— Нет, спасибо. Машину мыть не нужно, — отозвался один из полицейских, и оба прошли в холл.
Проскочив через вращающуюся дверь, я засеменил в смежное помещение, где находились архив и бухгалтерия, подбежал к столику, за которым сидел Майк, обслуживающий покупателей.
— Добрый день, сэр, — услышал я голос Майка. — Чем могу помочь?
— Вы — Дэннис Свифт? — спросил один из полицейских.
— Нет, — ответил Майк.
— А он здесь?
Майк немного помедлил. Я почувствовал, как он напрягся.
— Возможно, он на сегодня отпросился. Точно не знаю. Пойду проверю. Сказать ему, что его вызывают?
— У нас есть ордер на его арест, — сообщил полицейский.
— Я схожу посмотрю внутри, он иногда сидит за компьютером.
Майк поднялся.
— Энцо, смойся с моих глаз. Надоел уже, — обернулся он ко мне. — Наша собака, ночью со сторожем тут сидит, — объяснил он полицейским чуть дрогнувшим голосом. — Вечно под ногами крутится.
Я последовал за ним внутрь здания, где в одной из комнат Дэнни готовил документацию для сегодняшних покупателей.
— Дэн, — позвал его Майк, — там за тобой два копа пришли с ордером на арест.
— За кем? — переспросил Дэнни.
— Да за тобой же.
Дэнни отвел взгляд от компьютера:
— С какой стати?
— Деталей не знаю, но на них форма специального полицейского подразделения, и они не похожи на переодетых забавников, решивших подшутить над дружком в день его рождения. Настроены они, судя по виду, серьезно.
Дэнни поднялся и зашагал в холл.
— Слушай, я сказал, что ты на сегодня, возможно, отпросился, — проговорил Майк, кивая в сторону боковой двери. — Можешь уйти, пока есть возможность.
— Спасибо за заботу, Майк. Только уж если у них есть ордер, значит им известно и где я живу. Сейчас сам все узнаю.
Мы двинулись гуськом. Наша растянувшаяся шеренга, извиваясь, подобно поезду, между стоящими на пути столами и стульями направлялась в холл.
Там Дэнни встал за прилавок и объявил полицейским:
— Господа, я — Дэнни Свифт.
Те кивнули.
— Вы не могли бы выйти к нам, мистер Свифт? — попросил один из них.
— В чем проблема? Объясните, что вам нужно.
В холле за столиками сидели человек шесть покупателей, дожидающихся документы на машины. Все они тут же отложили в сторону газеты и журналы.
— Пожалуйста, выйдите к нам, — повторил полицейский.
Дэнни немного постоял, затем выполнил просьбу.
— У нас есть ордер на ваш арест, — сказал другой полицейский.
— Арест? За что? Дайте посмотреть. Здесь какая-то ошибка.
Полицейской подал Дэнни документ, тот прочитал.
— Вы не шутите? — Он в изумлении уставился на стражей порядка.
— Нет. — Полицейский забрал у него бумагу. — Положите руки на стол и раздвиньте ноги.
В холле появился Крейг, один из владельцев автосалона и непосредственный шеф Дэнни, и обратился к полицейским:
— Господа, не вижу необходимости арестовывать Дэнни, но раз уж так нужно, то не могли бы вы сделать это на улице?
— Стойте на месте! — Полицейский ткнул в Крейга длинным пальцем.
Крейг был прав: сцена больше смахивала на демонстрацию и подрывала репутацию заведения. Арест внутри автосалона наносил моральный ущерб его владельцам.
Здесь сидели люди, ждущие свои «БМВ» и «мерседесы» с крыльями типа «Чайка» и другие роскошные и модные машины. Необязательно устраивать перед ними показательное выступление. Зачем впутывать в свои дела покупателей? Они доверяли Дэнни, а теперь он в их глазах становился преступником. Полицейские вели себя недостойно. Они могли бы действовать иначе, а не являться в автосалон с пистолетами, дубинками, газовыми баллончиками и электрошокерами. Но кто же сделает им замечание, если спецподразделение печально известно своей нервозностью и непредсказуемостью поведения.
Дэнни повиновался. Он положил руки на прилавок, раздвинул ноги. Полицейские тщательно обыскали его.
— Пожалуйста, повернитесь и заложите руки за спину, — приказал один из них.
— Ну уж наручники-то можно не надевать, — возмутился Крейг. — Он не собирается от вас убегать.
— Помолчите, сэр! — рявкнул полицейский.
Дэнни сделал, как ему приказывали. На его руках щелкнули наручники.
— Вы имеете право хранить молчание, — сказал полицейский. — Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.
— Сколько меня продержат? — спросил Дэнни. — Я должен заехать за дочерью.
— Полагаю, заехать вы не сможете. У вас будут другие дела, — усмехнулся полицейский.
— Я заберу ее, Дэнни, — пообещал Майк.
— Тебя нет в утвержденном списке в школе. Тебе ее не отдадут.
— Тогда кому позвонить?
— Вам назначат адвоката.
— Свяжись с Марком Фейном, — упавшим голосом произнес Дэнни. — Его телефоны есть в моем компьютере.
— Вы поняли свои права?
— Я подам на вас в суд! — выпалил Крейг.
— Как угодно, — ответил полицейский.
— Не знаю, что и делать. — Дэнни повернулся к Майку. — Позвони Марку, он подскажет, как поступить.
— Я повторяю: вы поняли свои права так, как я их вам зачитал?
— Да понял, понял, — рявкнул Дэнни. — Все я понял.
— За что тебя арестовывают? — спросил Майк.
Дэнни посмотрел на офицеров, но они молчали. Они ждали, что Дэнни сам ответит. Хитрые гады, знали методы изобличения преступников.
