Мы рванули с места, обдав ноги Максвелла брызгами гальки и песка. Пока выруливали на идиллически красивую извилистую дорогу вдоль острова Мерсер, я успел заметить, что белый фургон исчез. А вместе с ним исчезла и Ева.

После этого я поняла, что никогда уже не буду прежней.

Глава 30

И знаешь, что самое удивительное, Анджела? В тот первый вечер, закончившийся для меня так примечательно, мы даже не занимались сексом. Я имею в виду секс в традиционном смысле. Я никак не отблагодарила Энтони в тот раз, хотя бы предложив ему ответную ласку взамен на необыкновенные ощущения, которые он только что для меня открыл. А ему, похоже, это было и ни к чему. Его совсем не смущало, что я просто лежу на кровати и не шевелюсь, будто меня сбросили с самолета.

С опытом к водителю приходит понимание и чувство машины. Он физически начинает ощущать, когда она достигает своего предела. Водитель привыкает к экстремальному режиму езды, то есть когда покрышки вот-вот потеряют сцепление с дорогой. Если такое происходит, он легко выправляет ход машины, выдерживает короткую паузу и снова выходит на предельный режим. Водитель знает, где и как он может еще поддать газку, эта информация оседает в его сознании. Иначе говоря, он начинает действовать автоматически.

В этом и состояла притягательность Энтони Рочеллы – в полном отсутствии нетерпения. В умении принимать все как данность. Тем вечером я начала понимать, почему Энтони Рочелла так уверен в себе. Теперь мне было ясно, почему этот юноша без гроша за душой держится так, будто весь Нью-Йорк у него в кармане. Ведь если ты можешь сделать такое с женщиной, даже не требуя ничего взамен, ты имеешь полное право задирать нос.

Он полежал немного со мной рядом, поддразнивая меня за крики наслаждения, а потом пошел на кухню и вернулся с двумя бутылками пива – себе и мне.

Во время гонок, жестких и напряженных, когда остается столько же кругов, сколько сделано, а на хвосте постоянно висит соперник, лучше пропустить его. Потому что выгоднее наступать на пятки, чем все время уходить от преследования. Умный водитель уйдет в сторону, дав противнику возможность вырваться вперед. Пусть он беспрестанно поглядывает в боковое зеркало.

– Тебе надо выпить, Вивиан Моррис, – сказал он и оказался прав.

В тот вечер он даже не раздевался.

Иногда, правда, нужно оставаться впереди и никого не пропускать. По причинам стратегическим и психологическим. Ну или просто потому, что водителю следует время от времени показывать, что он — лучший.

Он чуть не довел меня до обморока, даже не сняв пиджак. Свой дешевый и милый пиджак.

Гонки выигрывает тот, кто умнее и хладнокровнее, а не тот, кто сильнее давит на акселератор. В конце концов к финишу приходит самый опытный и сообразительный.





Глава 31

Естественно, на следующий же вечер все повторилось: я снова извивалась на кровати, пока его язык творил со мной чудеса. И на следующий вечер тоже. Я по-прежнему ни разу не видела Энтони голым; он по-прежнему не просил ничего взамен. На третий вечер я наконец отважилась спросить:

Зоя потребовала, чтобы Дэнни отправил ее в школу на следующий же день, а когда он пообещал забрать ее после занятий, заявила, что хотела бы остаться там подольше, поиграть с подружками. Дэнни неохотно согласился.

– А как же ты? Ты хочешь?..

— Я приеду за тобой пораньше, чем обычно, — сказал он, высаживая ее из машины. Он, должно быть, опасался, что «близнецы» попытаются выкрасть ее.

Он усмехнулся:

От Зоиной школы мы отправились по Юнион к Пятнадцатой авеню и припарковались прямо напротив кафетерия «Виктрола-кофе». Дэнни привязал меня к трубе велосипедной стоянки, ушел и спустя несколько минут вернулся с чашкой кофе и слойкой. Он отвязал меня, устроился за столиком на улице, а мне приказал сесть рядом. Я повиновался. Минут через пятнадцать к нам присоединился какой-то мужчина. Ладно скроенный, очень крупный, но не рыхлый, состоящий из всего круглого: круглой головы, круглого торса, округлых ляжек и округлых рук. Лысина в обрамлении густых волос тоже была круглой. Одет он был в очень широкие джинсы и огромного размера рубашку-безрукавку с гигантской кроваво-красной буквой W на груди.

– Не волнуйся, детка. До этого еще дойдет.

И снова он был прав. До этого действительно дошло – и еще как дошло, – но он дождался, когда я сама его попрошу.

— Доброе утро, Дэннис, — сказал он. — Прими мои самые искренние соболезнования по случаю столь горькой и невосполнимой утраты. — Он наклонился и крепко обнял Дэнни, который неловко сидел, положив руки на колени и уставившись на шоссе.

Не побоюсь сказать, Анджела, что он дождался, когда я буду умолять о сексе.

— Я… — начал было Дэнни, но осекся. Толстяк выпрямился, выпуская его из своих объятий. — Да, конечно, — закончил Дэнни дрогнувшим голосом.

Мужчина кивнул, не замечая неуверенного ответа, и втиснулся в металлическое кресло.

Что тоже вызвало у меня затруднения, поскольку я не знала, как умоляют о сексе. Какими словами воспитанная юная леди просит открыть ей доступ к тому самому мужскому органу, который нельзя называть, но которого она так жаждет?

