стоял сам. Стоял выпрямившись.

– Не двигайся с этого места, – велел Лютер.

Он вернулся к панели управления и подкатил тележку к нам.

Я протянул руку и коснулся лица Ви; слезы блестели в ее глазницах, как лужицы жидкого стекла.

– Энди. – Он взял мою руку и потянул меня к панели управления и набору инструментов.

Мои ладони Лютер положил на поверхность, напоминавшую микшерный пульт. Круговые шкалы и эквалайзеры группировались по секциям и имели обозначения, написанные черным маркером на белых наклейках.

НАГРЕВ.

ХОЛОД.

ДАВЛЕНИЕ.

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО.

ПЕРФОРАЦИЯ.

ТРЕНИЕ.

– Причинение боли любимому человеку требует настоящей силы, – сказал он. – Спроси ее, чего она больше всего боится.

– Чего ты больше всего боишься, Вайолет?

– Энди…

– У тебя есть выбор: нагрев, холод, давление, электричество, перфорация, трение.

– Энди, что ты делаешь?

– Он открывается тому, с чем боролся всю свою жизнь.

– Что это, Лютер? – спросила она.

– Правда.

– Это не правда, Энди.

– Ты хочешь жить, Вайолет?

– Да.

– Тогда я должен это сделать.

– Это просто еще одна его игра. Никто из нас не выживет.

– Прости меня за все. Мне жаль, что мы встретились… нет, я хотел сказать, что я вошел в твою жизнь. Теперь выбирай.

Ви закрыла глаза, ее тело содрогнулось от рыданий.

– Выбери за нее, – шепнул мне на ухо Лютер.

– Прекрасно. Нагрев, – решил я. – Как это работает?

– Эти десять циферблатов управляют нагревом электродов в каталке – по два на каждую руку и ногу, один на голову и один на панель нагрева в спинке сиденья. Их можно разогревать до восьмисот градусов по Фаренгейту[12]. Следи за свечением оранжевого индикатора. При нагреве выше восьмисот градусов жароупорные панели подожгут древесину.

Я взглянул на Лютера.

В голове ясно, тело ничего не весит.

– Ты этого хотел, – сказал он мне. – Ты всегда хотел этого.

– Энди, прошу, – рыдала Вайолет.

– Пора, Энди.

У меня тряслись руки. Я даже вспомнить не мог, когда в последний раз видел дневной свет. Может, год назад.

– А после она будет жить?

– Она будет жить.

Я посмотрел сверху вниз на застывшую в ужасе Вайолет.

– Ты не должен этого делать, – сказала она.

Я положил ладонь на выключатель.

– На самом деле должен.

* * *

Я стоял голышом у пульта управления, смотрел, как она корчится на панелях, разогретых до двухсот пятидесяти градусов, и чувствовал, что глубоко во мне начинает распадаться нечто сокровенное.

Я не отводил взгляда.

Смотрел в ее глаза, пока лицо Ви наливалось глубоким румянцем.

Женщина, которую я любил, страдала от невыносимой боли.

Пронзительно кричала.

Умоляла меня прекратить это.

Ее спортивный костюм дымился и плавился.

Какая-то часть меня не могла вынести происходящего.

Я отключил эту часть, предоставив ей вопить и биться головой об обивку звуконепроницаемой комнаты, и позволил отрешенности наполнить меня, как сосуд.

Единственно возможный способ пройти через это.

Человеческое страдание.

Так что же?

В человеческой истории, уже написанной и грядущей, нет ничего более постоянного.

Оно – не новинка и не редкость.

Страдание – наше предназначение, мы созданы для него.

Конечный результат нашего эволюционного развития – все эти нервные окончания, связанные с химическими реакциями в любых долях мозга, которые отвечают за наши эмоции.

Немного времени спустя длинные белые пальцы Лютера убрали мою руку с пульта управления – он отстранил меня.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Держу свое слово. Ты поджаришь ей почки и вскипятишь спинномозговую жидкость в позвоночнике, если не прекратишь.

Он провернул круговые шкалы до нуля и выключил подачу электроэнергии.

От крика Ви сорвала голос.

А запах, а звуки!.. О, Господи…

Лютер подошел к ней и перерезал нейлоновые путы на руках.

Освободил голени.