— Какая-то попытка изнасилования, — произнес Дэнни.
— Попытка изнасилования несовершеннолетней, — уточнил полицейский.
— Никого я не насиловал, — запротестовал Дэнни. — Какого ребенка? Кто за этим стоит?
Последовала длинная пауза. Народ в холле ошеломленно наблюдал за происходящим. Дэнни, превратившийся для них из знаменитого гонщика в преступника, стоял в наручниках. Все внимание было приковано к полицейским, к их револьверам и дубинкам. Разворачивалась настоящая драма. Все хотели узнать, за что же арестовали Дэнни. Ответ прозвучал от одного из полицейских.
— Того самого ребенка, которого вы пытались изнасиловать.
Несмотря на вспыхнувшую во мне ненависть к копу, я не мог не признать за ним определенный артистический талант. Нагнетать драматизм он явно умел. Не вымолвив больше ни слова, полицейские увели Дэнни.
Глава 33
Я не присутствовал на заседаниях суда, где рассматривалось дело по обвинению Дэнни в уголовном преступлении и лишении его прав опекунства. Процесс тянулся без малого три года, поскольку одна из целей Максвелла и Триш состояла в том, чтобы опустошить банковский счет Дэнни и сломить его волю, а заодно поизмываться над ним, лишить возможности общаться с взрослеющей Зоей. У меня не было доступа к значительному объему информации. К примеру, меня не приглашали и не допускали на заседания. Мне разрешалось только поприсутствовать на нескольких встречах Дэнни с его адвокатом, Марком Фейном, проходивших главным образом в кафе «Виктрола» (поскольку Марку Фейну нравилась тамошняя бариста с длинными бровями и темно-шоколадными глазами).
Я не попал вместе с Дэнни в полицию в день его ареста, ни во время его регистрации и при допросе с использованием детектора лжи. В основном мой рассказ о наших мытарствах после смерти Евы составлен на основе информации, полученной из вторых рук, из обрывков подслушанных разговоров и моих юридических знаний, почерпнутых из телепередач и телесериалов, таких как «Час суда», «Закон и порядок», их производных: «Спецподразделение полиции», «Криминальные намерения», и особенно вредоносной для телезрителя программы «Суд присяжных». Мои знания о полицейской методологии и терминологии основаны на двух лучших в своем жанре вещах: телешоу «Рокфордские файлы» с участием несравненного Джеймса Гарднера, снявшегося также в фильме про гонки на Гран-при, и, конечно же, величайшей полицейской драме «Коломбо» с гениальным актером и умницей Питером Фальком в главной роли. Кстати, моим шестым любимым актером является Питер Фальк. И наконец, мои сведения о судопроизводстве основываются на работе одного из величайших мастеров судебной драматургии Сидни Люмета, чьи фильмы «Вердикт» и «Двенадцать разгневанных мужчин», наряду с другими, оказали на меня сильное влияние. В качестве заметок на полях скажу, что игру Аль Пачино в ленте «Собачий полдень» нельзя назвать иначе как вдохновенной.
Таким образом, я намереваюсь рассказать о наших бедах правдиво и впечатляюще. Я могу, конечно, кое-где ошибиться в фактах, но не в эмоциях. А изъясняясь театральным языком, эмоции — это все.
Глава 34
Они ввели его в небольшую комнату с большим столом и несколькими стульями. Многочисленные окна на одной стене смотрели в соседнюю комнату, где за столами сидели детективы и делали свою полицейскую работу. Точно как в сериале «Закон и порядок». Деревянные жалюзи на окнах, выходящих на улицу, отбрасывали на пол, стол и стулья длинные тени.
Несколько часов он просидел в одиночестве. Плохой полицейский не выкручивал ему уши и не бил телефонным справочником по голове, не зажимал ему пальцы в дверном проеме и не ломал их дверью. В общем, ничего подобного из того, что показывают в фильмах, с ним не делали. Его сфотографировали и дактилоскопировали, после чего препроводили в ту комнату и оставили одного. Несколько часов к нему никто не заходил. Ему не приносили ни кофе, ни воды. В комнате не было ничего, чтобы как-то убить время, — ни газет, ни журналов, ни радио. Он оставался один на один со своим «преступлением» и наказанием.
Пал ли он духом? Корил ли себя в душе за то, что оказался в подобной ситуации? Или осознал наконец, как чувствую себя я и что это такое — быть собакой? Понял ли он, пока текли бесконечные минуты, что быть одиноким и страдать от одиночества — не одно и то же? Одиночество — состояние нейтральное. Одинокой становится ослепшая рыба на дне океана, без глаз и поэтому без рассудка. Возможно ли такое — чтобы окружающее не влияло на мое настроение, а мое настроение влияло на все, что меня окружает? Правильно я выразился? Может быть, Дэнни ощутил и оценил субъективную природу одиночества, которое существует только в мыслях, а не в мире, и, подобно вирусу, не способно выжить без желания «хозяина»?
Мне нравится думать, что, оставаясь один, Дэнни не был по-настоящему одинок. Мне нравится думать, что Дэнни размышлял о ситуации и не пришел в отчаяние.
А затем в полицейский участок восточного округа Сиэтла ворвался Марк Фейн. Ворвался и сразу начал орать. Таков его бешеный стиль. Буйный. Взрывной. Неукротимый. Смелый. Напористый. Марк Фейн — большой, он и напоминает большую букву «В». У него и форма-то как у буквы «В». Он кипучий. Бесстрашный. Нахальный. Орущий. Он распахнул дверь, рванулся к столу, за которым сидел дежурный сержант, наорал на него, и вскоре Дэнни выпустили под залог.
— Дэннис, что это еще за новости? — потребовал Марк объяснений от Дэнни сразу, как только они оказались на улице.