«Он вовсе не толстый, — подумал я. — Я бы скорее назвал его мускулистым. Он просто очень уж крупный».

«Не будешь ли ты любезен?..»

— Милая собачка, — заметил он, разглядывая меня. — Помесь кого-то с терьером.

«Тебя не затруднит?..»

Я поднял голову и с любопытством посмотрел на него.

Тогда я еще не владела терминологией, допустимой в подобных случаях. Да, с момента приезда в Нью-Йорк мне довелось заниматься самыми грязными и непристойными вещами, но в глубине души я по-прежнему оставалась приличной девушкой из хорошей семьи, а приличные девушки из хороших семей о таком не просят. По сути, в те месяцы я лишь позволяла грязным и непристойным вещам со мной случаться, отдавая себя в руки мужчин, которые всегда очень торопились закончить дело. Но теперь все было иначе. Я желала Энтони, а тот не спешил дать мне желаемое, отчего я желала его еще сильнее.

— Может быть, — отозвался Дэнни.

Наконец дело дошло до того, что я, запинаясь, начала спрашивать:

— Да, милая собака, — задумчиво повторил мужчина.

– Как думаешь, мы с тобой когда-нибудь займемся… займемся…

Энтони отрывался от своих дел, с улыбкой поворачивался ко мне и, подняв одну бровь, спрашивал:

Я обрадовался уже тому, что он вообще заметил меня.

– Займемся чем?

— Отличный она готовит кофе латте, — сообщил мужчина и, сделав несколько глотков из чашки, причмокнул.

– Ну, если ты когда-нибудь захочешь…

— Кто она? — поинтересовался Дэнни.

– Захочу чего, детка? Скажи прямо.

— Да бариста. Та, у которой полные губы, брови длинные, как стрелы, и темно-шоколадные глаза.

И в ответ я молчала, потому что не знала, как это назвать. А он лишь улыбался еще шире и говорил:

— Не заметил.

– Прости, детка, я не понял. Нужно выражаться яснее.

— Естественно. Твои мысли заняты другим. Значит, так. Моя консультация будет тебе стоить замены масла в моей «ласточке», независимо от того, понравится тебе мой совет или нет.

Но я не могла выражаться яснее – пока Энтони меня не научил.

Однажды вечером, когда мы, как обычно, баловались в кровати, он заметил:

— Договорились.

– Пора бы тебе узнать некоторые слова, детка. Пока ты не будешь называть вещи своими именами, у нас ничего не получится.

— Тогда показывай бумаги.

Дэнни вручил ему конверт — тот самый, что передал ему Максвелл. Мужчина взял его, вытащил документы.

И он научил меня самым грязным выражениям, которые я когда-либо слышала. Выражениям, от которых у меня горели щеки и пылали уши. Энтони заставил повторить их одно за другим, с удовольствием наблюдая за моими мучениями. А потом снова взялся за меня и заставил стонать и извиваться от желания. Когда я больше не могла терпеть – я даже дышать не могла, – он прервался и включил свет.

— Они мне сказали, будто Ева просила их воспитывать Зою.

– А сейчас, Вивиан Моррис, – заявил он, – ты прямо в глаза скажешь мне, что ́ я должен с тобой сделать. Теми словами, которым я тебя научил. Только так и не иначе, куколка. Или ничего не будет.

— Пусть подотрутся своими рекомендациями, — буркнул мужчина.

Веришь или нет, Анджела, но я так и поступила.

— Ее иной раз так накачивали обезболивающими, что она просто не понимала, что говорит, — в отчаянии продолжал Дэнни. — Она, может быть, и говорила так, но бессознательно.

Посмотрела ему прямо в глаза и сказала, чего хочу, – в точности как дешевая шлюха.

— Мне безразлично, кто, что, кому и когда говорил, — резко парировал мужчина. — Дети не являются движимым имуществом, их нельзя ни передавать, ни продавать. Действовать следует, только исходя из интересов ребенка.

Тогда-то я и поняла, что влипла.

— Они мне так и сказали.

Втрескавшись в Энтони, я, естественно, расхотела шататься по городу с Селией, цеплять незнакомцев и перебиваться быстрым невыразительным сексом. Мне хотелось быть только с Энтони и каждую свободную минуту проводить в кровати его брата Лоренцо. Другими словами, с появлением Энтони я весьма бесцеремонно бросила Селию.

Не знаю, скучала ли она по мне. По ней было не понять. Она ко мне не охладела, а если и охладела, то не подавала виду. Селия просто продолжала жить, как раньше, и была со мной по-прежнему приветлива, когда мы сталкивались в «Лили» (обычно это происходило в моей кровати, когда она возвращалась под утро пьяная). Вспоминая то время, я понимаю, что была ей не слишком верной подругой. Я бросила ее даже дважды: сначала ради Эдны, а потом ради Энтони. Но в молодости все мы руководствуемся самыми примитивными мотивами; наши дружеские чувства и привязанности непостоянны. Селию тоже не назовешь постоянной. Теперь я понимаю, почему в двадцать лет мне постоянно требовался объект для обожания – причем даже не важно, кто именно. На эту роль годился любой, кто был лучше меня. А Нью-Йорк тогда кишмя кишел теми, кто был лучше меня. Я была настолько бестолковой, настолько неопределившейся и до такой степени не понимала саму себя, что вечно цеплялась за других – хваталась за чужое обаяние, как за спасательный круг. Но, само собой, в каждый период времени у меня был только один кумир.

