Вот она я, дотла сгорающая от стыда Клэр.

– Ты зе болеес из-за твоих дрррузей. Как дам твоему двугу, – разъяснил Гэвин, словно речь шла о том, что яснее ясного.

От такого объяснения мой отец захохотал еще громче.

– Пап, не потакай, – зашипела я сквозь стиснутые зубы.

– Не твогай маму, ты, осел паррршивый! – орал Гэвин на Картера, повторяя жест, который раньше проделала Лиз: наставил свой указательный пальчик и мизинчик растопыркой сначала себе на глаза, потом на глаза Картера.

– Иисусе Христе, – прохрипел Картер. – Ты что, угрожаешь мне?

– Иисусе Хвисте! – повторил в ответ Гэвин.

Лиз подлетела и сграбастала Гэвина в объятья.

– О’кей, маленький мужчина, ты не против пойти со мной и папой прогуляться и потолковать про слова взрослых? – спрашивала она его, направляясь к моему отцу и хватая того под ручку.

Я выпрямилась и бросила ей благодарный взгляд. Она лишь улыбнулась в ответ и потащила за дверь отца вместе с Гэвином, который уже переключился и забивал ей уши пересказом того, что видел в сериале «Губка Боб Квадратные Штаны»[49].

Когда мы с Картером наконец-то остались одни, я украдкой взглянула на него. По его виду не сказать, чтоб он был зол. Не сказать, чтоб опечален. Растерянный и опустошенный, он стоял посреди комнаты, бессильно опустив руки, будто понятия не имел, где он и какой нынче день. Несколько минут мы стояли и смотрели друг на друга, пока, наконец, молчание меня не достало.

– Может, будешь так любезен хоть что-то сказать? – взмолилась я.

Всего лишь мгновения назад я была блаженно счастлива, что он в конце концов сообразил, кто я такая. Он прижимал меня к себе и хотел поцеловать. Теперь же все рухнуло, и то была моя вина: скрыла правду.

Картер тряхнул головой, словно в себя пытался прийти.

– Все из-за ребенка, – заявил он. – Если честно, я детей не люблю.

Я прикусила язык. Он все еще был в шоке. Да я попросту и не могла накинуться на него за то, что он высказал нечто подобное. Черт, и мне детишки не нравятся, а с одним я вот вполне сносно уживаюсь. Своего малыша я люблю, только это не значит, что он мне все время нравится.

– Мы ведь предохранялись. Я знаю, что использовал презерватив, – заговорил он, вроде с осуждением, испуганно глядя на меня.

Лады, так тебе и надо за то, что язычок прикусила. Удовольствие, что раньше переполняло меня, когда он прижимался своим телом к моему, а губами – к моей шее, разом вылетело в окно.

– Неужели? Ты в самом деле способен это помнить? Потому как я-то еще двадцать минут назад была вполне уверена, что ты даже понятия не имел, кто я такая. Впрочем, ты прав, ты и впрямь натянул презерватив. И случилось это на четвертый раз после того, как ты лишил меня девственности. Только позволь уж мне кое-что прояснить для тебя, Эйнштейн долбаный: резинки стопроцентной гарантии не дают, особенно если ими неумело пользуются. – Он взбесил меня не на шутку.

– Предупреждаю, меня тошнит, когда кого-то рвет. И я не знаю, как менять пеленки, – произнес он, не скрывая своего ужаса.

– Картер, моему сыну четыре года. Ему не нужны пеленки. И он не Линда Блэр из «Изгоняющего дьявола»[50]. Он не носится целый день, пачкая все вокруг, – сказала я, закатывая глаза.

– Извини. Мне что-то не по себе. Надо выпить, – пробормотал он, прежде чем повернуться и выйти в дверь.

* * *

К тому времени, как Лиз с отцом и Гэвином вернулись в магазин, у меня не было никакого настроения говорить ни с кем из них. Я сунула Гэвина в машину и, не сказав ни слова, рванула домой. Наверное, я вела себя как большой ребенок, но мне было плевать. Во-первых, я была чертовски зла на них, ведь они все случившееся осмеливались считать забавой. Во-вторых, злилась на себя за то, что не рассказала Картеру все сразу, как его увидела. И в-третьих, я чертовски злилась на то, что была чертовски зла на все на это.

Кого беспокоит, что он отчубучил? Что, наверное, никогда больше не заговорит с нами? Вроде ничем мы себя не обделили. Гэвин понятия не имел, с кем говорил. Как можно потерять то, чего никогда не имел?

Но я-то его имела! В буквальном смысле. И даже считая, что тогда у меня все сикось-накось получилось, я знаю, чего лишилась. За две недели он открыл мне душу, и я узнала о нем куда больше, чем прежде. Например, я в курсе, что он любит свою семью и больше всего хочет когда-нибудь завести собственную. Таких самоотверженных тружеников еще поискать! И он что угодно сделает для тех, кого любит. Всего на какой-то миг мне улыбнулось счастье! Было так славно оказаться тут, в одной с ним комнате. Видеть, как он рад и взволнован, слышать, как он смеется, чувствовать, как его руки обнимают меня, и знать, что я не одинока в своем безумном родительстве.

Черт! Мне было хорошо, и я пропала. Меня ведь и вправду зацепило. Хотелось, чтобы в моей жизни и в жизни Гэвина появился такой мужчина, добрый, нежный и заботливый. Хотелось, чтобы Гэвин знал своего отца и гордился им, и чтобы Картер знал, какого потрясающего человечка он помог сотворить. Хотелось проводить с ним больше времени и еще – чтобы он узнал меня. Не отрывочно, как из телефонных разговоров, когда я умолкала от страха проговориться про Гэвина, и не как пахнущее шоколадом видение, каким я была для него все эти годы, а меня настоящую. Ту, которая отказалась от свои надежд и желаний, чтобы вырастить сына. Ту, которая, ни минуты не раздумывая, пошла бы на все это снова, если б это означало, что в ее жизни будет Гэвин. Ту чуточку безумную молодую женщину, которая спешит с выводами и чудит в вещах самых что ни есть будничных, но которая что угодно отдала бы, лишь бы вернуться в то утро пять лет назад и, свернувшись калачиком, остаться в объятиях парня, от которого сладко пахло корицей и поцелуи которого обжигали сильнее адского пламени.

Весь оставшийся день я вычищала дом сверху донизу. Точный признак того, что я в растрепанных чувствах. Уборку я ненавижу.

