У миссис Хаккет те же темные длинные волосы, тот же прямой пробор, тот же асимметричный конский хвост; те же темные глаза, те же густые брови и та же добрая улыбка. Только если раньше она была стройной, теперь раздулась в средней части – у нее под свитером как будто воздушный шар, который она то и дело поглаживает ладонями. На ней нечто длинное вроде туники, раздутое в центре; видимо, свободное платье должно скрадывать протуберанец. Ребенок! У миссис Хаккет будет ребенок, причем скоро. Почему-то, увидев ее живот, я улыбаюсь, хотя она смотрит на меня неодобрительно, скрестив руки и поджав губы.

– Я всем говорила: не может быть! Я говорила, что не поверю, пока не увижу собственными глазами. А оказывается, ты в самом деле здесь. – Она протягивает ко мне руки, и я с вымученной улыбкой отвечаю:

– Ну да, вот он я, во плоти.

– Почему, Алекс? – со страдальческим видом спрашивает она. – Почему? Почему ты отказался от стипендии?

Я пожимаю плечами:

– Наверное, я просто домосед. Не могу уезжать далеко от дома.

Мои слова – и правда, и неправда. В нашем городке все знают, почему я никуда не уехал, хотя никому не хочется говорить об этом вслух.

– Как твой отец? – спрашивает миссис Хаккет.

– Нормально, – отвечаю я.

Она вздыхает.

– Раньше ты, бывало, все время приходил сюда. – Она обводит рукой библиотеку.

Так и есть. Прежде я целыми днями торчал в библиотеке и рылся на полках; передо мной на столе высились башни книг по астрономии. Я читал их до позднего вечера, пока библиотекари меня не выгоняли. Небо завораживало меня с самого детства; я мечтал о небе еще до того, как научился читать. Когда-то давно, когда отец еще мог себе это позволить, он купил мне телескоп. Я уже почти не помню, когда это было. А в телескоп я не смотрел с той самой ночи, когда мы с Ли Форни целовались на пляже. Меньше всего мне хочется вспоминать, что мои мечты уплывают в космос с облаками межзвездной пыли и туманностей. Вот чем я хотел заниматься, когда вырасту… Я хотел стать астрономом или, если не получится, строить авиационно-космическую технику. Космические корабли и самолеты. Изучать Вселенную, искать внеземные цивилизации, доказывать то, что я интуитивно знал с самого детства: мы не одни. Вот чем я хотел заниматься, а не работать целый день в кафе Придди, убирая со столов грязную посуду. Мог ли я представить, чем все закончится? Где-то дома валяется письмо, которое я иногда перечитываю, чтобы напомнить себе, что это не выдумка. Мне в самом деле предложили стипендию в Мичиганском университете, от которой я был вынужден отказаться. Через два дня после того, как пришло письмо, отец так напился, что его экстренно увезли в больницу с алкогольным отравлением. По-моему, мы до сих пор расплачиваемся за то его лечение. После долгих переговоров с экономическим отделом больницы мне удалось уладить дело с беспроцентным кредитом.

Я смотрю куда-то вдаль, на корешки книг, выстроившихся в ряд, а миссис Хаккет продолжает:

– Давно тебя здесь не видела.

– Я все время занят, – отвечаю я.

– Работаешь? – спрашивает она.

– Работаю, – киваю и спешу сменить тему, показывая на ее большой круглый живот: – Мальчик или девочка?

Все, что угодно, лишь бы она перестала напоминать мне о том, как я не оправдал ее ожиданий… Она отвечает, что внутри круглого шара девочка. Имя ей уже придумали: Элоди. Элоди Мэри Хаккет.

Я говорю, что имя мне нравится. Она спрашивает, не хочу ли я потрогать живот, но я отказываюсь.

Потом ухожу, не в силах вынести ее разочарования.

В центр городка я возвращаюсь той же дорогой. Думаю только о том, как выйду на берег озера и, как всегда, отправлюсь домой. Почти пять часов; скоро стемнеет. Отец, скорее всего, проголодался и гадает, куда это я запропастился и почему не готовлю ужин. Сегодня у нас макароны с сыром в томатном соусе (из банки) и консервированная кукуруза. Шеф-повар в нашей семье обычно я. Возможно, я разогрею немного колбасы и добавлю ее к макаронам. Правда, тут мои мысли принимают другой оборот.

Срезаю путь по Главной улице, мимо дома Ингрид и кафе, хочу скорее выйти на берег озера. Я думаю о Перл – может, она придет туда, чтобы искупаться. Если она окажется там и снова улыбнется, мне, возможно, удастся помахать ей в ответ, а не обделаться в буквальном смысле слова. Вдруг я слышу, как хлопает сетчатая дверь. На крыльцо синего домика выходит доктор Джошуа Джайлс собственной персоной.

Он запирает свой кабинет на ночь.

На нем пальто и перчатки, под мышкой кожаная сумка.

Прием окончен; последние пациенты ушли, и доктор Джайлс направляется домой. Улица пустынна. Почти все магазины закрылись на ночь, хотя машины снуют туда-сюда. Едут медленно, останавливаются на бессветофорных перекрестках, где есть только знак «Уступи дорогу». В квартале отсюда какая-то женщина выгуливает собаку, маленькую, вроде терьера; перед тем как перейти улицу, она берет ее под мышку и пропускает проезжающую машину. Появляются первые звезды: сначала Сириус, самая яркая звезда на ночном небе. Я останавливаюсь на углу и задираю голову. Слышу, как через наш городок проезжает поезд. Доктор Джайлс идет домой.

Все понятно, и все логично.

Однако совсем непонятно, почему я следую за ним.

«Любовь моя, я многое забываю. Но кое-что запомню навсегда: твой голос, твою улыбку, твои глаза. Твой запах, то ощущение, когда твои руки впервые коснулись моих рук.

Я не напрашивалась. Тебе следовало уйти, ведь и я об этом просила. Я так и сказала: уходи. Но ты по-прежнему здесь, ты рядом, и я больше ничего не могу поделать. Ты здесь, а уйти пришлось мне. Иногда я гадаю, вспоминаешь ли ты меня. Ты помнишь меня?

С любовью,Э. В.».

Куин

Мать постоянно поучала меня, и несколько ее уроков я запомнила на всю жизнь. «Не выдавливай прыщи, останутся шрамы». И еще: «Пользуйся зубной нитью, иначе к тридцати пяти потеряешь зубы». Да-да, она в самом деле считала, что кариес и гингивит влекут за собой потерю зубов. Кроме того, она пугала меня дурным запахом изо рта; по ее словам, он способен оттолкнуть молодых людей. Неужели я хочу остаться старой девой? Такие разговоры мать вела со мной, стоя у двери ванной в нашем пригородном доме и следя, чтобы я не забывала пользоваться зубной нитью. Мне было лет двенадцать, а она уже представляла меня старой девой, которая живет с тысячей кошек.

Но один урок выделялся из остальных. В виде исключения она тогда дала мне хороший совет. Мне было пятнадцать, и я поссорилась со своей лучшей подругой Кэрри, с которой мы дружили одиннадцать лет. Мы поссорились по самой банальной причине: из-за парня. Я собралась пригласить одного футболиста на танцы по случаю нашего перехода в старшую школу, но оказалось, что Кэрри пригласила его первой. «Кто не успел, тот опоздал», – сказала мне Кэрри, и именно тогда я решила, что нашей дружбе конец. Мне хотелось наорать на нее, отругать ее публично, затеять неприличную драку прямо в школьном коридоре, выдрать ей волосы. Я жалела, что не могу по желанию выпускать когти, как кошка; очень хотелось выцарапать ей глаза на глазах у толпы подростков, которые делали бы ставки на победителя и подзадоривали нас.

Но мать мудро предупредила меня: это ничему не поможет. Подумав, я поняла, что она права. Начать с того, что Кэрри была выше ростом и сильнее. Она играла в баскетбол и волейбол. Наверное, если бы мы подрались, она бы меня отлупила, поэтому я решила не давать ей такой возможности. Потом мама предложила мне написать Кэрри письмо. Письмо бывшей подруге.

– Излей свои чувства на бумаге. Подробно запиши все, что ты испытываешь, – посоветовала она и добавила: – Только не отправляй письмо по почте. Не отдавай его ей. Храни у себя. Вот увидишь: как только ты выразишь свои чувства на бумаге, ты сможешь жить дальше. Ты справишься со своими эмоциями и сумеешь обдумать ситуацию. Ты обретешь покой.

И она оказалась права. Я написала не одно письмо, а несколько. Я ругала Кэрри последними словами на линованных тетрадных листках. Письма я писала любимой гелевой ручкой. В своих письмах я отчитывала Кэрри. Хватала ее и уводила в сторону, где ругала без посторонних. Я признавалась ей, что ненавижу ее. Писала, что желаю ей смерти.

Конечно, я не отправляла Кэрри своих писем. Я писала их и выбрасывала. И в конце концов мне действительно стало легче. Я обрела покой.

Вскоре я нашла и новых подруг, хотя и не таких близких, какой когда-то была Кэрри.

Так было до того дня, когда я познакомилась с Эстер.