— Да ерунда, не обращай внимания, — ответил тот.
— Какое, в задницу, не обращай внимания?! Речь идет о попытке изнасилования пятнадцатилетней девушки. Ничего себе ерунда.
— Врет она все.
— Точно? У тебя с ней ничего не было?
— Нет.
— Ты не пытался в нее проникнуть гениталиями?
Дэнни с негодованием посмотрел на Марка и ничего не ответил.
— Понятно. Часть их плана. А я-то думал, на кой черт им понадобилось затевать совершенно провальный для них процесс об опекунстве. Только попытка изнасилования — штука серьезная, и она все меняет.
Дэнни продолжал молчать.
— Педофил. Растлитель малолетних. Сексуальный маньяк. Эта терминология не вписывается в концепцию заботы о ребенке. Понимаешь?
Дэнни стиснул зубы. На щеках заиграли желваки.
— Ладно. Приходи завтра ко мне в офис. В половине девятого утра, — сказал Марк. — Не опаздывай.
Дэнни вспыхнул.
— Где Зоя? — спросил он.
Марк Фейн вдавил каблук в асфальт.
— Они успели забрать девочку до моего при-езда. Время для твоего ареста выбрали тоже не случайно.
— Я заберу ее.
— И не думай! — рявкнул Марк. — Пусть все остается как есть. Не строй из себя героя. Попав в зыбучий песок, стой и не шевелись, иначе засосет.
— Я попал в зыбучий песок? — поинтересовался Дэнни.
— Зыбучей не бывает.
Дэнни развернулся и зашагал прочь.
— Не выезжай за пределы штата! — крикнул ему вдогонку Марк. — И ради бога, даже не смотри на девушек-подростков.
Дэнни едва ли расслышал его. Завернув за угол, он скрылся из виду.
Глава 35
Руки — окна человеческой души. Посмотрите побольше видеозаписей, сделанных внутри машин, и вы убедитесь в справедливости моего утверждения. Крепкая, напряженная хватка руля свидетельствует о жестком стиле вождения. Нервное скольжение рук по рулю означает, что гонщик чувствует себя дискомфортно. Руки должны лежать на руле спокойно, чутко, но уверенно. Через руль автомобиля передается очень много информации, и нервная, сильная хватка не даст информации быстро поступить в мозг.
Говорят, чувства не накатывают на человека поодиночке. Все происходит так: несколько чувств сначала собираются в определенном участке мозга, который создает целостную картину человека — нервные окончания в коже сигнализируют мозгу о боли, жжении, нервные окончания в суставах и сухожилиях сообщают о положении тела в пространстве, нервные окончания в ушах отмечают вестибулярные расстройства, во внутренних органах — сигнализируют об эмоциональном состоянии.
Гонщик совершит глупость, если попытается произвольно отключить один канал информации. Умный, превосходный гонщик позволяет всей информации беспрепятственно течь в мозг.
Руки Дэнни дрожали, что сильно меня расстраивало. После смерти Евы он часто смотрел на свои руки: вытягивал их перед собой и глядел на них так, словно это вовсе и не его руки, поднимал их вверх и видел, как они дрожали. Все эти манипуляции он проделывал, когда оставался один.
— Нервы, — говорил он мне, если я вдруг заставал его за обследованием своих рук. — Стресс. — После чего он засовывал их в карманы брюк, с глаз долой.
В тот день Майк и Тони привезли меня домой поздним вечером. Дэнни, засунув руки в карманы, ждал нас в темноте, у входа в дом.
— Я не хочу говорить о случившемся. Да и Марк запретил. Поэтому…
Они глядели на него.
— Впустишь нас?
— Зачем? — Дэнни внезапно осознал, что сказал резкость, начал объяснять: — Сейчас мне лучше побыть одному.
Майк и Тони постояли еще немного.
— Мы не будем говорить о случившемся, — пообещал Майк. — Просто посидим и поболтаем. Замыкаться в себе нельзя, вредно для здоровья.
— Ты, наверное, прав, — ответил Дэнни. — Только так уж я устроен. Мне хотелось бы поразмыслить обо всем одному. Нужно кое-что уяснить… обозначить… потом я уже смогу и говорить. А сейчас — извините.
Майк и Тони не двинулись с места. Казалось, они решают — уважить просьбу Дэнни или силой заставить его терпеть их компанию. Затем они переглянулись, и я почувствовал их тревогу. К сожалению, Дэнни не понимал, что они очень волнуются за него.
— С тобой все в порядке? — спросил Майк. — Не забудешь выключить духовку? Не оставишь открытым газ? Не уснешь с сигаретой?
— Я не курю, а плита у меня электрическая, — отозвался Дэнни.
— Все нормально, можно идти, — произнес Тони.
— Хочешь, мы возьмем на ночь Энцо? — предложил Майк.
— Нет, спасибо.
— Тебе продуктов не нужно? Можем привезти.
Дэнни мотнул головой.
— Он в полном порядке. Поехали, — снова сказал Тони и потянул Майка за рукав.
— Я не выключаю свой мобильник. Считай его телефоном доверия. Звони, если что. Хоть просто так, если захочется поболтать.
Они пошли к машине. На ходу Майк обернулся и крикнул:
— Забыл сказать, мы покормили Энцо.
Они уехали, а мы с Дэнни вошли в дом. Он вытянул перед собой руки, осмотрел их. Они дрожали.
— Насильников не делают опекунами девочек. Чувствуешь, куда они клонят?
Я побрел за Дэнни на кухню, с тревогой задумавшись: «А не соврал ли он Майку и Тони относительно плиты? Не газовая ли она у нас?» Однако Дэнни направился не к плите, а к буфету. Достал из него бокал, затем извлек из бара бутылку виски. Налил полбокала.