— Значит, уже нахватались где-то. Только в данном случае последняя воля матери в расчет не берется. Сколько времени ты был женат?

И теперь им стал Энтони.

— Шесть лет.

— Еще дети есть?

От любви я не замечала ничего вокруг. Я ходила, как громом пораженная. Весь мир перестал существовать. Свою работу в театре я делала кое-как – ведь если честно, какая разница? Думаю, я и на репетиции ходила лишь потому, что Энтони присутствовал там каждый день; он репетировал по нескольку часов кряду, а я могла им любоваться. Мне не хотелось отпускать его ни на шаг. После каждой репетиции я, как верная шавка, поджидала его, провожала в гримерную и из гримерной, по первому свистку бегала за бутербродами с языком на ржаном хлебе. Я на каждом углу хвасталась, что у меня теперь есть парень и это любовь на всю жизнь.

— Нет.

Как тысячи других глупышек до меня, я заболела любовной и сексуальной горячкой – и более того, я считала, что такое возможно только с Энтони Рочеллой.

— А дети вне брака?



— Нет, конечно.



Мужчина отпил еще кофе, снова принялся лис-тать бумаги. Он показался мне крайне любопытным человеком. Помимо кругов, он состоял еще из постоянных подергиваний, подрагиваний, лишних суетливых движений. Он постоянно хватался за карман, а зачем, я не мог понять. Только через несколько минут догадался: там у него лежало какое-то жужжащее устройство, и он что-то нажимал, чтобы отключить звук. Внимание мужчины сосредоточивалось на нескольких вещах сразу. Тем не менее, когда он оторвал взгляд от документов и перевел его на Дэнни, я заметил, что мужчина предельно собран и уже успел все обмозговать. Напряжение, охватившее Дэнни, напротив, ослабело.

Но потом у нас с Эдной состоялся неприятный разговор. Я принесла ей на примерку новую шляпу для спектакля.

— Ты стоишь на учете как наркоман и проходишь лечение?

– Ты стала рассеянной, – заметила Эдна. – Лента не того цвета, какой мы выбрали.

– Правда?

— Нет, — изумленно отозвался Дэнни.

— Совершал преступления на сексуальной почве?

Она ткнула пальцем в ленту – кроваво-красную – и спросила:

— Нет.

– Это, по-твоему, изумрудно-зеленый?

— Привлекался когда-нибудь к уголовной ответственности? Сидел в тюрьме?

– Вроде нет, – ответила я.

— Тоже нет.

– А все тот мальчишка, – констатировала Эдна. – Ты только о нем и думаешь.

Мужчина небрежно сунул бумаги назад в конверт.

Я невольно улыбнулась:

— Тогда плюнь на эту хрень. Где сейчас твоя дочь?

– Это уж точно.

— В школе. Может быть, мне подержать ее дома несколько дней?

Эдна тоже улыбнулась, но снисходительно:

— Наоборот, пусть ходит в школу. Ты отвечаешь за ее образование и вообще обеспечиваешь все ее потребности. А теперь слушай самое важное. Особо не морочь себе голову. Я потребую упрощенного судопроизводства. Не вижу причин, по которым мне могли бы в этом отказать. Будь спокоен — ребенка у тебя не отнимут.

– Так вот знай, дорогая Вивиан: когда он рядом, ты ведешь себя как течная сука.

— Под словом «ребенок» ты подразумеваешь мою дочь? — сердито спросил Дэнни.

В ответ на такую откровенность я уколола ее булавкой в шею – правда, совершенно случайно.

— Да. — Мужчина не смутился реакцией Дэнни. Он продолжал все так же пристально смотреть ему в глаза. — Твою дочь Зою. Мы, слава богу, живем в прекрасном штате Вашингтон. По законам которого ребенка у тебя, биологического родителя, заберут только в одном случае — если ты регулярно гонишь на кухне денатурат. Других вариантов нет.

– Простите! – воскликнула я, даже не зная, за что извиняюсь: за укол или за свое поведение течной суки.

Эдна спокойно промокнула капельку крови носовым платком и сказала:

— Отлично, — кивнул Дэнни.

– Не бери в голову. Меня не впервые колют булавкой, и на сей раз я заслужила. Но послушай меня, Вивиан, хотя бы потому, что я стара, как ископаемое, и кое-что понимаю в жизни. Дело не в том, что я не рада за тебя. Что может быть прекраснее первой любви! Ты так носишься с ним, детка, и это очень мило.

— Не паникуй. Не нервничай. Позвони ими сообщи все, что я тебе сказал. Говори предельно вежливо. Все свои просьбы пусть направляют в письменном виде мне, как твоему поверенному. С их адвокатами я свяжусь сам и предупрежу, чтобы особо не огрызались. Чувствую, они просто ищут, за что бы зацепиться, надеются морально задавить тебя, заставить тихо сдаться. Обычная дедовская заявка, ничего нового. Они считают себя лучшими родителями, чем их дети, только на том основании, что свою жизнь они уже профукали. Не обращай внимания. Основная проблема — в деньгах. У дедов с бабками их обычно больше, чем у их детей. Родители Евы обеспеченны? Если да, то это серьезный гвоздь в заднице.