И вот я сижу на полу в комнате Эстер, ем горячую пиццу, подбирая пальцами моцареллу, а думаю вот о чем: наверное, примерно то же испытывала и Эстер, когда писала человеку, к которому обращалась словами «Любовь моя». Таково было ее намерение, она хотела излить чувства на бумаге, чтобы ей стало легче обрести покой после того, как кто-то разбил ей сердце.

Она не собиралась отсылать эти письма.

Порывшись еще в нескольких ящиках, в обувных коробках, в чулане и под кроватью, я опускаю руки. В списке моих находок – коробка с контактными линзами, распечатки лекций о потере и горе, фото на паспорт, прошение о смене имени… Мои находки вызывают больше вопросов, чем ответов. Главный из них: кто же такая Эстер на самом деле?!

Я подавлена, и это еще мягко сказано. В голову лезут разные мысли: Эстер, она же Джейн, получила паспорт и уехала за границу. А может быть, Эстер, она же Джейн, сейчас где-то прячется. Она настолько охвачена горем, что у нее просто нет сил вернуться домой. Странно сознавать, что Эстер настолько плохо – а я ничего не замечала. Разыскиваю визитку психотерапевта и набираю номер, напечатанный на лицевой стороне. Пропускаю пять гудков, но он не отвечает. Меня переключают на автоответчик, и я оставляю сообщение, в котором делюсь своими тревогами.

– Моя соседка Эстер Вон исчезла, – сообщаю я. Далее объясняю, что нашла его визитку в ее вещах. Может быть, он знает, где она? В глубине души я надеюсь: может быть, Эстер сказала психотерапевту, куда собирается уехать, где хочет спрятаться. Если она решила поехать за границу, почему не взяла с собой телефон? А может быть, она даже объяснила ему, почему решила поискать другую соседку в «Ридере»? Почему хочет заменить меня рыжей Мег из Портейдж-Парк? Вдруг он знает. Может быть, Эстер сидела у него в тускло освещенном кабинете и рассказывала, какая я никудышная соседка. Я не всегда полностью вношу свою долю за квартиру, не люблю и не умею готовить. Съела ее сушеный укроп. Иногда психотерапевты даже поощряют своих пациентов начать жизнь заново, разорвать прежние связи. Может быть, это он посоветовал избавиться от меня, выкинуть меня на обочину? Велел ей уйти без сожаления, раз уж ее так раздражают мои лень и неряшливость. Возможно, он посоветовал ей, чтобы она не позволяла мне ее использовать?

Может быть, именно он виноват в сложившемся положении. А может, и я.

Правда, меня посещает еще один вопрос: понимает ли он, о ком я говорю? Может быть, он знает Эстер под именем Джейн? И это я тоже говорю в телефон. Я говорю, что моя соседка пользуется псевдонимом Джейн Жирар. Я бросаю взгляд на прошение о смене имени, и мне вдруг приходит в голову: как странно признаваться совершенно незнакомому человеку в том, что моя соседка, оказывается, вела двойную жизнь, о которой мне ничего не известно. Более того, я признаюсь даже не живому человеку, а автоответчику. Я щиплю себя и приказываю: «Проснись!»

Но я не просыпаюсь. Не могу проснуться, потому что и так бодрствую.

Я даю отбой. Мне обидно, потому что вопросов у меня целая куча, а ответов – ноль.

Я сижу и ломаю голову. Где еще можно поискать хоть какие-то следы, зацепки?

Звоню Бену, чтобы узнать, удалось ли ему разыскать родственников Эстер, но он снова не подходит к телефону. Проклятая Прия, отвлекает его от важного дела! Я наговариваю сообщение, а сама смотрю на приколотое к стене фото. Мы с Эстер на фоне искусственной елки… И вдруг я вспоминаю складской бокс, где мы в прошлом году искали елку, весь тот зимний день, когда мы тащили елку по снегу. Что еще, кроме елки, хранится у Эстер на складе? Ключа от ее бокса у меня нет, может быть, удастся уговорить сторожа впустить меня? Вряд ли. Вот у Эстер наверняка получилось бы, а я… Я не способна, как Эстер, очаровать кого-то своими глазами и улыбкой.

И все же перед тем как пойти спать, я собираю все свои находки и сажусь в эркере в гостиной, перебирая их по одной и перечитывая письма, которые начинаются словами «Любовь моя». Я читаю лекции о семи стадиях горя, провожу пальцами по имени психотерапевта, оттиснутому на визитке. На улице темно, огни большого города похожи на мириады ярких золотых звезд. Почти никто из соседей, как и я, не задергивает шторы. Жильцы сидят в полностью освещенных комнатах, куда снаружи может заглянуть кто угодно. Доступность – неотъемлемая часть жизни горожан; вот и я приучилась не задергивать шторы и впускать в комнату огни большого города, а также любопытные взгляды соседей. Трудно представить себе нечто подобное в родительском разноуровневом доме. Мама закрывала занавеси и жалюзи при первом признаке сумерек, как только звезды и планеты делались видны невооруженным глазом. Мы отгораживались от внешнего мира задолго до захода солнца. Я смотрю в окно и восхищаюсь всем, что вижу: освещенными зданиями, звездами, планетами, мерцающими огнями пролетающего в небе самолета. Он бесшумно движется на высоте десять километров. Интересно, что видят пассажиры с такой высоты? Видят ли они меня?

Потом я смотрю вниз, на улицу, и вдруг замечаю одинокую фигуру, которая стоит в тени на Фаррагут-авеню и смотрит наверх, на мое окно… прямо на меня. Мне кажется, что это женщина; ветер играет прядями ее волос, и они порхают вокруг головы, словно дюжина бабочек, которые хлопают хрупкими крылышками. По крайней мере, мне кажется, что я все вижу, хотя уже стемнело. Одинокая фигура нисколько не пугает; даже наоборот, она внушает не тревогу, а надежду. Эстер? Она стоит вдали от фонаря и потому почти неразличима, невидима. Она как будто прячется. И все же она есть.

«Пожалуйста, пусть это будет Эстер», – мысленно прошу я. Она вернулась домой! Вернулась по крайней мере отчасти, хотя еще не убеждена в том, что можно войти. Я должна убедить ее. Вскакиваю, понимая, что с улицы меня прекрасно видно. Я как будто в аквариуме. Машу рукой. Мне не страшно. Вглядываюсь в темноту в ожидании ответного жеста. Очень надеюсь, что одинокая фигура помашет мне – хотя бы чуть-чуть, едва заметно. Вначале я ничего не вижу. А потом… Она нерешительно взмахивает рукой. Или мне кажется? Эстер!

Я бросаю то, что держу в руках, и быстро выбегаю из квартиры, спускаюсь по плохо освещенной лестнице. Лишь бы только она не убежала! Если там Эстер, я должна убедить ее остаться. Я бегу. «Останься, – твержу я себе. – Не уходи!» Не раз спотыкаюсь – так быстро я в жизни не бегала. Чтобы не упасть, не удариться пятой точкой о ступеньки, хватаюсь за перила. Выбегаю на улицу, бросаюсь на ту сторону, не обращая внимания на машины.

– Эстер! – зову я, один раз шепотом, чтобы не разбудить соседей, а во второй раз в голос.

Ответа нет. Бегу вперед, туда, где полминуты назад я видела фигуру – или мне только так казалось, теперь я ни в чем не уверена. В том месте никого нет. Ряд припаркованных вдоль улицы машин, невысокие дома. Улица пустынна. Я смотрю направо, налево, но не вижу никаких признаков жизни. Ничего. Пусто. Фигура, которую я видела – или думала, что вижу, – исчезла.

Эстер нет.

В тоске поворачиваю назад, к своему четырехквартирному дому, но возвращаться домой мне не хочется. Какое-то время я брожу по улицам Андерсонвилля, по тем местам, где мы с Эстер любим бывать, и ищу ее. Все здесь мне знакомо. Наши любимые рестораны, наша любимая кофейня, магазинчики дорогих подарков на углу Кларк и Беруин. Приставив ладонь козырьком ко лбу, заглядываю внутрь – вдруг Эстер там. Но ее нигде нет.

Прохожу мимо театра на Кларк-стрит; судя по афишам, там идет сатирическая пьеса. Эстер умирала от желания посмотреть спектакль, а я отказалась пойти. «Люблю смотреть представление со стереозвуком и попкорном, – сказала я Эстер несколько недель назад, когда она просила составить ей компанию. – И попкорна должно быть много…». Помню, я еще долго разглагольствовала о том, какой отстой живой театр.

Жаль, что я тогда не заткнулась и не пошла с ней.

Из театра выходят зрители богемного вида. Поспешно открываю фото Эстер в телефоне и показываю одному из них:

– Вы не видели эту девушку? – Руки у меня дрожат. – Она была на представлении?

Зритель качает головой и возвращает мне телефон. Он не видел Эстер, и я с грустью смотрю, как он и его расфуфыренные друзья уходят, радостно смеясь, обсуждая пьесу: настоящая бомба, говорят они.

Я брожу по затихающим городским улицам, которые пустеют у меня на глазах. Спускается ночь; вдали затихают шаги, кругом все темнеет. Прохожу мимо католической церкви, где Эстер поет в хоре. Двери огромного храма в неоготическом стиле не заперты, несмотря на поздний час. Я тяну за почерневшую ручку и вхожу, тихо и безнадежно зовя Эстер.