Дэнни поступал неразумно. Я понимаю, он расстроен, подавлен, руки дрожат. И что теперь? Напиваться? Я недовольно гавкнул.
Не выпуская из руки бокал, он посмотрел в мою сторону. Будь у меня руки, я бы влепил ему пощечину.
— В чем дело, Энцо? — спросил Дэнни. — Слишком все банально?
Я снова пролаял. Уж слишком жалкая банальность выходила.
— Не осуждай меня. Да и не твое это дело. Твоя задача — меня поддерживать, а не осуждать.
Он сверкнул на меня глазами, и я осудил его. Мой хозяин поступал точно так, как они хотели. Они выбивали его из седла, и он уже был готов сдаться. Я заволновался. Сойди Дэнни с дистанции, и мне придется провести остаток жизни с алкоголиком? Которому ничего не останется делать, как только пялиться бессмысленным взглядом на экран телевизора? Нет, не таким я представлял себе Дэнни. Не презренным, опустившимся пьянчугой из телесериала. Кстати, в эту минуту я его вовсе и не жалел.
Я вышел за дверь, собираясь поспать, но идти в комнату Дэнни, на свой коврик, не хотелось. Мне было бы противно находиться рядом с пародией на Дэнни. Я миновал комнату Дэнни-мошенника, притворявшегося гонщиком, и поплелся в комнату Зои. Свернулся калачиком на коврике возле ее постели и постарался уснуть. Одна только Зоя у меня теперь и оставалась.
Позднее в дверях появился Дэнни. Сколько стоял там — не знаю.
— Первый раз я взял тебя с собой покататься, когда ты был еще щенком, — сказал он. — Ты мне все сиденье обгадил. Однако я тебя не выбросил.
Я поднял голову, не догадываясь, к чему он клонит.
— Я убрал виски, — продолжал Дэнни. — Пить не буду, я выше этого. Такого они от меня не дождутся.
Он повернулся и ушел. Я слышал, как мой хозяин ходил по своей комнате, потом включил телевизор.
Значит, он не стал «нырять» в бутылку — прибежище слабых и рефлексирующих. Он меня понял. Да, жесты — все, что у меня есть.
Дэнни сидел на диване и смотрел видеозапись, сделанную несколько лет назад, во время нашего отдыха в Лонг-Бич, на побережье штата Вашингтон. Зоя была еще совсем маленькой. И мы были моложе. Отлично помню те три дня — мы бегали по берегу, дурачились, запускали воздушного змея. Я пристроился рядом с ним. Мы ехали наугад, не зная, куда приведет нас дорога, даже не предполагая, что довольно скоро судьба разлучит нас. Пляж, океан, небо. Наш мир. Мир бесконечный. Он существовал только для нас.
— После первого круга ни одни гонки не выигрываются, — сказал он. — Но многие проигрываются.
Я посмотрел на него. Он вытянул руку, положил ее мне на голову, как обычно, почесал за ухом.
— Все правильно. Уж если быть банальностью, то хотя бы положительной, — проговорил он, обращаясь ко мне.
«Не торопись. До финиша еще долго. Чтобы закончить гонку первым, нужно, во-первых, все закончить», — раздумывал я.
Глава 36
Не многое мне нравится больше, чем приятная долгая прогулка под мелким дождиком в Сиэтле. Сильный идет дождь или нет — лично мне все равно. Я люблю туман, ощущение капель на ресницах и морде. Свежесть воздуха, внезапно наполненного озоном и отрицательно заряженными ионами. Если сильный дождь может прибить запахи к земле, то слабый их усиливает, высвобождает молекулы. Тогда ароматы оживают, разносятся по воздуху и достигают моего носа. Почему Сиэтл я люблю больше остальных мест, даже больше Тандерхилла? Потому что, несмотря на жаркое лето, в мокрый сезон здесь ни дня не проходит без моего обожаемого моросящего дождичка.
Дэнни вывел меня погулять под мелким дождем, и я наслаждался его приятной свежестью. Минуло всего несколько дней после смерти Евы, и все это время я был подавлен неприятными эмоциями. Я все время сидел в доме с Дэнни, перегоняя через легкие стоялый воздух. Дэнни также нуждался в разнообразии. Гулять он вышел не в джинсах, свитере и желтом плаще, а в темных брюках, желтом полупальто и тонком свитере с высоким воротником.
Мы отправились на север от Мэдисон-Вэлли, к ботаническому саду. Миновав опасный участок, где не было тротуаров, а машины носились на предельной скорости, мы свернули на боковую дорогу, намного потише, где Дэнни отцепил поводок.
Вот что еще мне нравится делать — бегать в дождь по полю, поросшему травой, недели две не стриженной, опустив морду к земле, чтобы трава обдавала ее каплями. Трава приятно щекочет тело, а я воображаю себя пылесосом, вбираю в себя все запахи, всю жизнь. В такие минуты вспоминаю детство, мысленно возвращаюсь на ферму, в Спэнгл, где хоть и не было дождей, но росла прекрасная трава и расстилались поля, на которых я резвился.
В тот день я все бегал и бегал, а Дэнни просто шел, методично мерил шагами дорогу. Миновав место, где обычно поворачивали назад, мы направились дальше. Пересекли пешеходный мост, закружили по улицам и очутились в Монтлейке. Там Дэнни вновь пристегнул меня, затем мы перешли широкую улицу и очутились в еще одном парке. Он мне тоже понравился, хотя и отличался от других парков.
— Внутриозерный, — сообщил Дэнни, снова отстегивая поводок.