– Он же настоящая мечта, Эдна, – вздохнула я. – Просто мечта!

— Они очень богаты.

– Не сомневаюсь, птичка моя. Иначе и быть не может. Но вот тебе совет. Развлекайся с этим юношей сколько душе угодно, напиши о нем в мемуарах, когда прославишься, но только ни в коем случае…

— А как у тебя с деньгами?

Я думала, она скажет «не выходи за него замуж» или «не вздумай забеременеть», но нет. Эдну заботило совсем другое.

— На замену масла хватит.

– Не позволяй отношениям мешать твоей работе.

— Тут подобными вещами не обойдешься, Дэнни. Я беру четыре с половиной в час. С тебя аванс в две с половиной тысячи. Они у тебя есть?

– Что?

— Я достану.

– На нынешнем этапе, Вивиан, все мы должны держаться друг за друга и сохранять рассудительность и профессионализм. Может, со стороны тебе и покажется, что мы тут просто развлекаемся – и мы действительно развлекаемся, – но слишком многое поставлено на карту. Твоя тетя вложила в эту пьесу все – сердце, душу и собственные деньги до последнего цента. И мы не можем обмануть ее доверие, допустив провал. В театре существует такой закон, Вивиан: мы не портим друг другу шоу; мы не портим друг другу жизнь.

— Когда? Сегодня? В конце недели? В начале следующей?

Я по-прежнему ничего не понимала, и Эдна, видимо, заметила это по лицу, потому что принялась объяснять снова:

Дэнни посмотрел на него тяжелым взглядом:

– Я вот что хочу сказать, Вивиан: если ты любишь Энтони, люби на здоровье, никто не собирается тебя осуждать. Но пообещай, что останешься с ним до конца сезона. Энтони – хороший актер, куда выше среднего, и без него спектакля не будет. Мне не нужны сюрпризы. Если один из вас разобьет другому сердце, я рискую потерять не только главного героя, но и чертовски талантливую костюмершу. Вы оба нужны мне, и нужны в здравом уме. Твоя тетя сказала бы то же самое.

— Марк, я верну тебе каждый потраченный на меня цент. Речь идет о моей дочери, Зое. Душой клянусь, все тебе верну и никогда не забуду твоей помощи. И прошу тебя, не называй ее в своих бумагах просто ребенком. Если нельзя по имени, так хоть укажи, что дело касается девочки.

Я, наверное, совсем глупо выглядела, поскольку Эдна добавила:

Марк снова причмокнул, отпивая кофе, и кивнул:

– Объясню еще проще, Вивиан. Мой бывший муж – худший из бывших, который режиссер, – любил говорить мне: «Живи как угодно, ягодка моя, но не позволяй эмоциям сорвать чертово шоу».

— Я все понимаю, Дэнни. Речь идет о девочке, о твоей дочери, которую зовут Зоя. Я знаю, что ты порядочный человек, хороший друг и никогда не обманываешь. Я тебе верю. Извини, если чем-то тебя задел. Но знаешь, иногда встречаются такие типы… Только между нами. — Он вдруг замолчал, затем продолжил: — Знай: все дело будет тебе стоить семь-восемь тысяч. Сможешь достать? Хорошо, хорошо, вижу — сможешь. Из уважения к тебе я даже от аванса отказываюсь. Ну все тогда. — Он начал вставать вместе с креслом, в которое едва втиснулся. Приподнявшись, он ударом ладоней по подлокотникам стряхнул его с себя, лишив сидящих за другими столиками посетителей и прохожих возможности изумиться потрясающему зрелищу. — Клянусь тебе, Дэннис, они проиграют дело, — сказал он, нимало не смущаясь. — Не понимаю, на кой черт они вообще эту галиматью затеяли? Все. Позвони тестю, свекру, свояченице, черт подери, как там их правильно, я все путаюсь, и скажи — все дела веду я. А я сообщу своему помощнику, он примет у них информацию. Извини, если чем-то тебя обидел, это все издержки профессии. И верь — кукиш они увидят, а не Зою. Все сосунков ищут. Но ты же ведь не сосунок, правда? Ты — чемпион! — Он потрепал Дэнни по щеке. — Да, и не груби им. Не злись. Будь хладнокровен. Помни: ты действуешь в интересах Зои. Всегда только это им и повторяй. Ясно?

Глава пятнадцатая


— Ясно, — ответил Дэнни.

Репетиции шли полным ходом, и премьеру «Города женщин» назначили на двадцать девятое ноября 1940 года, через неделю после Дня благодарения – мы надеялись привлечь публику, которая на выходных соберется в театр.

Затем Марк выдержал торжественную паузу и спросил:

— Ну а вообще как дела?

Проблем с подготовкой практически не возникало. Прекрасная музыка, сногсшибательные костюмы (не стану скромничать). Разумеется, звездой шоу был Энтони Рочелла – по крайней мере, я в этом не сомневалась. Мой парень превосходно пел, играл и танцевал. (Как-то раз я подслушала разговор Билли и Пег. Билли сказал: «Всегда полно девиц, которые ангельски танцуют; попадаются и такие же юноши. Но попробуй найти мальчишку, который танцует по-мужски, – вот это редкость. Парнишка оправдал все мои ожидания».)

— Отлично.