Стоя на четвереньках, я выгребала мусор из-под дивана. Обертка от пирога, пластиковая соломинка и малышовый поильник с крышечкой, в котором сгустилось нечто, бывшее когда-то, наверное, молоком.

Иисусе, Гэвин уже больше двух лет как не пользуется поильниками.

– Мама, к нам гости плиедут?

– Нет, мы никого не звали. С чего ты взял? – спросила я, доставая две монетки по пенни и одну в пять центов, а еще четыре обертки от фруктовых лакомств.

– Ты затеяла убойку. Папа говолит.

Вытащив голову из-под дивана и усевшись на полу, я авторитетно заверила:

– Я убираюсь, не только когда гости приходят.

– Нет, только.

– Нет, не только.

– Угу.

– Не только.

– Только-только.

Бо-о-о-же! Я веду спор с четырехлетним отпрыском.

– Гэвин, довольно! – прикрикнула я. – Иди, уберись у себя в комнате.

– Челтовина долбатая, – буркнул он.

– Что ты сейчас сказал? – спросила я строгим голосом.

– Мамочка, я тебя люблю, – с улыбкой ответил он, потом обхватил меня обеими ручонками и сильно сжал.

Как-то уж слишком я податлива.

За день я оставила без внимания три звонка от Лиз и один – от отца. Голосовая почта от Лиз удивления не вызывала:

«Кончай свои глупи. Позвони мне».

«Ну как, не вытащила еще веник из задницы?»

«…ОО, ДА! Покрепче, Джим! А-а… йоо… да…»

Эта сволочь названивала мне, занимаясь сексом с Джимом.

Голосовая почта отца донесла, насколько он озабочен моим благополучием:

«Я у тебя на прошлой неделе свою кепку не оставлял?»

День тянулся дальше, и я уже начинала жалеть Картера. На самом деле: ведь его нокаутировали ни за что. Вот он только-только наклоняется, чтоб меня поцеловать, а через минуту – раз, и уже узнает, что он отец четырехлетнего сына.

Боже милостивый, он почти поцеловал меня.

У меня рука с тарелкой замерла (я укладывала посуду после обеда в посудомойку), а взор улетел куда-то в неведомое пространство, я вспоминала, что зародилось между нами, пока все не полетело к чертям. Следовало бы подумать, что я стану говорить Картеру, когда мы снова заговорим. Воспоминания об утреннем свидании были еще слишком свежи и кровоточили. Слишком много времени прошло с тех пор, как я позволила мужчине настолько приблизиться к себе. Мое тело изголодалось по близости. И даже я не стану отрицать, что какая-то маленькая частичка во мне всегда мечтала вновь побыть с Картером. На сей раз совершенно трезвой, чтобы запомнить все подробности до единой. Мне стыдно, что Картер всегда был звездой в коллекции видений, которые меня возбуждали. Вот только все мои фантазии не имели оснований в реальности, поскольку немногое в нашем первом занятии любовью способно было разжечь желание, не считая его поцелуев. Теперь же у меня появились новые воспоминания и вполне реальные ощущения. Как нежны и теплы были его губы на чувствительной коже шеи! Я чувствовала, как кончик его языка выбирается наружу и пробует меня, и хотела большего. От его дыхания на моей щеке учащенно бился пульс, по низу живота разливалось тепло. Когда он обхватил меня крепкими, сильными руками и прижал к себе, я почувствовала каждый миллиметр его тела, которое отозвалось во мне жгучим желанием, так страстно он хотел меня. За все эти годы у меня и была-то всего горстка свиданий, на которых никогда дело не заходило дальше поцелуев. Ни с кем из тех мужчин я ни разу хоть в крохотулечку не почувствовала того же, что с Картером. Ни разу не жаждала я большего ни с одним из них: никогда не грезила наяву. Никогда не представляла, как будет приятно, когда губы и язык будут ласкать мое обнаженное тело. Мысль о том, что меня ждет, если мы останемся один на один, будучи вполне взрослыми и трезвыми, сводила меня с ума. Он ведь не стал бы торопиться, а? А руки его, они были бы такими же сильными и требовательными на моем теле – или мягкими и нежными? Вякнувший мобильник, извещая о новом сообщении, вырвал меня из мира фантазий – от неожиданности я чуть тарелку не выронила, которую в руке держала. Сунула ее в посудомойку и захлопнула дверцу, потом направилась к столу и подхватила с него телефон.

«Не хочешь тлф мне, так хоть сними к-нибудь с себя напряг.

Возьми на пробу пулю, кот. получила у Дженни на веч-ке.

Завтра мне доложишь. Пулевая нимфоманка Лиз».

Закатив глаза, я удалила сообщение, не отвечая на него. А почему меня не удивило, что Лиз взяла и направила мне такой приказ? Погасив в кухне свет, я на цыпочках прошла по коридору взглянуть на Гэвина. Он сладко спал, я тихонько прикрыла дверь спальни и проследовала дальше по коридору, к себе в комнату. Накинув на себя майку для сна и почистив зубы, свернулась калачиком в постели, уставившись в потолок и думая о Картере.

И о его руках.

И пальцах.

И губах.

Черт!

Как с этим справиться? Ну, не к психоаналитику же направиться? Мой партнер-на-одну-ночь объявляется почти через пять лет, и он по-прежнему неотразим и заставляет меня испытывать такое, что совершенно не входило в мои планы. Мне следовало бы подумать о другом. Поехать к нему домой да извиниться за то, что я поневоле оказалась динамо-машиной. И как я его потом бомбанула прехорошенькой новостью. У него не было ни времени, ни близкого человека, кому бы он верил или кого по-настоящему знал и кто мог бы протянуть ему руку помощи.

Притормози. А то сердце расплавится: сознание переключало скорости, и картинки мелькали, как в сломанном калейдоскопе. Вот у него на лице выражение радости, когда он наконец-то меня узнал. Он и вправду все это время разыскивал меня? Это нормально? Или вам тоже кажется делом невозможным и неестественным? Но, как красноречив был его взгляд, когда он осознал, что это я… это потрясение грозило ему нервным срывом. У него был вид умиравшего, которого только что вернули к жизни. У него все лицо засветилось, а от его улыбки я почувствовала слабость в коленках.

Нет, это от его языка и от ощущения, как что-то твердое тычется тебе к бедро.