Внутриозерный. Он состоял не из полей и равнин, а из неглубоких оврагов и извилистых лощин, поросших диким виноградником и кустами. Землю покрывал толстый слой листьев. В парке стоял полумрак, высокие деревья с длинными ветками образовывали над нашими головами плотный шатер. Я чувствовал себя замечательно. Дэнни шел по тропинке, а я то осторожно пробирался оврагами, прятался в кустарнике и воображал себя секретным агентом, то носился, не замечая преград, — сам себе казался грозным, идущим по следу хищником из кинофильмов.
Мы ходили и бегали по парку очень долго. За это время я покрыл расстояние в пять раз больше, чем Дэнни, измотался и захотел пить. Выйдя из парка, мы оказались в незнакомом районе. Дэнни остановился возле кафе, взял себе чашку кофе. Мне принес воды в бумажном стаканчике, пить из которого было неудобно, но жажду я все-таки утолил.
Мы продолжили наш путь.
Мне всегда нравилось двигаться и гулять, особенно с Дэнни, моим любимым товарищем, но, должен признать, в то утро даже я изрядно подустал. Мы бродили уже больше двух часов. После такой прогулки я предпочитаю вернуться домой, игриво обтереться полотенцем, устроиться где-нибудь в местечке потеплее и малость вздремнуть. Однако про «вздремнуть» оставалось только мечтать, так как мы все шли и шли.
Я узнал Пятнадцатую авеню, когда мы вышли на нее, Парк волонтеров я тоже хорошо знал. Я очень удивился, когда мы вышли к кладбищу Лейк-Вью. Разумеется, я имел представление о нем и о его значимости, хотя прежде ни разу там не был. Мне доводилось смотреть документальный фильм про Брюса Ли, его похоронили здесь, рядом с его сыном Брэндоном, великолепным актером, безвременно ушедшим. Сочувствую Брэндону, ставшему жертвой семейного проклятия, а еще потому, что последний снятый им фильм был «Ворон» — несчастливое название для несчастливого фильма на основе комиксов, созданных человеком, не имеющим понятия об истинной природе воронья. Только оставим дискуссию о нелюбимых мной пернатых сволочах до следующего раза.
Мы прошли на кладбище, но не стали искать могилы Брюса или Брэндона Ли, двух замечательнейших актеров. Дэнни высматривал что-то другое. По заасфальтированной тропинке мы направились на север, обогнули центральный холм и вышли к временной металлической конструкции с тентом наверху, напоминающей павильон, внутри которой толпилось много народу.
Собравшиеся были хорошо одеты. Те, кому не удалось спрятаться от дождя под навесом, стояли, накрывшись зонтами. Зою я увидел сразу.
И тут я понял, зачем Дэнни принарядился. Соответственно событию. Он с самого начала знал цель нашей прогулки.
Мы приблизились к павильону. Люди стояли неорганизованно, переходили с места на место, слушали рассеянно. Церемония погребения еще не началась.
Мы подошли вплотную к толпе, и вдруг от нее отделился мужчина, затем еще один и еще. Все они устремились к нам.
Первым шел Максвелл, за ним — два брата Евы. Имен я не помню, потому что очень редко видел их у нас.
— Твое присутствие здесь нежелательно, — жестко сказал Максвелл.
— Она — моя жена, — ответил Дэнни спокойно. — Мать моей дочери.
Зоя стояла неподалеку. Она увидела отца. Помахала ему, он махнул ей в ответ.
— А я говорю — нежелательно, — повторил Максвелл.
Братья подтянулись, приняли воинственный вид.
— Успел вызвать подмогу? — спросил Дэнни.
Максвелл презрительно усмехнулся:
— А ты как думал? Я тебя предупреждал.
— Зачем ты все это затеял?
Максвелл ворвался в личное пространство Дэнни и зашипел:
— Ты плохо относился к Еве, а после всего, что ты сделал с Анникой, я не могу доверить тебе Зою.
— Ничего я с ней не делал, — возразил Дэнни, но Максвелла уже понесло.
— Пожалуйста, проводите мистера Свифта, — велел он сыновьям и, повернувшись, торопливо зашагал прочь.
Я хорошо видел Зою. Она смотрела на нас и вдруг, не в силах больше сдерживать себя, подскочила на месте и побежала к нам.
— Двигай отсюда, — проговорил один из братьев.
— Я имею право прийти на похороны своей жены, — отрезал Дэнни. — И я останусь здесь.
— Проваливай, сказал. — Второй брат ткнул его кулаком под ребра. Дэнни даже не пошатнулся.
— Не бойся, я не отвечу. Можешь ударить еще.
— Насильник! — громко проговорил мужчина, ткнув в Дэнни мясистым пальцем, и сильно толкнул его другой рукой в грудь. Но толчок в грудь для гонщика, которого иной раз так бьет о стены машины, что искры из глаз летят, — просто ничто, как шлепок гусиной лапкой.
Зоя подлетела к нам и бросилась к Дэнни. Он подхватил ее, поднял высоко в воздух, затем прижал к себе и чмокнул в щечку.
— Как поживает моя дочурка? — спросил он.
— А как поживает мой папочка?
— Хорошо поживает, — ответил он и повернулся к только что толкнувшему его мужчине. — Извини, я плохо расслышал тебя. Не повторишь то же самое сейчас, при дочери?
Тот отступил, и тогда к нам засеменила Триш. Встав между Дэнни и братьями Евы, она попросила их отойти. Затем повернулась к Дэнни.
— Пожалуйста, — заговорила она. — Я понимаю тебя, Дэнни, но так не делается. Тебе действительно лучше оставить нас. — Она немного помолчала, затем продолжила: — Наверное, тебе очень одиноко.
Дэнни не отвечал. Подняв морду, я посмотрел на него и увидел в глазах слезы. Зоя их тоже заметила и тоже начала всхлипывать.
— Нужно поплакать, — пробормотала она. — Бабушка говорит, слезки смывают боль.
Они с Зоей долго глядели друг на друга. Потом он печально вздохнул.
— Помоги бабушке и дедушке стать сильными, ладно? — произнес он. — Я пойду, у меня срочные дела. Они касаются мамы. Нужно кое-что закончить.
— Я знаю. — Зоя кивнула.
— Ты останешься с бабушкой и дедушкой, но ненадолго.
— Да, они мне тоже говорят, что я еще поживу у них.
— Не сомневаюсь. — Он горько усмехнулся. — Бабушка и дедушка все тщательно продумывают.
— Мы можем выработать компромиссное решение, — вмешалась Триш.
— Компромиссов не будет, — отрезал Дэнни.
— Поживем — увидим, — отозвалась Триш. — Как будет лучше для Зои.
— Энцо! — позвала Зоя, заметив меня в ногах у Дэнни. Она сползла с его рук и, присев, обхватила меня за шею. — Здравствуй, Энцо.
Я удивился и обрадовался ее горячему приветствию, поэтому лизнул в нос.
Триш наклонилась к Дэнни.
— Ты, должно быть, соскучился по Еве, — прошептала она. — Но воспользоваться беззащитной пятнадцатилетней девочкой…
Дэнни резко выпрямился и отшатнулся от нее.
— Зоя, — позвал он дочь, — мы с Энцо будем наблюдать за церемонией с другого места. По-шли, Энцо.
Нагнувшись, он поцеловал Зою в лоб, и мы двинулись наверх.
Зоя и Триш смотрели, как мы удаляемся. Мы прошли по окаймляющей холм дорожке, поднялись наверх, остановились под деревьями, где на нас не падал дождь, и стали наблюдать за происходящим внизу. Сначала мужчина читал книгу. Потом все клали на гроб розы. После чего народ стал расходиться по машинам.
Вскоре остались лишь мы с Дэнни. Мы подождали, пока рабочие разберут навес. Затем явились другие рабочие, с каким-то странным приспособлением, при помощи которого опустили гроб в могилу.
Мы все стояли под деревьями. Мы видели, как приехал небольшой «катерпиллер» и принялся засыпать гроб землей и грязью.
Мы опять ждали.
Когда возле могилы не осталось никого из собравшихся, мы спустились вниз. Мы стояли перед невысоким холмиком и плакали. Мы встали на колени, взяли по пригоршне грязной жидкой земли и ощутили ее. Последнее, что от нее оставалось. И мы всё плакали и плакали.
Когда уже не могли больше плакать, мы наконец поднялись и пустились в обратный путь, домой.
Глава 37
На следующий день после похорон Евы я еле двигался. Тело словно одеревенело. Я даже стоять не мог, и Дэнни пришлось остаться дома, потому что обычно я поднимался утром вместе с ним и помогал готовить и доесть завтрак. К тому времени мне исполнилось восемь, я был всего на два года старше Зои, хотя чувствовал себя больше ее дядей, чем братом. По молодости лет я не ощущал наличия артрита в бедрах, но уже начинал понемногу от него страдать. Точнее, у меня обнаружился прогрессирующий артрит, вызванный дисплазией бедра. Состояние неприятное, да, но в каком-то смысле оно принесло мне облегчение — я мог сосредоточиться на своих проблемах, а не мучить себя постоянными мыслями о проблемах других, особенно о том, что Зоя находится в лапах «близнецов».
Еще в ранней молодости я понял: с моими бедрами не все в порядке. Первые месяцы жизни я провел в беготне и играх с Дэнни. У меня не было возможности сравнить себя с другими собаками. Став постарше, я начал посещать собачьи парки и сразу заметил свое отличие — я держал задние лапы вместе, что было явным признаком дефективности, хотя при ходьбе чувствовал себя так намного комфортнее. Меньше всего мне хотелось выглядеть неудачником, поэтому я учился ходить и бегать особым образом, чтобы скрыть дефект.
По мере взросления и одновременно изнашивания защитного хряща на кончиках костей, что свойственно всем хрящам, у меня начались боли. Со временем они становились острее, однако вместо того, чтобы пожаловаться на свое состояние, я продолжал его скрывать. Я, наверное, похож на Еву больше, чем сам готов признать, поскольку не доверяю медицине. Я изобрел несколько способов прятать свой изъян, всячески избегая врачей и диагноза, который, вне всякого сомнения, только ускорил бы мою кончину.
Как я уже упоминал, мне неизвестно, по какой причине Ева не доверяла медицине, исток же моего неприятия очевиден. Я был совсем маленьким щенком, не более двух недель от роду, когда старший по ферме в Спэнгле показал меня своему приятелю. Тот подержал меня на коленях, погладил и вдруг, обратив внимание на мои передние лапы, ощупал их.
— Давай отрежем? — предложил старший. — Я его подержу, а ты полоснешь.
— Анестезия нужна, Вилли, — отозвался приятель. — Позвал бы меня неделей раньше, тогда можно было резать без нее.
— Я не собираюсь транжирить деньги на собаку, док, — возразил старший. — Давай, режь.
Я не имел представления, о чем они толкуют. Потом старший крепко взял меня поперек живота, а его приятель, которого он называл «док», схватил мою переднюю лапу. Сверкнули ножницы, и мой коготь-отросток полетел на землю. Мой правый большой палец. В глазах сверкнули яркие круги, тело полоснула страшная боль — кошмарная, она раздирала все мое нутро. Хлынула кровь. Я дико завизжал. Забился в руках старшего по ферме, пытаясь освободиться, но он лишь сильнее сдавил меня, так, что я едва мог дышать. Затем док взял мою левую переднюю лапу и, ни секунды не колеблясь, отсек мой второй коготь-отросток. Чик — и нет. На этот раз мне больше запомнилась не боль, а звук. Чик. Такой громкий. Кровь хлестала как из кувшина, она залила всю землю вокруг ног старшего. От этой боли я затрясся и разом ослаб. Док помазал мне раны какой-то мазью, туго обмотал их бинтами и прошептал:
— Сволочь он, твой хозяин. Пожалел гроши на анестезию.
Поняли теперь, где кроется мое недоверие к медицине и врачам? Нужно быть отпетым мерзавцем и крохобором, чтобы кромсать двухнедельного щенка без анестезии только потому, что его хозяин отказывается платить гроши.
На следующий день после похорон Евы Дэнни отвел меня к ветеринару, тощему человечку, пахнущему сеном, в халате с бездонными карманами, набитыми лекарствами. Он ощупал мои лапы. В продолжение всей процедуры я старался не морщиться, но это у меня не всегда получалось, особенно когда ветеринар сильно надавливал на лапы. Он поставил мне диагноз, выписал противовоспалительное и сказал, что пока больше ничем помочь не может и что в будущем будет рад провести сложную и дорогостоящую операцию по замене моих дефектных костей искусственными.
Дэнни поблагодарил ветеринара и повез меня домой.
— У тебя дисплазия бедра, — сообщил он.
Будь у меня пальцы, я бы заткнул ими уши. Совал бы их внутрь, пока не лопнули барабанные перепонки. Я сделал бы что угодно, лишь бы не слышать слов Дэнни.
— Надо же. Дисплазия бедра, — повторил Дэнни и изумленно покачал головой.
Я мотнул мордой. «С постановкой такого диагноза, — подумал я, — мне и конец». Возможно, медленный, но, уж без сомнения, мучительный, существование от указателя до указателя, расставленных ветеринаром. Видимое станет неизбежным. Машина едет туда, куда ты смотришь. Какая уж там травма стала причиной неверия Евы в медицину, не знаю, но результат видел: она не смогла отвести глаза от цели, на которую другие назойливо упрашивали ее смотреть. Редкий человек способен, услышав властный голос окончательного диагноза, не принимать его и продолжать идти своим путем. Я вспомнил о Еве, о том, как быстро она упала в объятия смерти, как охотно окружавшие ее люди согласились с ее диагнозом. Я раздумывал о предсказании собственного финала, о своем будущем, наполненном страданиями и болью, которые, как многие верят, несет с собой смерть, и попытался отвернуться.
Глава 38
Благодаря уголовному делу против Дэнни «близнецы» получили ордер на временное опекунство над Зоей. Они всячески затягивали процесс и лишили Дэнни возможности несколько месяцев видеться с дочерью. Не прошло и пяти минут после его ареста, а Максвелл уже засуетился, написал прошение об ограничении прав Дэнни на опеку, мотивируя требование наличием против него обвинения сексуального характера. По его бумаге, Дэнни оказывался педофилом и половым маньяком.
Вот так-то. Пришлось нам играть по их правилам. «Близнецы», похоже, только и ломали голову над тем, как бы их повернуть в свою пользу.
Я видел фильмы с похищением детей, где показывается страх и горе родителей, охваченных ужасом от осознания того, что их дети во власти чужих людей. Именно так чувствовали себя мы с Дэнни. Единственное отличие — мы знали, где находится Зоя и кто похитил ее у нас. И тем не менее ничего не могли поделать.
Марк Фейн посоветовал Дэнни для объяснения своих отлучек выдумать для Зои душещипательный рассказ о поездке в Европу на гонки. Он же добился для Дэнни права обмениваться с Зоей письмами. Дэнни посылал ей пространные отчеты о нашей жизни, а взамен мы получали забавные Зоины рисунки. Всю корреспонденцию проверяли «близнецы» на семейно-адвокатском совете. Скажу вам, что вскоре в нашем доме не осталось места на стенах, где бы ни висели Зоины картины, кое-какие из них просто замечательные. Дэнни провел много бессонных ночей, изобретая по-дробности своего европейского гоночного турне.
Я очень хотел, чтобы Дэнни действовал решительнее. Смелее противостоял «близнецам». Но я уважал его стиль, сдержанный и хладнокровный. Дэнни всегда преклонялся перед легендарным гонщиком Эмерсоном Фиттипальди. Эммо, как его называли равные, был великим и непревзойденным чемпионом, на треке он отличался отменным прагматизмом. Полагаться на случай — плохая мысль; малейшая ошибка — и влепишься в стену, как на гонках Инди, свернешь машину в огненный штопор, из которого рабочие и медики будут по кускам доставать обгорелые части тела, а этанол горит быстро и жарко. Эммо не только никогда не паниковал, он избегал ситуаций, в которых мог бы запаниковать.
Хотя я тоже боготворю Эммо и по мере сил стараюсь походить на него, ездить я хотел бы, как Айртон Сенна, — эмоционально и отчаянно. С какой бы радостью я сложил в багажник «БМВ» самое необходимое, похитил бы Зою из школы и отправился прямиком в Канаду. Из Ванкувера мы бы двинули на восток, к Монреалю — в тех местах много изумительных автошкол, и там каждое лето проводятся Гран-при «Формулы-1», — где тихо и мирно жили бы себе да поживали.
Однако разум подсказывал мне другое. К тому же за рулем сидел не я. Если честно, в то время никто на меня внимания не обращал и мнения моего даже и не послушал бы. Вот почему все сразу запаниковали, когда вдруг Зоя заявила «близнецам», что хочет повидаться со мной. Те давай сразу выдумывать: где бы я мог быть. Понимаете? Дэнни ездил по Европе, но я-то должен же был где-нибудь находиться?
«Близнецы», лишенные фантазии, так ничего и не придумав, в конце концов обратились к Марку Фейну, который, обалдев от Зоиной просьбы, немедленно связался с Дэнни и попросил его сочинить о моем местопребывании что угодно, хоть самую невероятную историю.
— Она же маленькая, она всему поверит! — кричал Марк Фейн. Хотя Дэнни плотно прижимал к уху телефонную трубку, голос нашего адвоката я слышал отчетливо. — Говори давай, куда ты сдал своего сукиного пса! Думай, думай! Никто его с тобой в Европу не пустит! Она имеет понятие о карантинной службе?!
— Передай, что она может повидаться с Энцо, — спокойно отвечал Дэнни. — Уезжая в Европу, я оставил его у Майка и Тони. Зоя хорошо знакома с ними и поверит. А я попрошу Майка заехать ко мне в субботу и вручу ему Энцо.
Так они и поступили. В субботу, где-то около часу дня, к нам приехал Майк, забрал меня и отправился на Мерсер-Айленд. Весь день я играл с Зоей, а ранним вечером возвратился домой, к Дэнни.
— Как она выглядит? — спросил он Майка.
— Потрясающе. У нее улыбка матери, — ответил Майк.
— Как они провели время?
— Обалденно. Целый день играли.
— В «Энцо-принеси»? — продолжал расспрашивать Дэнни. Его интересовала каждая деталь. — А в «подержи» играли? Наперегонки бегали? Ева не любила, когда они носились друг за другом. Боялась, Зоя упадет и расшибется.
— В основном они в «Энцо-принеси» играли.
— А я всегда был не против их беготни. Я знаю Энцо. Он осторожный пес. Но Ева…
— Знаешь, Дэнни, — перебил Майк, — они не все время играли. Много времени просто лежали рядышком на траве. Очень трогательное зрелище.
Дэнни шмыгнул носом.
— Спасибо, Майк, — проговорил он. — Громадное спасибо.
— Ну что ты. Всегда пожалуйста.
Я оценил старания Майка утешить Дэнни, тем более что он не сказал ему всей правды. Хотя просто мог не заметить того, что сразу увидел я. Не услышал того, что слышал я. Глубокую печаль в голосе Зои. Ее одиночество. Ее планы, которые она поведала мне шепотом, — тайком отправиться в Европу на поиски отца.
Лето, проведенное без Зои, принесло Дэнни болезненные переживания. Мало того что он оказался оторванным от дочери, так еще и карьера рухнула: его пригласила участвовать в гонках команда, за которую он выступал в прошлом году, но он был вынужден отклонить приглашение, поскольку не имел права покидать пределы штата Вашингтон. В противном случае ему грозил крупный штраф. Кроме того, ему пришлось отказаться от очень заманчивых предложений поработать инструктором, поступивших после его впечатляющего выступления на Тандерхилле. Его часто звали в автошколы: работать инструктором в Неваду, Техас, Калифорнию и один раз даже в Коннектикут — я сам слышал его разговоры по телефону, — но Дэнни всегда отказывался. Он считался пленником штата.
И все же… Человеку даровано право посредством условий его физического существования учиться познавать самого себя. Я прекрасно понимаю, зачем Дэнни на глубинном уровне позволил ситуации обрушиться на него. Я не скажу — он ее создал, нет, но он разрешил ей создаться. Потому что ему требовалось испытать себя, проверить характер. Он хотел узнать, как долго сможет держать ногу на акселераторе. Он выбрал такую жизнь и потому выбрал эту битву.
По мере того как созревало лето и увеличивалось число моих встреч с Зоей без Дэнни, я начал сознавать, что тоже являюсь частью событий. Я сделался непосредственным участником драмы. Поскольку июльскими вечерами, после изложения Майком всех событий у «близнецов» и отъезда его в свой мир, мы с Дэнни усаживались позади нашего дома, и он принимался расспрашивать меня.
«Значит, вы играли в „принеси“? А носом мячик ты толкал? Бегали быстро? — засыпал он меня вопросами. — Как она выглядит? Фруктов много ест? Витамины они ей покупают?»
Я старался. Я как мог пытался выговаривать слова, но у меня ничего не получалось. Я стремился излучать мысли, направить их в голову Дэнни телепатически. Я посылал ему изображения, которые рисовал в своем мозгу, отправлял ему сигналы. Я дергал ушами, вскидывал голову, мотал ею. Я подавал ему лапу.
В конце концов он начинал улыбаться и вставал.
— Спасибо, Энцо. Я тебя понял, — говорил он мне в те дни. — Не устал?
Тогда я вскакивал и вилял хвостом. Я никогда не устаю.
— Тогда пошли.
Он брал с собой печенье, и мы отправлялись в «Синий собачий парк» играть в «принеси» с теннисным мячиком. Мы играли до глубокого вечера, пока не прогнали комары, слетевшиеся на ужин.
Глава 39
В то лето Дэнни удалось-таки ненадолго устроиться на работу инструктором в автошколе в Спокейне. Через Майка, нашего агента-связника, он передал «близнецам» просьбу взять меня к себе на уик-энд, на что те охотно согласились, поскольку свыклись с моим присутствием в их доме, тем более что вел я себя там в высшей степени достойно — не писал и не какал на дорогостоящие ковры, не клянчил еду, не храпел и не пускал слюни во время сна.
Я бы с большей охотой поездил с Дэнни в автошколу, но понимал, что он, во-первых, поручает мне заботу о Зое, а во-вторых, хочет иметь своего лазутчика во вражеской цитадели. Я, конечно, не мог передать ему в точности все увиденное и услышанное, но одно мое присутствие придавало ему уверенности.