– Эстер! – шепчу я, идя по проходу и озираясь по сторонам. Если она не дома, не спит в своей постели, где же ей быть, как не здесь?

Но в церкви пусто, и я слышу лишь эхо собственных слов, особенно гулких в пустом помещении. Эстер здесь нет.

Постепенно свыкаюсь с мыслью о том, что мне придется одной, без Эстер, вернуться в пустую квартиру. Когда я приду, Эстер там не будет, она не будет ждать меня. Во всяком случае, сегодня. Утешает одно: возможно, Эстер вернется домой завтра. Завтра будет двое суток, сорок восемь часов с тех пор, как она пропала. Диспетчер службы 311 уверяла: обычно пропавшие возвращаются через двое-трое суток. Значит, завтра, твержу я себе. Завтра Эстер вернется домой… Может быть.

Ночью мне не спится. Проворочавшись какое-то время в постели, я встаю, иду в комнату Эстер и включаю свет. Не знаю почему, но ноги сами ведут меня к стоящему на полу шредеру. Я снимаю крышку и вываливаю содержимое на деревянный пол, а потом стою и смотрю на кучу бумаги. Одни ленты нарезаны из обычной белой бумаги для принтера, но попадаются и более плотные, разноцветные – зеленые, синие, желтые. Обращаю внимание на глянцевые полоски фотобумаги. Провожу пальцами по гладкой, блестящей поверхности, гадая, кто был на фото – да и фото ли это вообще? Машинально вытаскиваю из общей кучи полоски фотобумаги, откладываю их в сторону.

Интересно, сколько понадобится времени, чтобы выбрать все нужные полоски и снова соединить их? И возможно ли такое вообще? Не знаю, но я твердо решила попробовать.

Алекс

Походка у него характерная, приметная. Шаги короткие, вес тела больше приходится на пятки, чем на носки или на всю ступню. Это почти незаметно, только я все вижу, потому что иду за доктором Джайлсом, держась шагах в двадцати позади и стараясь, чтобы он меня не заметил. Возможно, у меня тоже необычная походка: я осторожно крадусь по улице, прячась за высокими, толстыми дубами всякий раз, как он замедляет шаг или даже вздыхает. В руке сжимаю мобильник, готовый притвориться, будто с кем-то разговариваю, если он вдруг обернется и увидит меня. На всякий случай я отключил в телефоне звук.

Обычно доктор Джайлс не ходит домой пешком. Он и сегодня должен был поехать на машине. Его практичный седан припаркован на дорожке рядом с синим домиком, где у него приемная. Хотя многие люди в нашем городке ходят пешком или ездят на велосипедах, даже когда температура падает почти до нуля, доктор Джайлс предпочитает автомобиль. Что же случилось сегодня? Оказывается, у его седана спустило колесо. Точнее, на его машине проколота покрышка. Стоя на другой стороне улицы, я смотрел, как он проводит пальцами по месту прокола, как в ужасе смотрит на спущенное колесо. Наверное, воздух выходил из камеры медленно, постепенно после того, как он напоролся на гвоздь или на камень. А может быть, колесо прокололи специально. Кто знает?

Вот почему он оставил машину рядом с приемной, а сам пошел домой пешком.

Доктор Джошуа Джайлс симпатичный. Если я назову его уродом, то совру. Нет, я не интересуюсь мужчинами, но он в самом деле симпатичный. Он симпатичный мужик и, похоже, знает об этом. Вот что хуже всего. Вот что меня прямо бесит. Он высокий, под метр девяносто. Темные волосы и глаза – такие типы, насколько мне известно, нравятся женщинам. На нем модные большие очки в тяжелой черной оправе, которые прячут его добрые глаза. Интересно, он по-настоящему добрый или такому выражению учат в школе мозгоправов? Надо, чтобы у психотерапевта были добрые глаза. Сочувственная улыбка. Интересно, учат ли их размеренно и ритмично кивать? Учат ли крепкому рукопожатию? По-моему, все их приемы – просто обман.

В отличие от меня он одевается безукоризненно. На мне потертые джинсы, толстовка стального цвета с растянутой резинкой и без шнурка. На докторе Джайлсе модные мягкие брюки оливкового цвета, которые приличествуют мужчинам солидного возраста. Не таким, как мой отец, а как другие отцы. Мужчины, у которых есть работа. Понятия не имею, что у него под черным плащом, но думаю, тоже что-нибудь классное. На запястье покачивается кожаная сумочка; он направляется в ту часть городка, где обитают богачи. Они живут в старых, но отлично отремонтированных домах – коттеджах в тюдоровском стиле или огромных особняках первых поселенцев. Такие нам с отцом не по карману. Все знают, где живут богачи; они прячутся за декоративными металлическими оградами и аккуратно подстриженными газонами. От Главной улицы ходу туда с полкилометра в противоположную сторону от моего дома. Богатые дома стоят на невысоком холме, откуда открывается вид на озеро Мичиган и на центр городка.

К тому времени, как мы добираемся до места, уже совсем темнеет. Мимо нас проезжают машины; их водители и пассажиры возвращаются домой с работы. Фары освещают им путь. Я вздрагиваю, когда слышу звонок мобильника – не моего, а доктора Джайлса – и застываю на месте, как бурундук, стою совершенно неподвижно. Дует пронизывающий ветер; он пробирает до костей, до самых внутренностей.

– Алло, – говорит доктор Джайлс, остановившись. Голос у него мягкий; он говорит своему собеседнику, что скоро придет домой. Его задержали на работе; он припозднился. О проколотой шине не упоминает. На пустой ночной улице его голос делается гулким; он отдается от асфальта и деревьев. Доктор то и дело вставляет «дорогая» и «милая». Значит, ему звонит жена. Потом они прощаются, и он нажимает отбой.

Он идет быстро, и его шаги слышны на весь квартал. Я тоже иду быстро, хотя и бесшумно.

Доктор спотыкается, попав ногой в выбоину на узкой улице. Я снова замираю. В какой-то миг он останавливается и оборачивается, как будто знает, что за ним следят, и я спешу спрятаться за припаркованной машиной, чувствуя себя полным идиотом. И все же я прячусь, жду, затаив дыхание. Постояв какое-то время, мозгоправ идет дальше.

Когда доктор Джайлс толкает скрипучую калитку в металлической ограде и направляется к дому по длинной дорожке, я слежу за ним с противоположной стороны улицы. Сижу за припаркованной машиной, старым черным «ниссаном», который выглядит на такой улице неуместно. Понятия не имею, что я собирался сделать или увидеть и почему пошел за ним следом. Что я надеялся у него узнать? Понятия не имею. Но по крайней мере, теперь мне известно, что он живет: в коттедже, который мог бы стоять в каком-нибудь английском селе, а не здесь, в невзрачном городке на озере Мичиган.

Он толкает сводчатую дверь; жена встречает его на пороге. Они обнимаются и целуются – привычно, как все супруги, прожившие вместе не один год. Они привыкли к губам, рукам, точно знают, сколько у них есть времени до тех пор, пока не выбегут дети. Они появляется, словно услышали мои мысли; малыши встают на цыпочки и тянут руки, просят, чтобы их подняли. Доктор Джайлс поднимает их на руки по очереди, сначала старшего, потом младшую. Совершенно чуждая для меня сцена. Я такого не понимаю. Не знаю. Для меня это так же необычно, как иностранный язык. Образ счастливой семьи, ячейки общества – мама, папа, двое детей… Скорее всего, у них и собака имеется. По сравнению с моей семьей это как белое и черное. Полная противоположность.

Мое детство было совершенно другим.

Мать и отец никогда не ссорились; по-моему, их погубило молчание. Бывало, они целыми днями сидели дома, дышали одним и тем же воздухом, вдыхали кислород и выдыхали углекислый газ, но друг с другом не разговаривали, а просто молча передвигались, как будто оба находились в прозрачных воздушных шарах. В одном мама, в другом папа, в третьем я. Правда, в отличие от доктора Джайлса и его жены, вряд ли мои родители любили друг друга. Точнее, один-то любил и любит до сих пор, а другая…

Жена у доктора Джайлса хорошенькая, но она похожа на куклу, что мне не очень нравится. Даже издали я вижу, что она слишком густо накрашена, и в ее льняных волосах слишком много лака. Вряд ли она капризная, как примадонна, больше похожа на дамочку, которая изо всех сил старается хорошо выглядеть, когда муж приходит домой с работы. Что, может быть, и неплохо.

Она прижимается к нему, его руки обнимают ее за талию, она кладет свои ему на плечи, и на долю секунды мне кажется, что они сейчас станцуют на радость всем окружающим.

Я не слышу детей, но вижу их. Они улыбаются во весь рот, хихикают, глядя, как обнимаются родители. Почему-то их радость меня бесит. Догадываюсь, что все дело в зависти. Я им завидую.

Они понятия не имеют, что я за ними наблюдаю. Если бы они знали, интересно, чтобы подумали? Но нет, вряд ли они меня видят. И все же с меня хватит. Больше не хочу на это смотреть.