Энтони оказался прирожденным комиком. Он очень убедительно смотрелся в роли хитроумного нарушителя закона, помогающего богатой даме открыть притон и бордель в гостиной ее особняка. Их общие с Селией номера были невероятными. Эти двое потрясающе смотрелись вместе. В одной особенно впечатляющей сцене они танцевали танго, а Энтони соблазнительно напевал Селии про «одно местечко в Йонкерсе», которое Счастливчик Бобби хотел показать своей возлюбленной. Но у Энтони получалось, будто речь идет об эрогенной зоне на женском теле, и Селия всячески ему подыгрывала. Этот момент был самым сексуальным во всей пьесе. Ни одна женщина с живым бьющимся сердцем не устояла бы. По крайней мере, я так думала.

— Отдыхаешь, прогуливаешься? Правильно, мозг нужно проветривать. Кстати, как зовут твоего пса?

Другие-то, конечно, считали звездой шоу Эдну Паркер Уотсон – и вряд ли ошибались. Даже я, охваченная любовной лихорадкой, понимала, что игра Эдны выше всяких похвал. Я бывала на многих театральных представлениях, но никогда раньше не видела в деле настоящую актрису. Все актрисы, которых я знала до сих пор, напоминали механических кукол с четырьмя-пятью меняющимися выражениями лица: грусть, страх, злость, любовь, счастье. Маски чередовались от начала спектакля и до конца. Но Эдна умела передать все оттенки человеческих эмоций. Она держалась естественно, живо, царственно и за час репетиций могла сыграть одну сцену в девяти разных манерах, и каждый раз – идеально.

— Энцо.

А еще она не соревновалась с другими за место на сцене. Рядом с ней все казались талантливее; самим своим присутствием она как будто заставляла остальных играть лучше. Во время репетиций она часто отступала в тень и давала другим проявить себя, с улыбкой наблюдая за ними со стороны. Великие актрисы редко обладают такой широтой души. Помню, Селия однажды пришла на репетицию в накладных ресницах. Эдна отвела ее в сторонку и посоветовала не надевать их на сцене: они отбрасывают глубокие тени под глазами, отчего лицо превращается «в череп, моя дорогая, а мы ведь этого не хотим».

— Хорошее имя. И пес хороший. Симпатичный.

Более ревнивая звезда никогда не стала бы помогать сопернице. Но Эдна не ревновала.

— Он горюет. Я постоянно беру его с собой, не могу одного оставлять. Боюсь, скулить будет.

— Может, тебе отпуск небольшой взять? — предложил Марк. — Тяжело ведь. Только-только жена умерла, а тут еще эта чушь. Поговори с Крейгом, он тебя отпустит. А не отпустит, я его по судам затаскаю за нарушение трудовых прав.

Со временем миссис Алебастр в ее исполнении обрела гораздо больше психологических нюансов, чем было прописано в сценарии. Эдна наделила ее мудростью: ее миссис Алебастр понимала нелепость своей прежней богатой жизни, нелепость разорения и нелепость идеи притона в собственной гостиной. Но она смело пускалась в авантюру и подыгрывала обстоятельствам. Жизнь сделала ее ироничной, но не циничной; она многое пережила, но не зачерствела.

— Спасибо, Марк. Мне сейчас как раз лучше работать. Дома не могу сидеть, все время воспоминания одолевают.

Когда Эдна пела свое романтическое соло – простую балладу под названием «Не влюбиться ли мне», – все замирали в молчаливом благоговении. Не важно, сколько раз мы уже слышали пение Эдны; каждый бросал все дела ради ее номера. И дело было даже не в красивом голосе (в верхах Эдна иногда фальшивила); она наполняла песню таким пронзительным чувством, что любой невольно заслушивался.

— Понимаю. — Адвокат поднял свою сумку. — Должен признать, — он улыбнулся, — лихо ты выиграл прошлогодние гонки. Я их по телевизору смотрел. Позавчера. Где они проходили?

В песне говорилось о женщине в летах, которая решает рискнуть и еще раз влюбиться вопреки доводам рассудка. Когда Билли писал слова, он не рассчитывал, что номер получится таким грустным. Изначально задумывался легкий, забавный пустячок: «Смотрите, какая прелесть! Даже старикам не чужда любовь!» Но Эдна попросила Бенджамина замедлить темп и сменить мажор на минор, и все преобразилось. Когда она пела последнюю строчку («Может, мне повезет? / Я не знаю исход. / Не влюбиться ли мне?»), становилось ясно, что эта женщина уже влюблена и назад дороги нет. Она боится уступить велению сердца, она потеряла контроль над собой. Но у нее остается надежда.

Каждый раз, когда Эдна пела эту песню на репетиции, в конце мы вставали и аплодировали.

— В Уоткинс-Глен, — подсказал Дэнни.

– Она настоящее сокровище, Вивви, – шепнула мне как-то Пег за кулисами. – Клад, каких поискать. Никогда не забывай, насколько тебе повезло увидеть на сцене настоящего мастера.

— Да, точно. В Уоткинс-Глен. Отлично ты там выступил. Мы как раз принимали гостей, я готовил барбекю, жена рядом крутилась. Я включил переносной телевизор, и мы все смотрели. Круто, круто.



Дэнни улыбнулся, но улыбка вышла неубедительная.



— Хороший ты парень, Дэннис, — вздохнул Марк. — Думай о чем угодно, только не о суде. Обо всем, что с ним связано, позабочусь я.