А какой божественный аромат! От него по-прежнему исходил запах корицы и мыла того мальчишки. Ну, положим, теперь-то уже мужчины, а? И, ой-ой-ей, какого мужчины. У меня бедра сами собой прильнули к нему. Блин, так мне никогда не заснуть и никаких дельных решений не принять. Меня охватило желание свернуть горы! Энергия била через край, еще чуть-чуть – и я брошусь в пламя. Кончиками пальцев я прошлась по нижней губе, вспоминая, как его шершавые губы нежно накрыли мои. Боже, до чего ж сильно захотелось, чтоб он меня поцеловал – прямо сейчас. Пусть он появится здесь, прикоснется своим языком к моему и убедится, что он тот же на вкус, как и все эти годы назад. Я была возбуждена и распалена до чертиков. Мне анализировать наши с Картером отношения? Теперь, когда я снова вижу его, мысль о том, какое освобождение приносила мне собственная рука, показалась не очень притягательной. Пусть его руки касаются меня, его пальцы скользят во мне, доводя меня до края и дальше. Моей руке в данном случае такого попросту не сделать. Тут нужны радикальные меры. Против воли мой взгляд упал на черный чемодан, приставленный к стене. Поначалу он вызывал только протест и неприязнь.

– Черт тебя подери, Лиз, – пробормотала я про себя, сердито сбрасывая с себя одеяло, и рванула к чемодану. Распахнула молнию и погрузила руки в прозрачные заводские упаковки, содержавшие то, что мне было нужно. Как только эта штука оказалась у меня в руке, я замерла и, обернувшись, оглядела комнату, чтоб убедиться: никто меня не видит. Ну, понимаете, на всякий случай: а вдруг я живу вместе с десятком людей, и все они столпились без моего ведома в комнате да пялятся. Досадливо фыркнув, я забралась обратно на кровать и села, прислонившись к ее спинке. Пора доказать себе, что я все-таки свободная двадцатичетырехлетняя женщина, вполне взрослая и самодостаточная. Какого черта я так бешусь из-за того, чтоб попользоваться вибратором? За окном двадцать первый век! У бабки моей, наверное, и то какая-то подобная (хоть и не такая совершенная) штучка имелась.

Про бабушку в таком контексте, конечно, думать противно. Имейте в виду, что есть масса кинофильмов середины прошлого века и далее, в которых можно почерпнуть знания по данному вопросу. Там наши бабушки еще молоды и невероятно сексуальны. У них есть чему поучиться. А вот размышления о мастурбирующих старушках, безусловно, НЕ значатся в утвержденном перечне возбуждающих средств, дающих стимул к импровизации.

Стараясь не отвлекаться и осуществить-таки задуманное, я зубами сорвала пластик упаковки и вытряхнула содержимое себе меж ног. Взяла голубенький овальный пластиковый пульт управления, размотав дюймов двенадцать[51] тонкого провода, пока из него не выскользнул небольшой серебристый цилиндрик и не повис у меня перед глазами как маятник, медленно покачиваясь туда-сюда.

Почему-то он мне напомнил маятник гипнотизера.

Внимание, Клэр! Ты становишься очень-очень сексуально озабоченной. Начинаю обратный отсчет, и, когда дохожу до одного, ты станешь женщиной, познавшей удовлетворение.

Закатив глаза, я всем телом сползла вниз, пока не вытянулась на спине во весь рост. Положив пульт на бедро, уставилась на маленький орешек наслаждения. От страха и волнения ноги похолодели: секунду-другую пыталась сообразить, верю ли я на самом деле в призраки, а если да, то подглядывают ли они за мной прямо сейчас? Не стоит ли в углу м-р Филипс, грязный старикан, живший через дорогу, когда я была маленькой, и умерший от инфаркта, когда мне было двенадцать? Стоит, смотрит, дожидается, когда я сама себя ласкать стану? А там не стоит ли моя прабабка Ребекка? Выжидает, когда можно будет прикрикнуть на меня и наставительно заметить, что я остановлюсь вовремя, если не засуну это вниз?

Вот блин!

– Тебе же будет лучше, если ты оправдаешь мои ожидания, дружочек, – пригрозила я игрушке на батарейках. Ну, вот и дожили: я говорю вслух с вибратором! Я закрыла глаза и свободной рукой, все еще лежавшей на пульте, нажала на кнопку, пока совсем не потеряла терпение. Штучка, может, и маленькая, а шустрая. Затряслась у меня в руке, как живая, и, если прежде в комнате призраков и не было, то жужжание этой штуковины наверняка пробудило всех придурков в могилах, и они припорхали сюда на шум глянуть, что такое стряслось.

Я нырнула под одеяло, потащив с собой пулю, крепко прижатую обеими руками к животу: пыталась шум заглушить. Когда я была маленькой, то от страха перед страшилищем всегда забивалась под одеяло, рассчитывая, что оно меня не увидит и за ногу во сне не схватит. Правдивая сказка. Я решила, что то же правило действует, когда мертвяки любуются, как ты заходишься от удовольствия. Под одеялом – это как бы понарошку. Глазки закрыл – и нет меня!

Странно, но факт: дрожь этой штуковины у меня на пузе была приятной. Типа массажа, баюкающего покоем. Покой приятен. Покой мне нужен. Я глубоко вздохнула, распласталась на матрасе и снова закрыла глаза, вызывая образы Картера, того, утреннего: глаза Картера, рот Картера, влажный теплый язык Картера, углубляющийся в ложбинку меж моих грудей.

Ладно-ладно, такого не было. Зато это была возбуждающая греза наяву, а грезить наяву тем, что Картер меня ласкает, я могла, стоило лишь захотеть. А мне хотелось. Хотелось, чтоб его губы и язык прошлись по моей шее. Хотелось, чтоб они сошлись вокруг моих сосков. Хотелось, чтоб он губами и языком проложил дорожку вниз по моему животу и всем ртом ушел мне между ног. Моя рука, державшая пулю, следовала той самой дорожкой, которой прошлись губы Картера в моем воображении, пока дрожащая крошка-трубочка не улеглась прямо поверх моих трусиков.

А-а-а-х. Ну что ж, так действительно приятно.

Я чуть покрепче прижала пульку к себе, и бедра дернулись вверх: в меня повсюду впились крошечные укольчики удовольствия.

«Иисусе, боже…» – бормотала я, потрясенная и трепещущая, добавляя еще какие-то бессвязные слова.