Я оборачиваюсь и вдруг слышу какие-то звуки – мяуканье, блеянье, плач, точно не знаю. Звуки доносятся сзади, из-за деревьев.

– Эй! – шепчу я, но не слышу ответа. Только шорох листьев. – Здесь есть кто-нибудь?

Страх подкрадывается ко мне, сердце бешено колотится, кружится голова. На улице темно, тьма почти кромешная, свет из дома доктора не доходит до ограды. Снова дует ветер, и я вздрагиваю, меня пробирает дрожь от кончиков пальцев до макушки.

Кто здесь? Что здесь? Я никого не вижу. Вижу только дома и деревья, дома и деревья. Мимо проезжает машина; фары освещают сцену. Я вглядываюсь в удаляющиеся лучи, но по-прежнему ничего не вижу.

И вот опять – как будто тихий плач.

– Эй!

Ничего.

«Это белка, – внушаю я себе. – Или бурундук, или барсук. А может, птица в гнезде на дереве. Мусор на улице. Коршун, сова. Последние сверчки, которых еще не прикончил холод, поют свою песенку».

Но хотя все мои доводы кажутся разумными, меня охватывает странное чувство, будто я не один.

Уходя, я все отчетливее понимаю: рядом со мной кто-то есть; он следует за мной по пятам, шаг за шагом.



Вторник

Куин

На следующее утро я просыпаюсь рано и несколько минут складываю на полу в комнате Эстер кусочки пазла. Я делаю успехи, хотя их и немного; удалось собрать только синее небо, и больше ничего. Остальная картинка пока притаилась в куче бумаги на полу. Быстро принимаю душ и переодеваюсь, чтобы идти на работу. Звонит Бен. Он хочет узнать, не объявилась ли Эстер, и я говорю: к сожалению, нет. Ему тоже пока не удалось ничего выяснить.

Перед уходом я беру немного денег из конверта, в который мы с Эстер складываем квартплату. Конверт лежит в кухонном шкафчике. Там осталась одна двадцатидолларовая купюра и еще несколько долларов. Вчера я заказывала сэндвичи в закусочной «Джимми Джонс», а сегодня забираю остатки. Пустой конверт нужно выкинуть. Я нажимаю на педаль мусорного ведра, собираясь выкинуть конверт.

И вижу в мусоре чеки из банкомата. Они лежат на самом верху.

В обычный день они бы не привлекли моего внимания – я не из тех, кто роется в мусоре, – но я вижу банковские реквизиты Эстер и сразу понимаю, что чеки не мои. Это чеки Эстер. Я лезу в ведро, измазав руку кетчупом – чеки лежат рядом с грязной салфеткой. Достаю их. Чека три. Они датированы четвергом, пятницей и субботой. Вторая половина дня. Судя по ним, Эстер три дня подряд снимала со счета по пятьсот долларов наличными. Всего получается полторы тысячи баксов. Кругленькая сумма, что и говорить.

Зачем Эстер понадобились полторы тысячи долларов, да еще снятые в течение трех дней? Сама не знаю почему, но я представляю себе клубничные «Дайкири» на курорте – например, в Пунта-Кана. Похоже, неплохое место, где Джейн Жирар могла бы провести отпуск. Да и для меня тоже, хотя сомневаюсь, что мне удастся когда-нибудь накопить на Доминикану. Пятьсот долларов – лимит, который установлен многими банками для снятия в один день. Правда, мне еще не приходилось столько снимать; у меня на счете и пятисот долларов нет. Все, что я зарабатываю, сразу же переходит к Эстер на оплату квартиры и коммунальных услуг. Остается только немного мелочи на то, чтобы время от времени поужинать не дома да купить пару новых туфель.

Интересно, почему Эстер разгуливает по городу, запихнув в сумочку полторы тысячи долларов? Нет, сейчас я не могу об этом думать. Сейчас у меня в голове другие мысли.

Я уже собираюсь выйти, распахиваю дверь и вдруг вижу напротив квартиры Джона, нашего техника-смотрителя. Джону лет восемьдесят, не меньше. Как всегда, на нем синий рабочий комбинезон, хотя зачем нужен комбинезон, чтобы время от времени сменить лампочку или вывести муравьев?

Рука у него застыла в воздухе – видимо, он как раз собирался постучать. У его ног стоит ящик, в котором масса всевозможных инструментов. Я знаю, как называются одни, а другие мне совершенно неизвестны. Кроме того, он держит новенькую дверную ручку и коробку с врезным замком.

– Что это? – спрашиваю я, глядя на врезной замок, с которого он как раз снимает упаковку. Хотя миссис Бадни я недолюбливаю, к Джону отношусь хорошо. Он похож на моего дедушку, который умер, когда мне было шесть лет. У Джона такая же копна седых волос, такие же очки в проволочной оправе… и вставная челюсть.

– Вы просили поменять замок, – говорит Джон.

– Ничего не просила, – резко отвечаю я, хотя вовсе не хочу его обидеть. Он хороший, и мне не хочется ему грубить.

Джон тут же отвечает:

– Ну, значит, не вы, а ваша соседка просила. – Он обводит левой рукой лицо: – Та, с такими волосами.

Я сразу понимаю, что он имеет в виду. Переливчатые волосы Эстер сразу бросаются в глаза.

В тот день, когда мои родители нагрузили фургон и помогли перевезти мои двадцать девять коробок и меня в городскую квартиру, волосы Эстер их напугали; более того, повергли в ужас. У жителей «одноэтажной Америки» волосы бывают светлые, темные или рыжие, но никогда не сочетание первого, второго и третьего. А у Эстер волосы меняют цвет постепенно: русые – кофейные – рыжеватые – песочные. Мать отвела меня в сторону и зашептала:

– Ты уверена, что тебе это нужно? Еще не поздно передумать! – Она то и дело косилась на Эстер. Я нисколько не сомневалась: да, мне нужно именно это!

Но сейчас я, конечно, думаю о другом. Возможно, тогда мне следовало проявить больше благоразумия и меньше самоуверенности.

Я снова спрашиваю у Джона, точно ли Эстер попросила сменить замки, и он отвечает: да, совершенно точно. Он даже показывает подтверждающий документ, заказ от миссис Бадни поменять замок в триста четвертой квартире. Дата заказа – три дня назад.

Три дня назад Эстер позвонила по телефону миссис Бадни и попросила сменить замок.

«Почему, Эстер, почему?!»

Не даю себе слишком долго думать. Ответ приходит еще до того, как Джон включает шуруповерт и начинает вывинчивать из двери старый замок. Я оказалась плохой соседкой, и Эстер хочет, чтобы я уехала. Она хочет заменить меня Меган – Мег – из Портейдж-Парк или другой девицей, похожей на Мег. Ей нужна новая соседка, которая будет вовремя платить за квартиру, вносить свою долю за коммунальные услуги, которая не забывает выключать за собой свет и не разговаривает во сне.

Перед уходом я беру у Джона второй комплект ключей.

Вот о чем Эстер не подумала! Ловлю такси и еду на Линкольн-сквер, в полицейское управление. Здание из светлого кирпича занимает целый квартал. Оно окружено флагами и полицейскими машинами, белыми «фордами» марки «Краун Виктория» с красными надписями и синими полосами по бортам. Вижу эмблему с надписью: «Служить и защищать».

Не знаю, правильно ли я поступила, что приехала сюда.

Я стою на улице минут десять или даже больше, гадая, идти мне внутрь или нет. Эстер пропала – да, возможно. А возможно, и нет. Мне ведь советовали переждать еще несколько дней. Вдруг она сама вернется домой? Диспетчер службы 311 порекомендовала не надеяться, что стражи порядка бросятся искать ее, независимо от того, напишу я заявление или нет. «Любой может исчезнуть, если возникает такое желание, законом это не запрещено», – вот что она сказала. Ну да, законом не запрещено… Потом она еще намекала, что полиция почти ничего не станет предпринимать, разве что имя Эстер попадет в какую-то базу данных. Но что, если заявление поможет вернуть Эстер домой?

Тогда дело того стоит.

Но что, если Эстер сама не хочет, чтобы я писала заявление? Может, она предпочла бы, чтобы я оставила ее в покое?

И вот я стою у входа в полицейское управление совершенно озадаченная, прислонившись к кирпичной стене и гадая, что делать: заявить о том, что моя соседка пропала, или нет. В конце концов я вхожу. И пишу заявление.

Я отвечаю на вопросы дежурного. Описываю приметы Эстер и рассказываю о деталях ее в кавычках исчезновения. Я перечисляю скудные подробности, но о многом умалчиваю; мне кажется, что Эстер не все хотелось бы предавать гласности. Например, что она ходила к психологу. Достаю мобильник и нахожу фото: мы с Эстер на уличном фестивале середины лета, слушаем живую музыку и едим вареную кукурузу; мы снимались на закате, когда лучи солнца окрашивают весь мир в золотой цвет. Мы попросили снять нас какого-то прохожего, пижона, который, конечно, сразу сделал стойку на Эстер. В зубах у нее был кукурузный початок, подбородок в растаявшем масле – и все же он, как и я, решил, что она красавица. Она в самом деле красавица. От нее трудно отвести взгляд, и дело не только в переливчатых волосах и разных глазах – по-настоящему они разноцветные или нет. Куда больше, чем волосы, глаза и безупречная кожа, всех притягивает ее доброта, то, что рядом с ней сразу чувствуешь себя кем-то особенным, даже если ты совершенно обычное, заурядное существо вроде меня… да, вроде меня.