Боюсь, самой серьезной проблемой стал Артур Уотсон.

— Спасибо.

Муж Эдны не умел ничего. Он не умел играть – не мог даже запомнить свои реплики! – и уж точно не умел петь. («Слушаю его пение и завидую глухим», – поставил диагноз Билли.) Артур танцевал, как человек, который только вчера научился ходить. Перемещался по сцене с таким видом, будто боялся наткнуться на что-нибудь. Я удивлялась, как он умудрился не отпилить себе руку в бытность плотником. Одного у Артура было не отнять: во фраке и цилиндре он выглядел сногсшибательно. Но больше мне нечего сказать в его защиту.

Марк, словно большой мяч, покатился по улице, а когда исчез за углом, Дэнни посмотрел на меня и вытянул перед собой руки. Они заметно дрожали. Он ничего не говорил — просто смотрел на них, на то, как они подергиваются, затем перевел взгляд на меня, и я догадался, о чем он думает. Он думал о том, что, если бы он сейчас взялся за руль, дрожь сразу прошла бы. Все было бы нормально.

Когда стало ясно, что с ролью Артур не справится, Билли сократил его реплики до самого минимума, чтобы бедняге было проще с ними управиться. (Например, изначальную первую фразу: «Я троюродный кузен вашего покойного мужа, Барчестер Хедли Вентворт, пятый граф Аддингтон» – Билли сократил до слов: «Я ваш кузен из Англии».) Он также убрал из сценария сольный номер Артура. И даже выкинул танец, который Артур с Эдной должны были исполнять в сцене «соблазнения».

– Эти двое танцуют так, будто видят друг друга впервые, – заявил Билли Пег, прежде чем окончательно отказаться от их танца. – Они точно муж и жена?

Глава 32

Эдна пыталась выручить мужа, но тот плохо воспринимал критику и обижался, если ему подсказывали, как вести себя на сцене.

Большую часть дня я проводил в гараже в обществе автомехаников, поскольку владельцы автосалона не хотели, чтобы я валялся на полу в вестибюле, где меня могли увидеть покупатели.

– Я тебя никогда не понимал, дорогая, и никогда не пойму! – однажды выпалил он в гневе, когда жена в десятый раз объясняла ему разницу между правой и левой сторонами сцены.

Со временем я перезнакомился со всеми в гараже. Дэнни брал меня на работу не очень часто, но достаточно, чтобы автомеханики свыклись с моим присутствием. Иногда они подшучивали надо мной, и довольно глупо. Скажем, зашвырнет кто-нибудь тяжеленный гаечный ключ в угол и давай кричать: «Энцо, принеси!» Подобные забавы меня сильно раздражали, я отказывался бежать за ключом, а механики смеялись и восторгались моим умом. Был среди них один, Фенн, симпатичный малый, который всякий раз, проходя мимо меня, спрашивал: «Кончил или нет еще?» Сначала я не понимал, о чем он говорит, но в конце концов догадался — этот вопрос ему самому частенько задавал один из владельцев автосалона, Крейг, поторапливая с наладкой машины. Таким образом, Фенн переадресовывал его по нисходящей, а поскольку ниже его был только я, на мне он и отыгрывался.

Но больше всего нас донимала привычка Артура насвистывать в тон музыке из оркестровой ямы, причем даже на сцене, когда он якобы был в образе. Никому не удавалось отучить его свистеть.

Ну вот, опять. «Ну что? Кончил или нет еще?» — раздалось надо мной.

Однажды Билли не выдержал и заорал:

Весь тот день я чувствовал странное волнение, в самом человеческом смысле этого слова. Людей постоянно тревожит, что случится в следующую минуту. Им часто невмоготу спокойно жить в настоящем, не заботясь о будущем. Люди всегда неудовлетворены тем, что у них есть, у них вечно душа болит о том, что с ними случится и чего бы им еще поиметь. Собака же в любой момент может отключить свою психику, свести на нет метаболизм предвосхищения — как Дэвид Блейн, попытавшийся установить рекорд по задержке дыхания на дне плавательного бассейна, — и тем самым изменить ритм мира вокруг нее.

– Артур! Твой герой не слышит музыку! Это увертюра! Она для зрителей!

В обычный собачий день я способен без труда пролежать неподвижно несколько часов. Однако в тот день я был крайне возбужден — нервничал и волновался, суетился и отвлекался. Я беспрестанно мотался по гаражу и не находил себе места. Необычное состояние не обеспокоило меня, я даже счел его естественным признаком роста зарождавшейся во мне человеческой души, поэтому не только не старался прогнать его, я упивался им. Одна из дверей гаража была открыта, и внутрь залетал дождь, наполнявший воздух парами воды. Скип, забавный высокий парень с длинной бородой, тщательно мыл машины, хотя приезжали они к нам с улицы совершенно чистые.

– Что значит – не слышит? – возмутился Артур. – Вот же музыканты, прямо у меня перед носом!

— Дождь — не грязь, грязный не дождь, а грязь, — повторял он про себя нашу местную присказку.

В ответ на его реплику Билли разразился злобной тирадой по поводу диагетической музыки (которую слышат герои на сцене) и недиагетической (которую слышат только зрители).

– Говори по-английски! – потребовал Артур.

Он сдавил пальцами губку, и по лобовому стеклу ухоженного, английского производства гоночного «БМВ» выпуска две тысячи второго года, зеленого цвета, рекой хлынула мыльная вода. Я лежал, положив морду между передними лапами, и наблюдал за Скипом.