Мои бедра содрогались под вибратором, и я издала легкий стон, похожий на хныканье, настолько это было приятно. Безумие какое-то. Я так и минуты не продержусь. Я уже чувствовала, как пропитались влагой трусики, как дрожь передавалась всему, что определяло мой пол, и мне вдруг больше всего захотелось ощутить прохладную металлическую игрушку прямо на своей голой коже. Таких быстрых движений мне делать не доводилось: рука с пулей скользнула по животу вверх, а потом ринулась прямо в трусы и быстро сунула пулю куда следовало. Едва дрожь и гладкий металл напрямую затронули лишенную покрова промежность, как с моих губ сорвался громкий стон, голова дернулась, упершись макушкой в матрас, веки плотно сомкнулись. Пулька трепетала и билась у меня меж ног, и мне уже не нужны были видения Картера, но я по-прежнему желала их. Представляла себе его ласковые пальцы, пробирающиеся в меня, его губы, втягивающие мои соски в рот, его большой палец, кругами оглаживающий то самое чувствительное место, где сейчас трепыхалась пуля. Выдержать это было почти что невозможно, пораженная, я закричала, выгибая спину, когда первая волна оргазма поднялась внутри, а я судорожно вжимала в себя пулю.

«О-о-о-о», – стонала я, перекатываясь с волны на волну удовольствия, от которого онемели пальцы на ногах. Блаженная слабость накрыла меня, словно покрывалом. Силы неспешно покидали, но все равно руки сами собой подталкивали пулю сквозь увлажненное белье к слишком чувствительному клитору. Я еще и подумать ни о чем связно не смогла, как накатила очередная волна исступления, лишь немногим слабее первой, накатила, прошлась по мне – и сделала недвижимой. Рот был открыт, но из него не исторглось ни звука: дыхание захватывало от колотившейся во мне дрожи облегчения. Прошло несколько минут, прежде чем мозги снова начали соображать. Одним рывком я выхватила пулю из трусов и обратилась в одну из тех психичек из шоу «Мое странное пристрастие»[52], которые запираются у себя в комнате и целый день только тем и занимаются, что трогают себя да смотрят телеканал «Еда». Я сразу выключила вибратор, и резкое прекращение жужжания вдруг наполнило комнату какой-то жуткой тишиной.

Распластавшись в постели, я несколько минут была не в силах шевельнуть ни единым членом, веки сами собой смыкались от усталости. Когда же наконец я обрела способность двигать руками, то лежа дотянулась до ночной тумбочки, взяла с нее мобильник и отстучала сообщение:

«Пулевой Нимфоманке. Домашнее задание выполнено.

Моя пещерка прежней уже не будет никогда. Клэр».

* * *

Стук в дверь отвлек меня от собственных мыслей. Ладно, ну не было у меня никаких мыслей: вызвал из состояния оцепенелости – так, может, точнее. Два дня после того, как Клэр будто бомбой меня огорошила, я только то и делал, что на работу ходил да пялился на пустые стены у себя дома. Угрюмо прошаркав ногами до двери, я распахнул ее. На пороге стоял Дрю в черной футболке с надписью «Алиса в цепях» и изображением Алисы из «Семейки Брэди»[53] в маске-уздечке, наручниках и цепях. Он улыбался и держал в руке картонку с шестью банками пива.

– Трезвый входит, пьяный уходит.

Я захлопнул дверь у него перед носом и поплелся обратно к себе на диван.

Дрю вставил ногу, не дав двери закрыться, и вошел.

– Хорош, командир, не фиг вести себя как ребенок, – произнес он, ставя пиво на кофейный столик, и плюхнулся рядом со мной на диван. Мне нос свело от запаха, каким от него разило.

– Иисусе, Дрю, чем это так воняет? – простонал я, прикрывая нос ладонью.

– Не будь ненавистником. Шикарный одеколон. Только сегодня его нашел.

– От него несет тухлятиной

– Я тебя трахну, – буркнул Дрю.

– Спасибо, не стоит. Запах пота меня не возбуждает.

Дрю хмыкнул, скрестил руки на груди и глянул на меня сверху вниз.

– Хорошо, кончим об этом. Не то мне придется бежать за мидолом[54] и тампонами.

Я откинулся головой на диванную спинку. Понимал, что веду себя немного по-свински, но ничего не мог с собой поделать: у меня на глазах весь мой мир разлетелся вдребезги.

– Заткнись. У нее ребенок. Я – чей-то отец, – пробормотал я.

– Ага, это я уже усек из твоего вчерашнего сообщения по голосовой почте. Хотя, должен признаться, попытка выковырить смысл из фразы, «Брюс Уиллис сделал ее беременной моими горячими шоколадными яйцами на пьянке в общаге» удалась не сразу. Хорошо еще, Джима с Лиз перехватил, поскольку ты на мои звонки не отвечал.

– И что, черт побери, мне делать? – спросил я, подняв голову и повернувшись к нему.

– Первым делом ты поговоришь с ней и выяснишь все в подробностях. Понимаю, ты в шоке, только скрываться тут целыми днями и ковырять в носу – это не дело. Так что, братан, вставай. Иди, поговори с ней. Ты все эти годы убил, отыскивая ее, и вот она – прямо перед тобой. Да, обзавелась маленьким багажом. А у кого его нет?

– «Маленьким багажом»? Дрю, у нее сын. Это нечто повесомее «маленького багажа», – посетовал я.

– Проснись и глянь в зеркало, дитя-папочка. Он ведь и твой сын. И ты несколько последних лет все пытался стереть ее из своей жизни, заменив то на одну, то на другую шалаву, которых с трудом терпел. Вот тут тебе не просто багаж – тут тебе и кладь, и коробки с чемоданами, и сумки с рюкзаками, и косметика всякая.

Я бросил на него вопрошающий взгляд:

– К слову пришлось. А что? Мне нравится увлажнять кожу. Здоровая кожа – признак здоровой жизни. И мне нужна косметика: лосьоны для сухой кожи, предотвращающие старение и шелушение, маски для чистки пор и крема для укрепления кожи.

Дрю встал и повернулся ко мне лицом:

– Говоря словами великого Мори Повича[55], «ты и есть ОТЕЦ».

Поблагодарив его за пиво и легкую встряску, я проводил его до дверей: Дрю спешил на свидание с Дженни. Тут удивляться нечему, если принять во внимание, что он разве что ей плетку не вручал и о ее ногу не терся за ужином, когда они познакомились. Если верить Дрю, с тех пор они все свободное время проводили вместе. Живут же люди! Они гуляют, назначают свидания, влюбляются, живут полно и свободно, а я торчу тут, зарывшись по самую задницу в Интернете, ввязываясь в судебные тяжбы с компаниями, производящими презервативы, и сознавая, что ПРАВДА НЕПЕРЕНОСИМА.