Я протягиваю снимок дежурному, и даже он долго смотрит и говорит:

– Красивая девушка.

Я киваю: да. Мне кажется, что мы оба краснеем.

Итак, полиция откроет следствие. Со мной свяжутся. Эстер, конечно, будут искать не с таким рвением, как если бы она, например, была четырехлетней малышкой. Если честно, я не знаю, чего ожидала; может быть, надеялась, что передо мной выстроится поисковый отряд в оранжевых жилетах с собаками? Думала, что на поиски разошлют патрульные машины, вертолеты, конных добровольцев, которые будут ездить по улицам Чикаго с лассо в руках и громко звать ее по имени. Ну да, я надеялась на нечто подобное, но ничего не происходит. Дежурный советует расклеить в нашем квартале плакаты, поспрашивать знакомых. Намекает даже на частного детектива. Кроме того, он без улыбки говорит: скорее всего, им придется обыскать нашу квартиру.

Заверяю его, что я уже везде смотрела – Эстер там нет. Он смотрит на меня так, что я сразу вспоминаю свою младшую сестру – как будто он Эйнштейн, а я великан-невежда, – и повторяет: они со мной свяжутся. Хорошо, говорю я и иду на работу, сама не зная, помогла я Эстер или только все испортила.

Алекс

Утро начинается как и во все остальные дни: я просыпаюсь на рассвете, выпиваю банку газировки «Маунтин-Дью» и иду на работу. Отец спит и ничего не слышит. Стараюсь понять, что за шаги преследовали меня вчера ночью, и все напрасно. Там кто-то был – а если был, то кто? Или просто у меня фантазия разыгралась? Не знаю. Заранее могу предсказать, как сложится день в кафе, и мне заранее тоскливо: Придди будет ворчать на меня за медлительность, спрашивать, почему я так медленно переодеваюсь и когда соизволю наконец приступить к работе. Мне предстоит перемыть горы посуды, которую повара оставляют в раковине. Вода такая горячая, что я ошпарю руки. Рыжик и Косичка будут ныть и жаловаться на скудные чаевые. Мне придется собирать с пола осколки разбитой посуды и еду. Восемь часов буду чувствовать себя полным лузером.

Бредя по берегу неспокойного озера Мичиган на встречу с Придди, я надеюсь только на одно: что Перл снова придет. Она будет сидеть за столиком у окна и смотреть на приемную доктора Джайлса. Только мысли о ней скрашивают монотонную, унылую дорогу на работу, только мысли о Перл помогают справиться с тем, что следующие восемь часов мне предстоит провести на ногах. Буду носиться по залу и собирать со столиков грязные вилки и ножи. И мыть посуду – горы посуды. И вытирать со столешниц и с пола пятна еды. День за днем, день за днем… А самое тяжелое – знать, что это никогда не кончится.

Я иду вдоль озера, мимо остановившейся карусели, а потом направляюсь в центр городка.

В нашем городке останавливаются поезда «Амтрак». Станция недалеко от пляжа, за парковкой. Станция совсем крошечная: зал ожидания и билетная касса да несколько велосипедных ячеек. Ранним утром они еще пустуют. Даже сортира и того нет. Поезд проходит станцию раза два в день, либо в сторону Гранд-Рапидс, на восток, либо в Чикаго, на запад. Сегодняшний поезд носит название «Пер Маркетт», и идет он в Гранд-Рапидс, Мичиган. Я еще ни разу там не был.

На станции никого нет, когда я прохожу мимо, направляясь на работу. На поезд садятся несколько пассажиров. Им предстоит ехать два с половиной часа. Еще один пассажир выходит; он только что прибыл из Чикаго. У всех пассажиров в руках дорожные сумки и чемоданы. Некоторые путешествуют с пустыми руками – только сумочка на плече или бумажник в кармане джинсов. И в ту и в другую сторону ехать недолго; такую поездку можно совершить за день, туда и обратно.

Похоже, именно так поступила Перл, догадываюсь я, глядя, как она спускается на платформу и идет по перрону. Опять!

Она уезжала, а теперь вернулась; похоже, знаю об этом только я.

Мои наблюдения ничему не помогают, потому что мне не дает покоя вопрос: зачем?

Все утро я жду, когда она появится в кафе.

В целом день можно назвать спокойным. Первая утренняя волна – это я просто так говорю «волна» – состоит главным образом из стариков, которым уже не надо спешить ни на работу, ни в школу. В свое время они исчезают; их сменяют водители школьных автобусов, которые в свое время тоже исчезают.

И тогда наконец появляется Перл.

Все как в тот день, когда она пришла впервые. Она робко ждет своей очереди, а потом просит посадить ее за столик у окна. Оттуда открывается вид на приемную доктора Джайлса через дорогу. Кроме того, можно наблюдать за немногочисленными пешеходами.

Я смотрю, как она разматывает шарф, снимает шапочку и кладет ее на пустой стул слева от себя. Снимает пальто и вешает на спинку стула, и я невольно подбадриваю ее, думая: «Не останавливайся» – и вспоминая, как она раздевалась до трусов на берегу озера. Но она, конечно, останавливается. Заказывает кофе, когда к ней подходит Рыжик, садится на стул и скрещивает лодыжки; сапожки-угги у нее мокрые, как будто она целый день бродила в них по озеру. Кроме того, угги облеплены мокрым крупным песком. Такой песок цепкий, как репейник.

Рыжик – девица крупная, руки у нее пышные, как тесто, и белые как мел; они спрятаны от солнца под марлевым полотенцем, и кажется, будто раздуваются, словно на дрожжах. Ее голос, ее манеры нарочито сексуальны и грубы. И еще от нее пахнет; мне кажется, что пахнет грязными ногами. Она сильно виляет бедрами при ходьбе.

Перл – полная противоположность Рыжику, пусть она даже безумна, как мартовский заяц. Она старше меня лет на пять или даже на десять, но в наши дни никто не обращает внимания на разницу в возрасте. Достаточно того, что в ней есть неуверенность и изящество, которыми не обладают большинство моих ровесниц. При этом Перл вовсе не такая старая, чтобы глазеть на нее было неприлично.

Когда Рыжик снова подходит к ней, Перл заказывает еду. Она говорит тихо, почти шепотом. Рыжик наклоняется поближе и переспрашивает. Навостряю уши, чтобы расслышать тихий голос Перл. В кафе, как всегда, очень шумно. Звякает касса, то и дело открывается и закрывается дверь, из динамиков льется музыка, хоть и приглушенно. Перл не производит впечатления застенчивой. Вовсе нет. Скорее, она тактична и тонка. Она не орет, стараясь перекричать шум, потому что это было бы грубо.

Рыжик отходит от ее столика и на ходу громко повторяет заказ повару – голос у нее сиплый, потому что она слишком много курит. Так же много, как Косичка; они вдвоем целыми днями по очереди выходят на перекуры – а Придди смотрит на меня убийственным взглядом и велит браться за работу. Ирония судьбы! Сексизм – вот как это называется. Могу пожаловаться на домогательства. Точно могу. И все же я послушно вытираю столы и складываю грязную посуду в лоток, слушая, как звякает столовое серебро.

Ноябрьское солнце заглядывает в окно, как часто бывает именно в это время, около полудня. Солнце проходит по высшей точке нашего меридиана. Я смотрю, как безмятежные лица завсегдатаев начинают светиться, глаза косят, руки приставлены к головам, словно они отдают честь. Свет их ослепляет.

Если бы не солнце, я бы вообще не подошел к окну. Но я подхожу, чтобы приспустить венецианские жалюзи, чтобы чуть приглушить солнце и вместе с тем не мешать Перл наблюдать за улицей. Меньше всего мне хочется лишить ее вида.

Я знаю, как ей нравится смотреть в окно, наблюдать отсюда за приемной доктора Джайлса.

Сначала я улавливаю запах ее шампуня – или лосьона, а может, лака для волос, откуда мне знать? Там есть нотки грейпфрута и мяты; они задевают мои обонятельные рецепторы. По правде говоря, от такого аромата у меня подгибаются колени. Я не из тех, кто падает в обморок. Но на сей раз, похоже, вот-вот упаду. Руки у меня дрожат, посуда в лотке звякает так, что я ставлю его на стол, чтобы ничего не разбить. Интересно, не она ли та девушка, то неземное создание, которое приходит в мои сны? Не она ли приходит ко мне по ночам и зовет: «Пойдем…»

– Я тебя уже видела, – говорит она, когда я подхожу к ней. Говорит негромко и равнодушно, даже не глядя на меня. Неужели она ко мне обращается? Я озираюсь по сторонам, чтобы убедиться наверняка.

Кроме меня, рядом никого нет.

Она повторяет те же слова, другим тоном, но те же:

– Я видела тебя позавчера.