Билли попробовал объяснить иначе:

Тот день, казалось мне, никогда не кончится, как вдруг перед автосалоном остановилась полицейская машина. Двое мужчин вышли из нее и зашли в гараж.

– Артур, представь, что ты смотришь вестерн с Джоном Уэйном. Джон Уэйн едет на лошади по прерии и вдруг начинает насвистывать в тон музыке за кадром. Ты понимаешь, какой это абсурд?

— Заехали помыть машину? Это — пожалуйста, — улыбнулся им Скип.

– Уже и посвистеть нельзя, дожили, – насупился Артур.

— Нет, все равно дождь.

А потом я услышала, как он спрашивает одну из танцовщиц: «Что такое прерия?»

— А дождь — не грязь. Грязный не дождь, а грязь.



Полицейские подозрительно взглянули на него, словно не понимали, о чем он говорит.



Помню, я смотрела на Эдну и Артура Уотсона и пыталась понять, как она его терпит.

— Нет, спасибо. Машину мыть не нужно, — отозвался один из полицейских, и оба прошли в холл.

Я могла найти этому лишь одно возможное объяснение: Эдна очень любила красоту и красивые вещи. А Артур был настоящим красавцем – этакий Аполлон, если бы тот работал мясником в соседней лавке. Если рассуждать с этой точки зрения, все вставало на свои места, ведь Эдна ценила красоту превыше всего. Я ни разу не встречала человека, который бы так заботился об эстетическом облике вещей. И я ни разу не видела Эдну иначе как при полном параде, а ведь она попадалась мне на глаза в самое разное время дня и ночи. Чтобы выглядеть безупречно даже за завтраком или в спальне наедине с собой, нужно много труда, а главное, желание, и Эдна не пожалела бы и нескольких часов ради идеального результата.

Проскочив через вращающуюся дверь, я засеменил в смежное помещение, где находились архив и бухгалтерия, подбежал к столику, за которым сидел Майк, обслуживающий покупателей.

У Эдны все было красивым. Тюбики и баночки с косметикой. Маленький шелковый кошелек на шнурке, где она хранила мелочь. Ее пение и игра. Манера складывать перчатки. Эдна ценила красоту во всех ее проявлениях, и сама была ее источником.

— Добрый день, сэр, — услышал я голос Майка. — Чем могу помочь?

— Вы — Дэннис Свифт? — спросил один из полицейских.

Мне даже кажется, что именно из-за нашей с Селией красоты Эдне так нравилось с нами общаться. Она не завидовала нам, чего не избежали бы многие женщины на ее месте. Скорее, ей казалось, что наша красота идеально оттеняет ее саму и заставляет сиять ярче. Помню, однажды мы втроем шли по улице; Эдна шагала в середине. Вдруг она подхватила нас под руки, улыбнулась и заявила:

— Нет, — ответил Майк.

— А он здесь?

– Когда я рядом с вами, такими высокими и красивыми, то чувствую себя безупречной жемчужиной в оправе из двух сверкающих рубинов.



Майк немного помедлил. Я почувствовал, как он напрягся.



— Возможно, он на сегодня отпросился. Точно не знаю. Пойду проверю. Сказать ему, что его вызывают?

— У нас есть ордер на его арест, — сообщил полицейский.

За неделю до премьеры вся труппа заболела. Мы подхватили один и тот же вирус, а половина девочек из хора – еще и конъюнктивит, потому что пользовались одной тушью на всех. (Другая половина заразилась мандавошками, меняясь шортиками от костюмов, хотя я сто раз их предупреждала.) Пег решила дать артистам выходной, но Билли даже слышать ничего не хотел. Ему казалось, что первые десять минут спектакля затянуты и зрители могут заскучать.

— Я схожу посмотрю внутри, он иногда сидит за компьютером.

Майк поднялся.

— Энцо, смойся с моих глаз. Надоел уже, — обернулся он ко мне. — Наша собака, ночью со сторожем тут сидит, — объяснил он полицейским чуть дрогнувшим голосом. — Вечно под ногами крутится.

– Нужно сразу завлечь их, ребята, а времени у нас не так уж много, – говорил он артистам, когда те репетировали первую сцену. – Кому нужен хороший второй акт, если первый мы провалим. Зрители просто не вернутся после антракта, если им не понравится начало шоу.

Я последовал за ним внутрь здания, где в одной из комнат Дэнни готовил документацию для сегодняшних покупателей.

— Дэн, — позвал его Майк, — там за тобой два копа пришли с ордером на арест.

– Ребята устали, Билли, – сказала Пег.

— За кем? — переспросил Дэнни.

— Да за тобой же.

Они и правда устали: помимо репетиций, большинство наших артистов отыгрывали по два спектакля в день. Несмотря на скорую премьеру, театр работал в обычном режиме.

Дэнни отвел взгляд от компьютера:

– Комедия – это тяжкий труд, – заметил Билли. – Играть легкие пьесы сложнее всего. И сейчас не время расслабляться.

— С какой стати?

Он заставил артистов повторить первый номер еще три раза. Каждый раз они играли все хуже и ошибались все чаще. Хор еще кое-как держался, но некоторые девушки, судя по всему, уже пожалели, что нанялись к нам в труппу.

— Деталей не знаю, но на них форма специального полицейского подразделения, и они не похожи на переодетых забавников, решивших подшутить над дружком в день его рождения. Настроены они, судя по виду, серьезно.

За время подготовки шоу театр превратился в форменный свинарник. Повсюду стояли раскладные стулья, висел сигаретный дым, валялись бумажные стаканчики с недопитым кофе. Бернадетт старалась поддерживать порядок, но стоило ей прибраться, как горы мусора опять вырастали словно сами собой. Вонь и шум стояли невыносимые. Все раздражались, все срывались друг на друге. Блеск театральной богемы померк. Даже самые красивые наши артистки выглядели опухшими и усталыми в тюрбанах из полотенец и сеточках для волос, с обветренными от простуды губами и щеками.

Дэнни поднялся и зашагал в холл.

Как-то раз в дождливый день Билли выбежал за едой и вернулся промокший до нитки. В бумажных пакетах с бутербродами хлюпала вода.

— Слушай, я сказал, что ты на сегодня, возможно, отпросился, — проговорил Майк, кивая в сторону боковой двери. — Можешь уйти, пока есть возможность.

– Господи, как же я ненавижу Нью-Йорк, – пробормотал он, стряхивая с себя ледяные капли.

— Спасибо за заботу, Майк. Только уж если у них есть ордер, значит им известно и где я живу. Сейчас сам все узнаю.

– Чисто из любопытства, Билли, – поинтересовалась Эдна, – а что бы ты сейчас делал, будь ты в Голливуде?

Мы двинулись гуськом. Наша растянувшаяся шеренга, извиваясь, подобно поезду, между стоящими на пути столами и стульями направлялась в холл.

– Что у нас сегодня, вторник? – Билли задумался, взглянул на часы, вздохнул и ответил: – Играл бы в теннис с Долорес дель Рио.

Там Дэнни встал за прилавок и объявил полицейским:

– Эй, а вы мне сигарет купили? – подскочил Энтони, в то время как Артур Уотсон взял бутерброд, приподнял верхний слой и недовольно спросил:

— Господа, я — Дэнни Свифт.

– Где моя горчица?

Те кивнули.

Мне показалось, что Билли сейчас прикончит обоих.

— Вы не могли бы выйти к нам, мистер Свифт? — попросил один из них.





— В чем проблема? Объясните, что вам нужно.

Пег начала выпивать даже днем – втихую и понемногу. Я заметила, что она носит с собой фляжку и часто к ней прикладывается. Признаться, это встревожило даже меня, несмотря на мое беспечное тогдашнее отношение к алкоголю. Появились и новые нехорошие признаки: пару-тройку раз в неделю Пег по вечерам отключалась прямо в гостиной среди бутылок, так и не добравшись до постели.

В холле за столиками сидели человек шесть покупателей, дожидающихся документы на машины. Все они тут же отложили в сторону газеты и журналы.

— Пожалуйста, выйдите к нам, — повторил полицейский.

Но хуже всего, что под действием алкоголя тетя Пег не расслаблялась, а напрягалась еще больше. Как-то раз посреди репетиции она застала нас с Энтони за кулисами – мы целовались. Впервые за время нашего знакомства Пег мне нагрубила:

– Вивиан, черт тебя дери, ты способна хоть на десять минут оторваться от моего солиста?

Дэнни немного постоял, затем выполнил просьбу.

— У нас есть ордер на ваш арест, — сказал другой полицейский.

Честный ответ? Нет. Не способна. Но раньше Пег никогда не разговаривала со мной в таком тоне, и я обиделась.

— Арест? За что? Дайте посмотреть. Здесь какая-то ошибка.

А потом случился казус с билетами.

Пег и Билли захотели заказать новые билеты для «Лили» и напечатать на них новую цену. Предполагалось сделать их яркими, красочными и большими, и с набранным крупными буквами названием спектакля – «Город женщин». Оливия же настаивала на использовании старых рулонов с лаконичными надписями «входной билет». А еще она возражала против повышения цены. Пег уперлась и заявила:

Полицейской подал Дэнни документ, тот прочитал.

– Нельзя брать одни и те же деньги за дурацкие пьески с канканом и спектакль с Эдной Паркер Уотсон.

Но Оливия стояла на своем:

— Вы не шутите? — Он в изумлении уставился на стражей порядка.

– Нашей публике не по карману четырехдолларовые билеты в партер, а нам не по карману печать новых билетов.

— Нет. — Полицейский забрал у него бумагу. — Положите руки на стол и раздвиньте ноги.

Пег:

В холле появился Крейг, один из владельцев автосалона и непосредственный шеф Дэнни, и обратился к полицейским:

– Нет четырех долларов на билет в партер, пусть покупают за три на балкон.

— Господа, не вижу необходимости арестовывать Дэнни, но раз уж так нужно, то не могли бы вы сделать это на улице?

– Трех долларов у наших зрителей тоже нет.

— Стойте на месте! — Полицейский ткнул в Крейга длинным пальцем.

Крейг был прав: сцена больше смахивала на демонстрацию и подрывала репутацию заведения. Арест внутри автосалона наносил моральный ущерб его владельцам.

– Тогда, может, нам и не нужны такие зрители? Привлечем другую публику, Оливия. Классом повыше. Хоть на один сезон.

– Мы работаем не для аристократов, Пег, а для простого люда, – или ты уже забыла?