Она стонала, пыталась пошевелиться, но плоть и костюм прикипели к электродам.

Лютер вернулся ко мне. Мы стояли у панели управления.

– Ну, и что ты почувствовал? – спросил он.

Я еще ощущал сильную слабость.

Даже не знал, хватит ли у меня сил.

– Мне показалось, что это не совсем я.

– Может, так ты и должен был чувствовать себя всегда.

– Может быть, – ответил я.

Он взялся за тележку, чтобы откатить ее.

– Подожди, Лютер, ты кое-что забыл, – позвал я.

Он поворачивался, собираясь взглянуть на меня, когда я саданул его между глаз молотком с закругленной ударной частью.

* * *

Спортивный костюм Лютера оказался на размер или два теснее в талии, зато на несколько дюймов длиннее, и я все время наступал на штанины.

Я пронес ее через склад, в открытые двери; двигаться приходилось медленно, постоянно превозмогая сильную боль, хотя я и вколол Вайолет и себе по двойной дозе «Оксикодона», найденного в выдвижном ящике под панелью управления.

На улице с серого неба сыпалась изморось.

Впервые за очень долгое время дневной свет коснулся моих глаз; вдобавок ко всему пришлось терпеть острую головную боль.

Я погрузил Вайолет в белый, без окон, фургон Лютера и закрыл дверцу. Хромая, обогнул фургон, подошел со стороны водительского места и забрался в кабину за передним колесом.

– Еще больно, – простонала Ви.

– Знаю.

Я завел двигатель, вдавил педаль до пола и покатил по широкой пустой парковке, раскинувшейся, как казалось, на мили вокруг.

Вскоре я уже ехал по заброшенным кварталам.

На водонапорной башне увидел название города, в котором никогда не бывал.

Город-призрак.

Пустые покосившиеся дома.

Брошенные автомобили.

Повсюду мусор.

В зеркало заднего обзора отражалась Вайолет, лежавшая на металлическом полу.

Она бодрствовала.

Страдала от боли.

Я осмотрел ее на складе – ожоги третьей степени на руках, ногах, спине.

Мучительно болезненные.

– Я умру? – спросила она.

* * *

Потребовалось тридцать пять минут, чтобы найти больницу – шестиэтажную башню на окраине убогого пригорода.

Уже темнело, когда я закатил фургон под навес отделения неотложной помощи.

С водительского сиденья скользнул в грузовой отсек фургона.

Опустился на колени перед Вайолет – она лежала на полу и стонала в каком-то полубессознательном лихорадочном состоянии.

– Вайолет, – позвал я.

Она открыла глаза, но взгляд ее не фокусировался.

– Ви, посмотри на меня.

Она послушалась, потом сказала:

– Больно, Энди.

– Мы в больнице.

– Правда?

– Мне придется просто занести тебя внутрь. Я не могу остаться.

– Почему?

– Сама знаешь почему. Это так… – Ее взгляд поплыл от меня куда-то в пространство. – Послушай меня, это очень важно. – Я взял ее лицо в свои ладони. – Ты не должна им ничего говорить. Ничего. Ни обо мне, ни о Лютере, ни о том, где ты была.

Трудно сказать, слышала ли она меня, понимала ли что-нибудь.

– Вайолет, ты меня понимаешь?

Она кивнула.

– Тебе больно, Энди?

– Не до такой степени, чтобы ложиться в больницу.

– Где Макс?

– Сейчас его здесь нет.

Ей потребовалось время, чтобы понять мои слова.

– Не думаю, что ты захочешь увидеть меня снова, – сказал я.

Ее глаза наполнились слезами.

– Ты понимаешь, верно?

Она кивнула.

– Никогда не ищи меня, Ви.

– Я люблю тебя.

– Никогда не ищи меня.

– Я люблю тебя.

– Энди Томас умер.

– Я люблю…

– Прекрати, Ви. Хватит об этом.

Вайолет

Как много боли… Вайолет тонула в ней – и начинала понимать, что если удастся выжить, то она никогда не будет прежней, потому что знает теперь о существовании подобной боли.

Он нес ее к автоматическим дверям, и каждый шаг отдавался в теле пронзительной болью; рукава его спортивного костюма терли по ожогам на ее ногах и руках.