– Знаю. – Голос у меня дрожит, прерывается, как лампочка, которая вот-вот перегорит. Внутренний голос напоминает: я трус. Я лузер. Я притворщик. Красивых женщин я до нее видел только в журналах, которые прячу в шкафу под одеждой, чтобы отец не нашел. На свидания я ходил всего с тремя девушками и ни с одной не встречался дольше двух недель.

– На пляже, – говорит она.

– Знаю, – отвечаю я. – Я тебя тоже видел. – Лучше ничего в голову не приходит.

Сзади слышу, как мать велит маленькому мальчику сесть как следует и есть. Я оборачиваюсь. Когда он тянется к ней и трогает ее за руку, она быстро отстраняется и резко говорит:

– Не трогай меня! – Она произносит это так демонстративно, что я сразу вспоминаю собственную мать. «Не трогай меня, Алекс!» Правда, эта мать добавляет: – У тебя руки в сиропе. – И протягивает сынишке салфетку.

Моя мать никогда не говорила, почему она не хочет, чтобы я ее трогал. Просто: «Не трогай меня».

– Мог бы и поздороваться, – говорит Перл, отвлекая меня от воспоминаний о матери.

На сей раз она оглядывает меня с ног до головы, замечая и черные спортивные туфли, и дешевые мятые рабочие брюки, и форменную рубашку, и галстук-бабочку, а я думаю: «Ну что тут ответить?» Логично было бы спросить, почему она купалась в ледяном озере в середине ноября. Почему у нее не было купальника, пляжного полотенца? Известно ли ей о том, как опасно переохлаждение? Неужели она не понимает, что могла замерзнуть до смерти? Получить обморожение? Но это было бы глупо.

– У тебя имя есть? – выпаливаю я, старательно изображая невозмутимость.

– Есть, – отвечает она, даже не взглянув на меня.

Я жду, извиваясь от волнения, когда же она скажет, как ее зовут. Пока жду, в голове рождаются всякие предположения: Мэллори, Дженнифер, Аманда?

Но тут ей приносят еду – Рыжик отпихивает меня с дороги, чтобы поставить горячую тарелку на стол. Девушка начинает есть, глядя сквозь грязное окно на пешеходов, совершенно не замечая ни солнца, которое светит в глаза, ни меня, стоящего на полшага позади нее и ждущего ее имени.

Имя у нее есть, но она не говорит, как ее зовут.

Куин

Придя на работу, я понимаю, что не могу думать ни о чем, кроме Эстер. И пусть это ей не известно, она занимает каждую свободную секунду моего времени. У меня звонит телефон, и первая мысль, которая возникает: «Это Эстер». Но это не Эстер. Слышу, как меня вызывают по громкой связи в приемную. Со всех ног несусь по скользкому лакированному полу, уверенная, что там Эстер, что она стоит у стойки и ждет меня, но вместо нее я вижу напыщенного адвоката, который велит мне отнести документы на экспертизу. Выполняю задание, по-прежнему думая об Эстер. Я испытываю одновременно боль и тревогу. То и дело вспоминаю, что Эстер пыталась избавиться от меня, что она меня предала. Обида часто сопровождается страхом за нее. С ней что-то случилось!

Выполнив поручение, я возвращаюсь к себе и разыскиваю Бена. Оказывается, он тоже зашел в тупик. Поиски мистера или миссис Вон ни к чему не привели. Когда я захожу в крошечный отсек, где сидит Бен, он вздрагивает от неожиданности и резко оборачивается. При виде меня он потирает затылок и вздыхает. Мы с ним теряем надежду. На мониторе перед ним то и дело возникают слова: «Результатов по запросу не найдено».

– От Эстер вестей нет? – спрашивает он.

– Ни слова. – Я качаю головой.

Не только я не могу сосредоточиться на тупой и нудной работе. Меня совершенно не волнуют такие вещи, как сквозная нумерация страниц, представление документов и крайний срок, к которому какой-нибудь ненормальный адвокат требует от меня скопировать несколько тысяч листов. Все отступает на второй план, ведь Эстер пропала!

Не только я испытываю досаду от такого странного оборота событий. Бен, сидя в своем унылом отсеке, чувствует то же самое. Мы признаемся друг другу в том, что не в состоянии сосредоточиться на работе, когда думать о работе хочется меньше всего. Сговариваемся уйти и в два пятнадцать симулируем отравление. Мы хватаемся за животы и уверяем, что съели что-то испорченное, гнилое или протухшее.

– Ростбиф! – восклицаю я.

Бен обвиняет во всем куриный салат. Мы уверяем, что нас тошнит и нам нужно сейчас же, немедленно отправиться домой.

– Ну идите!

И мы уходим.

Садимся в такси – я угощаю, потому что Бен едет ко мне в Андерсонвилль. Попробуем разгадать загадку вместе.

Конечно, он благородно предлагает разделить пополам счет за такси – как же иначе, ведь он мой рыцарь в сверкающих доспехах (хотя ему пока об этом не известно). Я отказываюсь. Таксист везет нас по извилистым чикагским улицам, а мы сидим рядом на вытертом кожаном сиденье, и нас швыряет то в одну, то в другую сторону. Мы покидаем центр; такси едет по Лейк-Шор-Драйв и съезжает на Фостер. Я смотрю в грязное окошко на озеро Мичиган; вода в озере голубая, как небо, но безоблачное небо не означает тепла. День ясный, солнечный; говорят, в такие дни с верхнего этажа Уиллис-Тауэр виден весь штат Мичиган. Не знаю, что оттуда можно разглядеть. Скорее всего, просто другой берег озера, на котором раскинулся какой-нибудь невзрачный городишко.

На улице холодно, дует пронизывающий ветер. Вспоминаю неофициальное название Чикаго – Город ветров, – и оно кажется мне чрезвычайно уместным.

Таксист едет по Лейк-Шор-Драйв под сто километров в час; и хотя мы с Беном немного напуганы, дружно хохочем.

Кажется, что в нашем положении неприлично смеяться… Это нехорошо. Ведь Эстер в самом деле может быть в опасности. Наш смех отнюдь не беззаботный, а скорее истерический.

Я боюсь за Эстер и одновременно возмущена ее тайными кознями. Почему она так хочет заменить меня? И куда ведут многочисленные следы? Эстер писала жутковатые письма человеку, к которому она обращается «Любовь моя»; Эстер поместила объявление в «Ридере» о поиске соседки; Эстер сменила имя; Эстер сфотографировалась на паспорт; Эстер попросила сменить в нашей квартире замки. Эстер, Эстер, Эстер…

С чего мне волноваться за Эстер, если все происходящее – ее рук дело?

Кроме того, если я не буду смеяться, я сойду с ума.

Мы вылезаем из такси в нашем маленьком жилом квартале на Фаррагут-авеню; ветер треплет мне волосы и тащит в противоположную от дома сторону. Инстинктивно хватаю Бена за плечо, и он помогает мне не упасть и не улететь.

Я выпускаю его.

– Ты как? – спрашивает он.

– Нормально, – отвечаю я. – Просто ветер сильный. – Но я по-прежнему ощущаю прикосновение его плеча и невольно думаю: «Что такого, в конце концов, он нашел в Прии? Почему она, а не я?!»

Гоню прочь неуместные мысли.

Бен идет первым; я поднимаюсь на наше крыльцо за ним по пятам. Открыв белую дверь, мы входим в пустой подъезд. Внизу нет ничего, кроме шестнадцати почтовых ящиков и грязного серого коврика. Коврик весь в пыли и саже.

На коврике написано «Добро пожаловать», хотя он перевернут и надпись видна, когда уходишь.

Понятия не имею, что сделаем мы с Беном или как мы попытаемся разыскать Эстер. Зато я знаю другое. Я счастлива до безумия, потому что не одна. Рядом со мной умный, практичный Бен; он поможет мне разобраться во всех бессмысленных идеях, которые приходят мне в голову. Кроме того, мне просто одиноко и ужасно хочется, чтобы кто-нибудь составил мне компанию. Приятно беседовать не только с самой собой. И все же самое приятное, что рядом со мной не просто «кто-то», а Бен.

Вынимаю почту из ящика, и мы начинаем подниматься по лестнице: Бен впереди, я сзади. Я солгу, если скажу, что не глазею на его зад.

У двери долго вожусь с ключами; совсем забыла, что мой ключ – маленький медный ключик, которым я пользовалась почти год, – уже не подходит к замку; роюсь в карманах в поисках нового ключа, который взяла у техника-смотрителя Джона. Когда мы входим в прихожую, я захлопываю дверь ногой и бросаю стопку писем на столик. Иду на кухню, даже не просмотрев почту. Бен заглядывает на кухню: в руках у него какой-то каталог.

– Интересно, – говорит он, – кто из вас покупает по этому каталогу – ты или Эстер?