Мог ли я натворить такое? Мог ли я и в самом деле быть чьим-то отцом?

Был, полагаю, всего один способ выяснить это.

12. П.о.р.н.о

Следующая неделя пролетела бы довольно быстро, если бы я не думала о Картере. К сожалению, думала я о нем практически каждую секунду в любой день недели.

Ладно-ладно, положим, неделя не столько летела, сколько ползла до того, блин, медленно, что удавиться хотелось. Хотелось поговорить с ним, убедиться, все ли с ним в порядке, но всякий раз, решившись поднять трубку и набрать его номер, я тут же ее опускала. Пусть ему довелось узнать правду окольными путями, но теперь-то все встало на свои места. Хочешь узнать всю историю целиком? Есть вопросы или опасения или просто хочешь башку мне откусить, так мяч на твоей половине поля! Известно, где я работаю, живу, – если надо поговорить, так милости просим. Может, я и упрямилась, только… а, что говорить! Все-таки я девушка и у меня есть право ножкой топнуть да терпеливо дожидаться.

На этой неделе я провела две вечеринки для Лиз и получила три заказа на выпечку от их участниц, так что в этом смысле дела шли тип-топ. Да и помимо званых вечеров, дел у меня было выше крыши. Днем пекла в кондитерской и принимала заказы в магазине, а вечерами вкалывала в баре и старалась не оглядываться на дверь всякий раз, когда в нее кто-то входил, в надежде что это Картер. К четвергу на нервной почве я перепробовала все изделия из волшебного чемодана Лиз и решила послать всех мужчин к черту. Возникла идея выйти замуж за Игривого Кролика: мы с ним сбегаем куда-нибудь и будем очень счастливы. Впрочем, для такого этой штуке полагалось бы отрастить руки-ноги. После нескольких лет такого безумного замужества ходить у меня бы уже не было сил. ДК пришлось бы на руках нести меня в Город Удовольствия.

В четверг я весь день провела на кухне: делала картофельные чипсы в белом шоколаде и пекла печенье с забавными сюрпризами для вечеринки, которую мне предстояло проводить в субботу. Это – последняя, поскольку на следующей неделе открывалась кондитерская. Теперь, когда я знала, из-за чего вся эта суматоха с секс-игрушками, мне было слегка грустно расставаться с вечерами-демонстрациями Лиз. Впрочем, Лиз сказала, что свой чемодан забав я могу оставить себе.

Я заставила ее подписать документ, что в случае необходимости или смерти Клэр Донны Морган она обязана в течение пятнадцати минут после упомянутой необходимости и/или смерти унести этот чемодан из моего дома. Никогда не помешает заранее позаботиться о завещании. Боже упаси, чтоб папаша или бабуля явились на место первыми и обнаружили, что ты тайком хранила. Ни в коем случае! Ах, да! Еще нужно удалить всю историю твоих запросов в Интернете. Зачем ты в «Гугле» отыскивала сведения об «оргазме у черепах» или внимательно отслеживала аукцион, на котором продавалась свеча в форме пениса?

Не судите меня. После нескольких бокалов вина «Гугл» – мой личный враг навек.

У меня самой были такие же обязательства: в течение пятнадцати минут наведаться в дом Лиз и Джима и стереть всю интернет-историю с их компьютера, а также избавиться от всех и всяческих порнографических фильмов в их прикроватных тумбочках, под кроватью, на верхней полке чулана, сохраненных на видеомагнитофоне, сложенных в гараже в третьем ящике слева и в шкафу на кухне, где лежат разделочные доски.

Кроме шуток! Лиз сама составила перечень мест.

Окуная картофельный чипс в серебряную чашу с растопленным белым шоколадом, я смотрела через витрину на вход в магазин и улыбалась. У витрины Гэвин, лежа на животе, что-то рисовал цветными карандашами. Когда мне случалось пройти мимо него, он мгновенно прикрывал картинку и заявлял, что мне смотреть не разрешается. Я держала чипс над чашей, чтобы стекли излишки шоколада, а затем укладывала его на лежавший рядом лист вощеной бумаги. Тут я услышала, как открылась дверь, соединявшая мою кондитерскую и магазин Лиз.

– Можешь сразу поворачиваться и валить обратно на свою половину. В последний раз говорю: не собираюсь охать да ахать, рассказывая, каким балдежным был у меня прошлой ночью оргазм от бабочки-вибратора.

– Вот это номер! Могу я, по крайней мере, в следующий раз посмотреть?

У меня голова дернулась, и глаз предательски задергался, когда зазвучал баритон Картера.

И что ж я, как заговорю при нем, так полной дурой себя выставляю? И что ж это он, черт, стоит себе, такой дьявольски классный, что хочется прилепиться к его руке щекой?

– Хм, у тебя течет, – сказал он.

– Да знаю! – буркнула я, уставившись на его губы.

Он засмеялся, и я очнулась, поняв, что он указывал на чашу:

– Говорю, чаша накренилась. Шоколад вытекает.

Я мигом опустила голову и, бормоча проклятия, выровняла чашу и принялась пальцами вытирать пролившееся с края чаши и со стойки.

Картер подошел, встал рядом, и, как всегда в последние наши встречи, близость его тела заставила мое сердце рвануть во весь опор.

– Извини, что так неожиданно ввалился. Лиз подловила меня, когда я из машины вылезал, и затащила на свою половину, – объяснял он, а я сосредоточилась на подтеках шоколада, стараясь думать о чем-нибудь постороннем, а не о его жарком соблазнительном теле. – Надеюсь, ты не против, что я вот так заскочил. Жутким придурком себя чувствую, что так долго тянул с разговором.

А я стояла идиотка идиоткой, боясь чего-нибудь коснуться, потому как все пальцы были в шоколаде. Головой слегка повела, и его лицо оказалось совсем рядом с моим. Увидела его полный искренней любви взгляд – и разозлиться на него не могу.

– Да ладно, все в норме, поверь. Извини меня, что обрушилась на тебя с сыном как гром среди ясного неба. Клянусь, я ничего нарочно от тебя не скрывала. С самого начала собиралась тебе открыться. Вопрос – как? А потом все ахнулось прежде, чем я успела что-то предпринять, – начала оправдываться я.

И тут же поняла, что вовсе не хочу, чтоб он на меня злился. Господи, если ты слышишь такую сумасбродку, как я, помоги ему всю эту информацию переварить, справиться и остаться с нами рядом. Всю прошлую неделю я укладывалась спать в печали, не слыша его голоса, это расстраивало и угнетало. Только сейчас, когда он оказался прямо тут, я и поняла, как же по нему тосковала.

– Нам о многом надо поговорить, полагаю. Ты даже представить не можешь, сколько у меня вопросов, – произнес он.

Я кивнула, но сказать ничего не успела: Картер заговорил о другом.

– Только вот прямо сейчас я на кухне с прекрасной женщиной, у которой все пальцы в топленом шоколаде, – выговорил он с ухмылкой.

Не успела я схватить полотенце, как он нагнулся, ухватил меня за запястье и притянул мою ладонь к себе. У меня дыхание зашлось, когда он раскрыл рот и обхватил им мой вымазанный в шоколаде указательный палец. Подушечка пальца скользнула по его шершавому языку, пока он слизывал шоколад, потом Картер медленно вытолкнул мой палец через свои теплые влажные губы.

Осторожней, пожалуйста!

– Мамочка, я васкласил свою каррртинку!

Восторженный вопль ворвавшегося на кухню Гэвина и дробный топот его ног будто ведром холодной воды окатили. На сей раз я даже немного порадовалась, что у меня есть встроенный блокатор в виде четырехлетки. Еще один мой палец был бы облизан – и Картер оказался бы на полу, а я бы доказала ему, что гибкости мне не занимать.

Быстренько вытерев руки о надетый на мне фартук, я отвернулась от Картера и наклонилась к сыну.

– Теперь-то мне можно посмотреть, что ты нарисовал?

Гэвин крепко прижал бумагу к груди и покачал головой: нет.

– Я лисовал для кулалиста, – убедительно произнес он.

Я услышала смех Картера у себя за спиной.

– Хм, ты сказал «куралиста»?

– Агха, – кивнул Гэвин, сильно напирая на «гх».

– И позволено мне будет узнать, о ком это ты говоришь?

Гэвин указал на стоявшего за мной Картера:

– Его. Так папка его назвал, когхда мы его встветили.

От неловкости я застонала. Очень скоро папке предстоит понять, что Гэвин – попугай. Картер, конечно, любил покуролесить.

– Мне твое имя не нлавится. Где у тебя кулы? У тебя есть кулятник? – разъяснил Гэвин Картеру. – Все йавно я тебе кайтинку налисовал.

Рукой с зажатым в ней рисунком он обогнул меня и вручил картинку Картеру. Мельком глянув на нее, я успела разобрать: большой палка-палка-огуречик корчится от удара в пах, нанесенного маленьким палка-палка-огуречком.

– Что ж, теперь у меня есть фото в память о нашей первой встрече, – невозмутимо и тихо сказал Картер.

– Гэвин, а давай-ка ты будешь звать его Картером, – предложила я, подняв взгляд на Картера и вопросительно вскидывая брови, мол, подходит ли ему это.

Согласно кивнув, он опустился на корточки, и мы оба оказались глаза в глаза с Гэвином.

– Спасибо тебе большое за картинку, – с улыбкой сказал Картер.

С незнакомцами Гэвин сходился трудно, по большей части оттого, что я постоянно предостерегала его не разговаривать и не уходить с опасными чужаками. Теперь-то я понимаю: убеждать сына, что все незнакомые дяди хотят его слопать, было не самой лучшей придумкой с моей стороны. Помнится, совсем не весело было метаться в супермаркете и объяснять кучке ревущих малышей, стоявших в очереди, чтобы поглядеть на Санта-Клауса, почему мой малыш стоит в сторонке и вопит: «НЕ ПОДХОДИТЕ К НЕМУ! ОН ВАМ ПАЛЬЦЫ ОТЪЕСТ!» Но я смертельно боялась потерять Гэвина. Лиз пришлось убеждать меня не возить сына в ветлечебницу, чтоб там ему в шею вживили чип с Джи-Пи-Эс-навигатором. Впрочем, что-то подсказывало мне: всякий, кто заберет моего сына, скоро вернет его обратно. Кому охота будет сносить пинки в пах да ругань?!

Обычно Гэвин с незнакомцами не заговаривал, пока я его не подтолкну. Легкость, с какой он заговорил с Картером, меня поразила.

– Пожалуйста, Калтел. За мной папка плиедет, чтоб мама могла людям пиво подавать. Мы будем смотлеть кино, а мама говолит нельзя. Мне нужен пистолет, а еще я хочу собаку. Зато у моего дррруга Луки есть джип. Мы на нем по дворрру катаемся, а я коленку ушиб до крови, и мама мне на нее пластырь приклеила и велела мне «отррряхнуться», чтоб я не плакал, а ты знаешь, что вампиры кровь сосут?

– Гэвин! – рявкнул мой отец прежде, чем успела я.

Отец входил в магазин, когда Гэвин начал свою речь-предложение, и был уже почти на кухне, когда услышал, как внук его заложил. Я резко встала и, подбоченясь, бросила отцу в лицо:

– Пап, я же говорила тебе, что ему запрещено смотреть ужастики.

– Эй, Калтел, я за слабеньких, сучий потлох! – завопил Гэвин.

– Гэвин Аллен! Хочешь, чтобы я тебе в рот мыло сунула? – сурово спросила я.

Гэвин дернул плечами:

– Мыло на вкус – как флуктовые леденсы.

Мой отец обошел стойку и подхватил Гэвина прежде, чем я успела пнуть его, как футбольный мяч.

– Прости, Клэр, про вампиров тут как-то вечером по кабельному показывали, а больше смотреть было нечего. Пусть тебя порадует то, что малый глаза закрывал, когда шел, ну, читай по губам: с… е…ка…с, – пояснил он.

– Супер, – буркнула я.

– Я сиси видел! – издал радостный вопль Гэвин.

– Ладно, может, и подглядел разок-другой, – признался отец.

Вот надо же, Гэвин выбрал время вести себя совсем как… Гэвин, в общем-то, и, конечно, именно тогда, когда объявился Картер. Неудивительно, что тот за последние минуты даже не пикнул. Обалдел, наверное.

Я оглянулась и увидела, что Картер стоит себе смирненько и через мое плечо пристально смотрит на папку. Я вовремя повернулась обратно, чтоб уловить, как отец уставил пальцы растопыркой в глаза Картеру, так же как это на днях проделали Гэвин и Лиз.