Он улыбается, словно поддразнивает, но внезапно я испытываю раздражение и замешательство. Я часто вижу этот каталог. Он регулярно появляется в нашем с Эстер почтовом ящике; конечно, он почти сразу же отправляется в мусорную корзину, как реклама ресторанчика, в котором мы с Эстер как-то отравились. Почему нам по-прежнему бросают этот каталог? На обложке изображена девица не старше двадцати в каком-то оккультном наряде: платье-туника, которое было бы милым, если бы не узор из черепов и скрещенных костей, туфли на платформе с пиками, торчащими со всех сторон. На шее у нее кожаный ошейничек; он такой тугой, что мне странно, как его владелица не задыхается. Я беру у Бена каталог и, сама не знаю почему, переворачиваю его. Чей адрес там указан? Почему его упорно бросают в наш почтовый ящик? Может, каталог заказывает Эстер? Может, в прошлой жизни она была вампиром? Готом? Одевалась в черное и тусила по клубам под кличкой Ворона, Буря или Друзилла? Может, у нее странное влечение к смерти, к сверхъестественному? Не знаю. Ничего не знаю… У меня ужасное чувство: я больше не знаю, кто такая Эстер.

Но в адресном прямоугольничке значится совсем другое имя. Там написано: «Келси Беллами или нынешний обитатель дома 1621 по Фаррагут-авеню».

Адрес определенно мой, но кто такая Келси Беллами? Я ни разу не спрашивала Эстер о ее предыдущей соседке, а она никогда ничего о ней не рассказывала. Ее словно и не было, хотя, конечно, я знала о ее существовании. Именно поэтому в ее квартире освободилось место; Эстер понадобилось заполнить комнату, которая когда-то дышала жизнью, но вдруг лишилась ее.

У меня неожиданно возникла мысль, воспоминание: имя, нацарапанное на стене в моем встроенном шкафу, забытый кусок фотографии, на котором я заметила прядь волос Эстер – я нашла его на полу в тот день, когда въехала.

Я спешу в свою комнату.

– Ты куда? – спрашивает Бен и идет за мной.

Я подхожу к шкафу, раздвигаю дверцы и начинаю наугад вытаскивать вещи; платья на плечиках швыряю прямо на пол, отодвигаю чемодан на колесиках, которым никогда не пользовалась. Его подарили мне родители на выпускной – на тот случай, если мне вдруг придется «собраться и уехать». Сейчас у меня действительно потребность «собраться и уехать». Но куда?

– Что ты ищешь? – спрашивает Бен, и я дрожащей рукой показываю на пять букв, выцарапанных на сухой штукатурке. Похоже, их вырезали перочинным ножиком. Еще час назад эти пять букв ничего для меня не значили, но теперь значат.

«Келси».

«Все веселятся и играют, пока кто-нибудь не пострадает…» Кажется, так говорится в пословице?

Как нельзя кстати.

Мы сидим в гостиной. Бен устроился на розовом диване, я в черно-белом клетчатом кресле, потому что мне кажется, что я не должна навязываться. Так лучше. Конечно, я могла бы сесть на диван рядом с ним; он сдвинулся на самый край и оставил мне достаточно места. Но сесть рядом с ним я стесняюсь; по-моему, это было бы чересчур смело. А что, если, после того как я подсяду к нему, он встанет и пересядет в кресло? Совсем нехорошо.

Нет, лучше не надо… В кресле я словно на водительском месте, в седле, у руля.

Именно я сейчас главная. Кстати, с его места напротив меня лучше видно. «Чтобы лучше видеть тебя, милая».

Его русые волосы подстрижены скобкой; чтобы поддерживать форму, ему приходится через неделю ходить в парикмахерскую. Лицо серьезное, как всегда, когда он работает, например, когда, как и я, занимается важнейшим делом – проставляет сквозную нумерацию. Только сейчас он не наклеивает ярлычки. Его пальцы порхают по клавиатуре; время от времени он взглядывает на монитор. Снова что-то набирает и снова смотрит. Набирает и смотрит. Туфли он снял, а ноги положил на кофейный столик. Носки у него черные, до середины икры. Галстук он тоже снял и расстегнул две пуговицы на винтажной оксфордской рубашке. Под рубашкой нет нижнего белья; кожа загорелая и гладкая.

Мне хочется ее потрогать.

– Очень странно, – говорит он мрачным тоном и поднимает голову. Наши взгляды встречаются, хотя я и так не свожу с него глаз.

Почти пять вечера. Скоро наши сотрудники разойдутся по домам, спеша покинуть черный небоскреб, словно крысы – тонущий корабль. За окнами квартиры быстро сгущаются сумерки. Конец рабочего дня. Я встаю с клетчатого кресла, чтобы включить изогнутый торшер. Комнату заливает желтый свет.

– Что странно? – спрашиваю я, и Бен отвечает:

– Вот послушай. – Он откашливается и начинает читать: – «23 сентября, во вторник, в Методистской больнице скончалась Келси Беллами, двадцати пяти лет, жительница Чикаго (штат Иллинойс). Она родилась 16 февраля 1989 года и переехала в Чикаго в 2012 году из родительского дома в Уинчестере (штат Массачусетс). До своей кончины два года работала учительницей на замену в системе публичных школ Чикаго. У Келси остался жених, Николас Келлер, а также родители, Джон и Шеннон Беллами, брат и сестра, Морган и Эмили. Кроме того, ее оплакивают многочисленные дедушки, бабушки, тети, дяди, кузены и друзья. Проститься с ней можно в пятницу, 26 сентября, с 15 до 20 часов в похоронном бюро Палмера в Уинчестере (штат Массачусетс). Вместо цветов можно делать пожертвования в Фонд борьбы с пищевой аллергией или в Фонд образования».

Он находит дату под некрологом: прошлый год. Келси умерла в сентябре прошлого года, всего за несколько недель до того, как к Эстер переехала я. Несколько недель!

– Будь я проклята, – говорю вслух и думаю: «Как грустно». И еще: «Вот черт!» Потом спрашиваю: – А она точно та самая? Та Келси Беллами, которая жила здесь?!

В голову мне приходит еще одна мысль. От всей души надеюсь, что Келси Беллами не здесь умерла, но отчетливо представляю себе мертвую девушку на полу в моей комнате. Поспешно прогоняю страшную картинку из головы.

– Конечно, я ни в чем не уверен, – продолжает Бен, – но она – единственная Келси Беллами во всем Чикаго подходящего нам возраста. Как-то не могу представить, чтобы Эстер делила квартиру с шестидесятилетней дамой.

– Просто не верится, – говорю я. – И Эстер мне ничего не рассказала… – Впрочем, теперь я способна поверить во все, что угодно. Два или три дня назад я бы сказала: «Не может быть!», но теперь я уже ни в чем не уверена. Начинаю понимать: я многого не знаю о жизни Эстер, Джейн или кто там она еще такая. – Кстати, а от чего она умерла?

– Здесь не написано, – отвечает Бен, – но, по-моему… – Голос его затихает, и вдруг он оживляется: – Вот, взгляни. – Он двигается, оставляя мне еще больше места на диване. Дважды просить ему не приходится, хотя меня слегка обижает, что он так далеко отодвинулся. Неужели он считает, что у меня такой широкий зад?

Бен показывает на экран своего планшета, а я швыряю подушку на пол и подсаживаюсь к нему. На экране планшета – Келси Беллами.



Она хорошенькая. Вот первая мысль, которая приходит мне в голову. Хотя хорошенькая не в привычном смысле; она не блондинка с голубыми глазами. Скорее похожа на гота. Иссиня-черные волосы, дымчатый макияж. Теперь понятно, почему нам кидают этот каталог! Кожа у нее молочно-белая. Белее белого, как будто ее окунули в детскую присыпку – как будто она в самом деле призрак, уже мертва. И одета она как гот, правда, с налетом женственности – черная юбочка в стиле Лолиты, кружевная блузка, черная помада.

Мне трудно представить себе Келси Беллами в роли учительницы.

– Странно, – киваю я, – очень странно.

– Вот именно, – говорит Бен и продолжает поиск – может, обнаружится что-то еще.

Мы сидим прижавшись друг к другу на маленьком диване, и наши колени находятся совсем рядом, глаза смотрят на одно и то же колесико на одном и том же экране планшета. Мы ждем, пока планшет грузится. Украдкой вдыхаю запах его свежего цитрусового одеколона… И вот перед нами мемориальная страничка Келси в «Фейсбуке». Родные и друзья оставили печальные, душераздирающие записи. Они пишут о любимой дочери, внучке, племяннице и подруге. Что это? Многие считают, что в смерти Келси виновата ее соседка. «Ужасное стечение обстоятельств», – пишут одни, хотя другие называют произошедшее несчастным случаем. Кое-кто, похоже, считает, что «она» виновата в непредумышленном убийстве. «Она» – Эстер. Соседка покойной Келси. Родственники мертвой девушки считают, что Эстер – моя Эстер – убила Келси!

– Ты ведь не думаешь, что… – начинает Бен, но не заканчивает фразу.

Да, я думаю то же самое. Мы с ним смотрим друг на друга и молчим. Боимся произнести вслух страшные слова.

Не могу описать, что творится у меня в душе. Внутри все сжимается; желудок как будто ухнул вниз, к ногам.

Похоже, меня сейчас стошнит.

Алекс

В конце концов именно любопытство толкает меня в заброшенный дом напротив нашего. Я возвращаюсь после очередной рабочей смены; у меня болят ноги и ноют все мышцы. Войдя в прихожую, я вижу в окне напротив вспышку света – точно такую, какую мы с отцом видели накануне: есть – нет. И именно она привлекает мое внимание.