Похоже, у нас вдруг семейное приветствие нарисовалось.

– Пап, перестань. Картер, вы ведь еще не познакомились, как полагается? Это – мой отец, Джордж.

Картер протянул руку для пожатия:

– Очень приятно… Сэр.

– Обойдемся без ф…у…ф…л…а, – оборвал его отец.

Но, когда ему приходилось выговаривать слово по буквам, в его голосе не слышалось угрозы. В присутствии Гэвина не могло быть иначе.

– Я за тобой слежу, понял? Я во Вь-е-тэ-эн-а-ме был, парень, у меня до сих пор шрапнель от б-о-м-б в коже сидит. Тебе нравится запах напалма поутру, сынок?

– ПАП! Хватит! – прикрикнула я.

Склонившись, я чмокнула Гэвина в щеку:

– Увидимся позже, малыш. Веди себя хорошо с папкой, ладно?

Сын лукаво дотянулся рукой и попытался стянуть вниз перед моей кофточки:

– Покажи мне свои сиси.

Я перехватила его ручку прежде, чем ему удалось запустить ее мне за воротник и выставить кое-что на всеобщее обозрение, и исподлобья мрачно глянула на отца, который стоял себе в сторонке и давился от хохота.

– Эй, не я его этому научил. Он, должно быть, сисятник.

Картер прыснул было, но тут же осекся, как только отец резко повернулся и, не скрывая угрозы, спросил:

– А ты, Картер, сисятник?

– Я… ну… хм… я… нет.

Обняв Гэвина, я шепнула ему на ушко:

– Дома покажу. Скажи Картеру «до свидания».

– Пока, Калтел! – с улыбкой произнес Гэвин и махнул рукой, когда отец повернулся и направился из кухни.

– Папа, а что такое Нам? Это палк? Мы туда пойдем? – слышала я, как сыпал вопросами Гэвин, пока они шли к выходу. Тяжко вздохнув, я повернулась лицом к Картеру.

– Извини за все это, – промямлила я. – Целиком и полностью пойму, если ты прямо сейчас развернешься и дашь деру далеко-далеко. Честно, ничем тебя не упрекну.

– Клэр?

Я перестала теребить фартук и наконец-то подняла на него взгляд.

– Заткнись, – с улыбкой произнес он.

* * *

После того как отец с Гэвином ушли, Картер помог мне убрать на кухне и расставить все по местам. Теперь мы уже говорили обстоятельнее, чем по телефону: я уже не боялась, что что-то соскочит у меня с языка. Наконец-то я выяснила, что на ту вечеринку в общаге Картер попал случайно, что он никогда не учился в Университете штата Огайо. Ему стало стыдно, когда он узнал, сколько времени мы с Лиз и Джимом потратили, чтобы разыскать его, а я повинилась в том, что убежала от него наутро. В особенности теперь, когда он оказался таким милым и поразительно понимающим человеком.

Он признался, что намерен провести с нами какое-то время и сделать это не откладывая – и все же пока шанса остаться один на один с Гэвином у него не было, так что…

Как мило выразился Гэвин, вечером мне нужно было людям пиво подавать. Покончив с уборкой, мы с Картером вышли на улицу, и он проводил меня до бара. Разговоры не прерывались ни на секунду. С ним я чувствовала себя спокойно и уютно, и он умел меня рассмешить. Согласитесь, трудно оставаться в своей тарелке, когда оказываешься лицом к лицу со своей самой сильной фантазией. Как на духу: с ним, похоже, мне приятнее общаться не по телефону, а лично. Здорово видеть, как светятся его глаза, озаренные улыбкой, когда я что-то рассказываю ему о Гэвине. Сердце мое разрывалось от сожаления, что я так многое не сделала по-другому. Мне было жаль, что он пропустил самое начало жизни Гэвина. Сейчас он видел его уже ходящим, говорящим, даже довольно речистым мальчиком. Но он упустил самые драгоценные моменты: не довелось увидеть первую улыбку своего мальчика, услышать первые слова, почувствовать тиски его первого объятья, его первую вспышку гнева и дурные привычки, первое признание в любви: «те люлу».

Все это каждодневно удерживало меня от продажи моего ребенка на гаражной распродаже, и всего этого у Картера не было. Меня это беспокоило: его ожидания могли оказаться чересчур высокими. Что, если у него не получится наладить контакт с Гэвином? То, что я чувствовала к Картеру, нельзя было сравнить ни с чем. Что-то особенно феерическое! Как никогда ни к кому другому! Благодаря ему я снова порхала, мне хотелось свернуть горы. Увы, ушло время, когда я могла бы думать только о себе. Приходилось думать о моем сыне, о том, как мое поведение скажется на нем. И все же, почему бы не попробовать? Мне нужно просто чуть-чуть рискнуть: пустить Картера в нашу жизнь и посмотреть, куда это нас заведет.

Когда мы добрались до бара, я быстренько переоделась в черные шортики и футболку с надписью «Фостеры» и, когда вышла из туалетной комнаты, удивилась, увидев, как уютно расположился за барной стойкой Картер.

Я встала за стойку и, подойдя поближе, остановилась напротив него.

– Кажется, ты домой собирался, – заметила я, наклонившись и опершись на локти.

Он пожал плечами и улыбнулся:

– А я так подумал: зачем плестись в пустой дом, когда можно устроиться тут и всю ночь любоваться на какую-нибудь заводную девчушку.

По моим пылающим щекам разлилась краска, пришлось прикусить губы, чтобы подавить мечтательную улыбку, в которой, я чувствовала, предательски расплывался мой рот.

– Ну, так не везет тебе. Нынче вечером я тут одна.

Нет, я совершенно не умею ловить комплименты.

– Тогда, полагаю, мне повезло, ведь ты – самая заводная и сексуальная женщина, какую я когда-либо видел.

Ну вот, ловись, ловись, рыбка… Уж как-то слишком сладко он поет.

Я перегнулась через стойку, чтоб быть поближе к нему, и он тоже придвинулся. Плевать мне было, что я на работе, мне безумно хотелось поцеловать его. Вечер только начался, вряд ли в баре уже собрались завсегдатаи, еще слишком рано.

Уставившись на его губы, я облизнула свои и услышала, как он тихонько застонал. Еще немного – и я могла дотянуться языком до его верхней губы…

– ОЙ!

Я отпрянула от Картера и вскрикнула, когда что-то шмякнуло меня по затылку.

Потирая ладонью место удара, я обернулась и увидела, как Ти Джей, воздев обе руки вверх, изображал победный танец.

– Прямое попадание, Морган! А значит, еще одно очко в мою пользу! – вопил он, отбегая к грифельной доске в противоположном от меня конце бара и выписывая на ней под его именем счет в свою пользу.

– Сукин сын, – выпалила я и, развернувшись, вновь оказалась лицом к Картеру.

– Ха, – смеясь, поинтересовался он, – это что еще за чертовщина?

Не успела я сообщить ему, что это просто Ти Джей дурачится, как подскочил виновник «преступления», затеявший дурачество, встал рядом со мной за стойкой бара и со стуком шлепнул на нее прямо перед Картером шарик пинг-понга.

– А это, старичок, пустячок, который нам угодно называть П.О.Р.Н.О.

– Ого, ваше и мое представление о порно немного отличаются, – сказал Картер, подобрал шарик и принялся катать его в руках.

– Нет-нет-нет. Не порно. П.О.Р.Н.О., – по буквам произнес Ти Джей.

Картер, похоже, совсем запутался.

– Это пустяк, забавная игра, в которую мы играем, когда тут народу мало, – объяснила я.

Ти Джей оперся одной рукой о стойку, другой подбоченился и произнес:

– Клэр, не принижай классности того, что есть в П.О.Р.Н.О. Ты совершенно обесцениваешь то единственное, что лишает меня желания убить себя всякий раз, когда я выхожу на работу. Чуток побольше уважения к П.О.Р.Н.О., будь добра.

Ти Джей перенес свое внимание на Картера:

– Правила придумала Клэр, – восторженно сообщил он, доставая из-под стойки листок бумаги.

– Правила? – переспросил Картер. – Вы разве не просто бросаетесь шариком в кого-нибудь?

Ти Джей подтолкнул листок бумаги к Картеру, тот взял его и стал внимательно читать.

– Au contraire[56], мой друг. В П.О.Р.Н.О. правила необходимы всегда и постоянно. А то ведь он бросит шарик, она бросит шарик, все они бросят шарик… анархия получится.

– Ладно, cherie! Проваливай, любитель трепа, пока я не нарушила правило расстояния в десять футов[57] и не вмазала тебе шариком прямо в морду, – пригрозила я.

Ти Джей пошел в бар, а Картер, заливаясь смехом, стал читать правила вслух:

«Игра П.О.Р.Н.О.

Правило номер один: играй только с друзьями.

П.О.Р.Н.О. куда забавнее с друзьями, так пригласи их. Не то будешь жалко выглядеть, занявшись П.О.Р.Н.О. в одиночку.

Правило номер два: играй чем-нибудь круглым и гладким.

Острые предметы в П.О.Р.Н.О. не используются ни в коем случае. Если кому-то выбьют глаз, вся прелесть игры пропадет.

Правило номер три: не напугай игрока до смерти.

Броски из засады или «действия с черного хода» должны применяться с предварительным голосовым уведомлением и по заранее полученному согласию.

Правило номер четыре: завладей мячом, иначе будешь вечной жертвой.

Во все время игры во избежание путаницы с шариками разрешается использовать всего два, если иное не одобрено судьями.

Правило номер пять: главное – вовремя кончить.

П.О.Р.Н.О. заканчивается, когда другой игрок (другие игроки) объявляет игру законченной. Не то кто-нибудь так и останется, держа в руке бесполезные шарики».

Вам не смешно? А мне – напротив, иногда я веду себя как двенадцатилетний мальчишка. Не судите меня.

– Так что же все-таки означает П.О.Р.Н.О. и как мне принять участие в игре? – спросил Картер, поведя бровями.

– Ну, официально это носит название «Понг, Организованный Ради Нашего Отдыха». Но иногда мы сокращаем его до Ш.Д.Ч.П. – «швырять друг в друга чем попало». Понимаешь, люди приходят в бар расслабиться. Это один из вариантов – своего рода сублимация агрессии. Хочешь получить удовлетворение? Смейся! Пей и гуляй! Подходит для очень близкой компании. Откровенно говоря, я не уверена, Картер, что тебе П.О.Р.Н.О. по зубам. Это быстрая стратегическая игра, требующая умения, решительности и мастерства, – пояснила я с усмешкой и, взяв шарик из его руки, быстро развернулась и запулила его через стойку, угодив Ти Джею, вытиравшему один из столиков, прямо в зад.

– Твою мать! – завопил Ти Джей

– Сказать по правде, все дело в том, чтоб в пальцах имелся некий талант, – заявила я и повернулась к Картеру.

Совершенно не понимаю, откуда эта хреновая бравада взялась. Было такое чувство, будто я снова действую по указке Лиз.

– Не дрейфь, Клэр. Руки у меня вполне умелые. У меня такое чувство, что в П.О.Р.Н.О. я буду просто великолепен. Все дело в том, под каким углом расположить кисть и когда пустить в ход пальцы … Хм… когда шарик бросаешь. Порой делать это надо медленно и нежно, а уже через мгновение приходится увеличить скорость.

Миленькие намеки младенца, Бэтмен.

– Ты когда кончаешь?

Секунд через десять.

– Не раньше часу. Мне сегодня все закрывать, – сообщила я ему, плотно сжимая ноги и представляя, как его пальцы касаются и впиваются – и деликатно, и сильно, и быстро, и нежно, и… понеслось!

– Можно я тут подожду, пока ты работаешь? Могу помочь тебе закрыться, и мы сможем поговорить… или что угодно, – произнес он, не отрывая глаз от моих губ.

ДА! ДА! Да, да, да!

– Ага, так уж что угодно, – протянула я, пожимая плечами, и пошла бутылки пива в холодильник ставить, а заодно и голову свою туда сунуть: пусть охладится.

13. Сладкий трепет

Следующую пару часов я не отрывал глаз от попки Клэр… э-э, я хотел сказать: смотрел, как она работает, и трепался с ней, когда у нее выдавались свободные секунды.

Еще горд сообщить, что стал членом команды П.О.Р.Н.О., когда ухитрился так запулить шариком для пинг-понга, что тот, отскочив от головы Ти Джея, ударил прямо Клэр по грудям. После такого удачного двойного удара многие посетители предложили сделать меня капитаном команды. Клэр заявила, что я и впрямь знаю, как со своими шариками управляться, а я принялся гадать, не становлюсь ли извращенцем, учитывая тот факт, что завожусь, стоит ей только произнести «шарики».