На провалившейся крыше сидит птица, обыкновенный гракл; голос у него похож на скрип несмазанной двери. Синяя голова птицы поблескивает в тусклом лунном свете. Гракл сидит на старой, прогнившей крыше, его черные глаза смотрят на улицу, на меня, и заостренный клюв нацелен в мою сторону. Я вижу все: блестящее оперение и искривленные лапки, сморщенные, словно старушечьи руки. Луна, идеально круглый шар, высоко поднялась в ночном небе, и мимо неспешно проплывают облака.

Прихватив кое-какие инструменты, я издали разглядываю дом напротив, прикидывая, как лучше проникнуть внутрь. Хочу знать, кто там живет и в самом ли деле дом захватили бездомные, как думает отец. Беру с собой несколько круассанов, которые мне дали в кафе. Круассаны с шоколадной начинкой. Обитатели дома напротив наверняка голодные.

Перехожу дорогу, ступаю на растрескавшийся тротуар. Под ногами у меня чьи-то имена. Несколько десятков лет назад их вывели в застывающем бетоне. Имена доказывают, что и здесь когда-то жили люди. Дом напротив не всегда был заброшенным.

Сумерки – такое время, когда весь мир приобретает синий оттенок. И заброшенный дом тоже синеет. Немногочисленные окна забиты фанерными щитами. Через окна в дом не забраться. Не собираюсь отдирать фанеру голыми руками. К тому же щиты приколочены старыми ржавыми гвоздями, так что я, наверное, умру от столбняка, если дотронусь до этих проклятых гвоздей. Мне не хочется думать о столбняке – судорогах, смерти – поэтому я беру захваченный из дома отцовский гвоздодер и надеваю толстые рабочие перчатки. Обхожу дом с тыла, где меньше риска, что меня заметит случайный прохожий, выдергиваю старые гвозди и аккуратно ставлю фанерный щит на землю.

Встаю на скамеечку, также захваченную из дома, чтобы удобнее было лезть в окно, Смахиваю с подоконника гвоздодером оставшиеся осколки. Внутри еще темнее – почти ничего не видно. Правда, луна светит как раз сюда. Уже очутившись в доме, я вижу, какого свалял дурака: шагах в десяти от меня есть еще одно окно, с которого уже сняли фанерный щит. И стекло там уже разбито. Сквоттеры!

Задираю голову. Потолок просел; весь пол в кусках штукатурки. Внутри темно, но, к счастью, я захватил с собой и фонарь. Щупаю стену в поисках выключателя. С удивлением – и вместе с тем без всякого удивления – отмечаю, что электричества нет. Скорее всего, его отключили много лет назад. Значит, нелегальные захватчики пришли со своим фонарем. Вот какой свет мы с отцом иногда видим в окно. «Есть – нет». Фонарь или лампа. А может, и свеча.

Осмотревшись, я понимаю: прежние владельцы поспешили все бросить.

Уходя, они, конечно, забрали все ценные вещи. И электроприборы, и почти всю мебель. Остались безделушки, мелочи, которые обладают ценностью не материальной, а скорее сентиментальной. И все же при желании за них можно было бы хоть что-то выручить. Ваза, шахматная доска, сломанные часы – стрелки навсегда застыли на 8:14. Со временем газ и свет отключили за неуплату; воду же отрезали только после того, как в доме замерзли и лопнули трубы. Банк пытался продать дом с аукциона, но не нашлось ни одного желающего его купить. Поскольку снос стоит дорого, про дом просто забыли. Соседи даже подумывали поджечь заброшенный дом – тогда хоть можно погреться в пламени и посмотреть на пожар. По-моему, в данном случае поджог – не такая плохая мысль. Но никто не хотел злить дух Женевьевы, то есть нечто несуществующее.

Внутри стены исписаны граффити. Какие-то вьющиеся растения проросли с улицы сквозь трещины в стенах. Лужайка заросла бурьяном, кусты так разрослись, что грозят разрушить фасад. На заднем дворе всюду спиленные деревья; их пеньки почернели от гнили. Внутри дома заметны какие-то признаки жизни: на шкафчике стоит стопка меламиновых мисок, покрытая паутиной и экскрементами грызунов. В тех местах, где крыша провалилась, на полу валяются куски сухой кладки. Снизу видна черепица. Получился импровизированный потолочный люк. Изоляция вываливается из стен, как набивка из рваного плюшевого мишки.

Передвигаясь на цыпочках по заброшенному дому, я ожидаю встретить сквоттера, может быть, даже небольшую семью сквоттеров, которые сгрудились на полу под одеялами. Или банду юных хулиганов, которые курят травку в таком месте, где, как им кажется, их никто не найдет. Не исключено, что тут поселился бродяга, который проходил через наш городок и искал сравнительно теплое и сухое место для ночлега.

Наверное, я все-таки не такой умник, каким меня все считают, потому что совершенно не рассчитывал встретить здесь Перл. Она стоит посреди заброшенной гостиной. Я замираю на месте. Вот она – во плоти. Я вижу ее разноцветные волосы, которые волнами спадают по спине; лицо разрумянилось, словно ей дали пощечину. Глядя на меня, она прижимает к красным щекам кончики пальцев; сразу видно, что пальцы у нее окоченели. Несмотря на то что она под крышей, осенней ночью в доме с разбитыми окнами совсем не жарко. Глаза у нее блестят – слезятся от холода? Из носа течет, от розовых губ идет пар. При каждом выдохе от нее словно отделяется облачко. Она стоит почти в темноте;

и тут с улицы снова доносится скрип гракла, а в разбитое окно светит полная луна. Перл поворачивается ко мне и улыбается.

– Ну привет, – говорит она. – А я все гадала, придешь ты или нет.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, и она отвечает голосом спокойным, как запруда у мельницы:

– То же, что и ты. – Голос у нее напевный, ритмичный; говоря, она поворачивает маленькие ноги в мою сторону. – Любопытствую. – Указательным пальцем проводит по слою пыли на каминной полке, какое-то время смотрит на испачканный палец и вытирает его о штанину.

В комнате темно – не кромешный мрак, но все же темно, хотя в окно и проникает свет полной луны. Она мерцает из-за пухлых облаков, ее свет становится то сильнее, то слабее, как луч фонарика в руке у Перл. Она снова и снова нажимает кнопку: есть – нет. Есть – нет.

Я думаю о том, как отец совершенно один сидит в доме через дорогу, смотрит на это мерцание в окно. Слышу его слова: «Сквоттеры гребаные… опять заселились». А оказывается, нет. Здесь никакие не сквоттеры, а Перл. Сквоттеры и Перл – взаимоисключающие явления, по крайней мере для меня.

Девушка, которая стоит передо мной, не может быть сквоттером, потому что… ну потому что не может, и все. Она заслуживает большего, лучшего, чем грязь, сажа и копоть. Она заслуживает лучшей жизни.

Я медленно вхожу в гостиную, не совсем понимая, что сказать или сделать. Да, мы в гостиной – здесь по-прежнему стоит диван, обитый тканью в клетку, а в дальнем углу виднеются остатки камина: чугунная вставка, а над ней мраморная полка, покрытая толстым слоем пыли. Перл водит по ней пальцем, словно изучает дорожную карту.

На полу у ее ног лежит одеяло, дырявое, побитое молью одеяло, и плоская подушка – догадываюсь, что она взяла ее с дивана, чтобы голове было помягче. Ткань такая же, как на диване, сине-белая клетка. В то, что такая ткань когда-то могла быть в моде, верится с трудом. И все же она когда-то была модной. Когда-то. Давно. Сердце у меня надрывается, когда я думаю, что Перл провела ночь на грязном жестком полу и клала свою хорошенькую головку на эту мерзкую подушку.

Она обхватывает себя руками и вздрагивает. В помещении, наверное, не больше десяти градусов тепла. Я кошусь на камин. Очаг пустой и холодный.

– Ты здесь ночуешь? – спрашиваю я, хотя ответ очевиден. Мне хочется рассказать ей о крысах, клопах, о табличках снаружи, на которых написано: «Вход воспрещен» и «Опасно для проживания», но я молчу. Скорее всего, о существовании табличек Перл и так знает. Вместо ответа, она смотрит на меня в упор, и ее ошеломленные глаза изо всех сил пытаются прочесть мои мысли, как и я силюсь понять, о чем она думает.

– Знаешь, говорят, что в этом доме живет привидение. – Гадаю, надо ли говорить больше, рассказывать о Женевьеве, о маленькой девочке, которая умерла в ванне, чей дух, как утверждают, преследует каждого, кто входит в этот дом.

Но я молчу. Просто не успеваю ничего сказать, потому что она улыбается мне уверенной улыбкой и, пожав плечами, решительно говорит:

– Я не верю в привидения.

Улыбаюсь в ответ:

– Ну да. Я тоже. – Машинально засовываю руку в карман и нащупываю шоколадный круассан. Но улыбка у меня вовсе не уверенная, и слова выходят вязкими и хриплыми, как будто я наглотался ваты. Голос у меня дрожит, как и руки.

Я достаю из кармана помятый круассан – вид у него жалкий – и нерешительно протягиваю Перл. Она качает головой и говорит: