У Вероники от того вечера в памяти остались только чувство голода, плотные хозяйские руки моряка, затем – эйфория от выпитого и съеденного… И голубые глаза Полонского. И еще – как тот вез ее в темном такси и целовал руки…
На всякий случай Вера кивнула.
– Так вот, – продолжила подружка, – тот Борис Семенович оказался крупным московским предпринимателем. Кооперативщиком…
Он Зойке, повествовала подруга, не то чтобы понравился, но почувствовала она в нем силу. Почуяла власть, размах, полет… Они стали встречаться. («Приходилось давать ему, конечно, – без смущения пояснила Зойка. – Иногда».) Кооперативщик бизнесом занимался уже давно, лет десять. Начинал с фарцовки: сигареты, джинсы, диски, жвачки. Затем переключился на театральные билеты, книги, чеки «Березки»… Потом организовал цех-ателье: стали шить в каком-то подвале трусики «неделька»…
– Денег у него – курям не склевать, – рассказывала Зоя. – Я однажды сама видела: «дипломат» весь забит сторублевками прямо в банковской упаковке. Миллион рублей, наверное…
В прошлом году, когда разрешили открывать кооперативы, продолжила свою историю Зойка, Борис Семенович создал их сразу несколько. И по пошиву трусов. И по продаже какого-то необыкновенно стойкого клея. И по изготовлению могильных памятников. И по заготовке древесины. Кафе открыл… И все эти его кооперативы стали приносить ему доход, да еще какой!..
А однажды Борис Семенович сказал Зойке: «Есть одна идейка для нового кооператива – только мне некогда ею заниматься. Возьмешься?.. Денег на первое время я тебе дам…»
«Что за идейка?» – поинтересовалась тогда Зойка (а сейчас, год спустя, теми же словами ее спросила на кухне своей новой квартиры Вера).
«Книжонки издавать, – ответил тогда Борис Семенович. – Точнее, ты будешь пока продавать. Ну а потом – и издавать. Тоже».
Словом, долго ли, коротко ли, Зойка зарегистрировала на свое имя кооператив «Оза» (очень она любила Вознесенского). Борис Семенович благодаря своим обширным связям добыл «левую» бумагу по госцене. Он же договорился в типографии одного из институтов печатать в нерабочее время книжки.
– И что же вы стали издавать? – спросила заинтригованная рассказом Вера.
– Сперва – «Технику современного секса». Потом – «Камасутру», – ответила Зойка. – Сначала печатанием Боречка занимался. Потом и я научилась, что к чему… Но я, главное, сбыт книжонкам обеспечиваю…
– Как? На Арбате продаешь?
– Почему только на Арбате? – сморщилась Зойка. – И почему «продаешь»? Я сама не торгую. Я – организую процесс. Продают другие… На вокзалах, в поездах. На всех станциях метро. В подземных переходах… Наши торгуют, студенты радиотеха. Я им каждому по пачке даю на реализацию… И вот считай, мать. – Зойка затянулась душистым «Мальборо». – У книжки себестоимость примерно один рубль. Я им даю – по шесть. Они продают – по десять… Стало быть, с каждой книжки у меня, считай, по пять рубчиков навара. А у них, у каждого, – по четыре… Если, конечно, милиция товар не забирает…
– И много у тебя таких торговцев?
– Точно не считала, – махнула рукой Зойка. – Человек сто пятьдесят. А может, двести. В день у нас книжек примерно пятьсот расходится…
– Пятьсот?! То есть ты, – Вера быстро перемножила в уме Зойкины цифры, – в день получаешь две с половиной тысячи рублей?!
– Ну, где-то так, – пожала плечами Зойка. – Минус взятки ментам и потери на то, что они у ребят конфискуют. Минус – доля Бориса Семеныча.
Вера задохнулась. Две с половиной тысячи рублей в день!.. Стипендия в ту пору по-прежнему составляла пятьдесят рублей. Бабушкина пенсия – сто сорок.
Не в день – в месяц.
– Не боись, мы и тебя к делу пристроим, – беспечно молвила Зойка.
– Меня? Торговать? Но я не умею…
– Да зачем тебе – торговать?! Ты ж подруга моя. Будешь организовывать процесс. Мне знаешь как толковые помощники нужны!.. Дело такое – не каждому поручишь… Ну, это мы с тобой потом обсудим… Ты пока обживайся, осваивайся…
Зойка встала, потянулась, глянула на часы.
– Давай, подруга. Засиделась я у тебя. Мне еще в типографию, потом на склад…
– Подожди, – заторопилась Вера, – Скажи, а как же ты в институте… успеваешь?
– А чего там институт! Теперь у нас свободное посещение – а за сто рублей тебе любой профессор любую оценку выставит. Хочешь пятерку, а хочешь – шестерку…
…Вероника восстановилась в вузе. Чужой курс. Опять, будто и не уезжала: аудитории, лекции, конспекты. Розовощекие, жизнерадостные новые однокурсники. Вера была старше их всего-то на год, а казалось – на целую жизнь.
Лекции стали скучнее прежнего. Зачем, спрашивала себя Вера, нужны ей триггеры, тиристоры и мультивибраторы? Проучиться еще три года – чтобы пойти мастером на секретный радиозавод? Вон все вокруг только и кричат о конверсии. Будет она не умные компьютеры создавать, а чайники какие-нибудь паять… И потом: еще три года учиться – чтобы получать в итоге сто пятьдесят рублей в месяц? Зойка вон – и другие кооператоры – заколачивают такую сумму чуть не за час…
А ей, Вере, первый месяц учебы уже обошелся более чем в двести рублей: квартира, питание, нянюшка для Василька… (За Васильком согласилась смотреть в те часы, пока Вера в институте, Антонина Елисеевна, моложавая строгая бабуля.) Такими темпами ей даже на год не хватит ни стипендии, ни остатка от родительских «похоронных»…
Конец этим печальным мыслям положила Зоя.
Однажды она встретила Веронику в институте.
– Я долго не появлялась – не до того было. А сейчас ты мне нужна, – сказала она безапелляционно.
– Что надо делать? – только и спросила Вероника. Она ждала этого разговора.
– Будешь у меня на складе работать, – в телеграфном стиле выдала Зойка. – Твои обязанности. Первое. Выдавать книжки на реализацию. Второе. Собирать «капусту» за проданное. Третье. Вести учет и контроль. Как там говаривал Ленин? «Капитализм есть учет и контроль», верно?.. Вот и будешь писать: столько-то денег получено, столько-то книжек роздано. Ничего хитрого. Платить я тебе буду сто пятьдесят.
– В месяц?
– В день, дурында!.. Но учти: работа от рассвета до заката. И без выходных. Так что, как ты там с Васильком будешь, решай сама. Мне некогда… И с институтом свои проблемы сама утрясай…
…Как же Вера волновалась, когда наступил ее первый рабочий день!.. А вдруг она не справится? Вдруг обсчитается? Вдруг не сумеет разговаривать с продавцами? Вдруг их ограбят? Или налетит ОБХСС?..
Зойка заехала за ней на своей машине, отвезла на место. Подвал в полузаброшенном доме в Подсосенском переулке. Железная дверь. Щербатые ступени вниз. На дверях охранник. Сырость. Электрическая плитка для чайника. Конторский стол. Старинный сейф. Пачки книг.
Зойка быстро показала и рассказала, что к чему, сказала: «Ну, старуха, действуй» – и испарилась на просторах столицы. Подошел охранник, предложил сигаретку. Вера отказалась. Тот радушно улыбнулся, сказал: «Не дрейфь. Ничего здесь нет хитрого».
Работа в самом деле оказалась простой. Зато ее было много. Вероника трудилась с утра до ночи: около сотни продавцов, каждого нужно знать в лицо. Чужих здесь не привечали, брали только с личной Зоиной рекомендации. С каждого студента нужно получить деньги. Записать в приходную книгу. Спрятать «капусту» в сейф. Каждому продавцу выдать пачку, а то и две-три «Техники секса» или «Камасутры». С кем пошутить, кого подбодрить, а кого и приструнить…
И еще Вера боялась. Знала, что ее – как и Зойку, как и не виданного ею до сих пор Бориса Семеновича, равно как и любого другого кооператора, – милиция или ОБХСС могут взять в любой момент. Незаконное предпринимательство – раз (эту статью Уголовного кодекса пока никто не отменял), неуплата налогов – два, изготовление и сбыт порнографической продукции – три…
Вера почти не видела Василька. Счастье, если она приходила, а он еще не спал. Тогда он, заслышав, как она открывает дверь, с отчаянно-радостным криком «Мамм-ма!» несся к ней по длинному коридору – порой и плюхался с размаху, не удержав равновесия, на пол, но не плакал, а тут же вскакивал и продолжал свой захлебывающийся, неудержимый бег. Прижимался к ней так крепко и так искренне, что Вера всякий раз чувствовала свою вину перед ним.
Однако чаще она появлялась, когда Антонина Елисеевна уже уложила Василька, и Вере единственное, что оставалось, – смотреть, как он крепко, безмятежно спит в своей кроватке – прижимает к груди неизменную бутылочку с чаем и порой во сне из нее посасывает. Тогда Вера брала его к себе в кровать – спала, чувствуя его свежее младенческое тепло. Ни к одному мужчине – ни к Поплавскому, ни тем более к Васе-старшему – она ни разу в жизни не испытывала такой всеобъемлющей, легкой, чистой любви…
Имелись в ее суматошной, тревожной службе и свои радости. Первая зарплата, полученная Верой в середине октября, показалась ей фантастически огромной. А Зойка вдобавок еще спросила:
– Ну, говори, что тебе надо: сапоги, белье, косметику? Может, малому чего?
Вера, не очень веря в Зойкины возможности, сделала заказ. В промтоварных магазинах в последнее время торговали по талонам. Талоны распространяли на предприятиях – только москвичам. Приезжим без прописки ничего не светило. Или перекупай талончик втридорога, или же возвращайся из набега на Москву в свою Тмутаракань несолоно хлебавши…
Через два дня Зойка привезла Вере на склад все заказанное в точности – причем по госцене, безо всякой наценки: итальянские осенние сапоги на высоком каблучке и набор итальянской косметики «Пупа».
– Вот тебе, дорогуша, – пошутила Зойка, вручая дары, – забота о человеке труда прямо на его рабочем месте. Выездная торговля на предприятии. Все во имя человека, все на благо человека!..
…Четвертого ноября, в канун затяжных ноябрьских праздников, Зойка на своей «девятке» заехала за Верой на склад еще засветло. Велела «запирать лавку». Сказала: «Поедем отрываться!»
Хотя Вере гораздо больше хотелось побыть дома, рядом с Васильком, она не посмела ослушаться работодательницу. Села в ее машину. Они поехали куда-то. Темные, заснеженные, пустые улицы Москвы уносились за окном. Пьяненькие редкие прохожие. Ни огонька, как в деревне… Вероника вспоминала, как ровно три года назад к ней вот так же, под праздник, неожиданно пожаловал Васечка. Всего три года прошло – а как давно, кажется, это было. И Васи уже нет с нею. И нет на свете. Зато есть его светлоглазая, беспомощная копия. Их сын…
Они прибыли в кооперативный ресторан «Репортер» на Гоголевском бульваре. В ресторане, в подвальном помещении, сияли ослепительные скатерти. Наигрывал пианист.
Официант стремился всячески угодить двум богатым девушкам. Ароматно пахло шашлыком. Подавали ледяную водку.
Здесь, в ресторане, Вероника наконец поделилась с подругой своим планом.
План созревал в ее голове весь последний месяц. Вера даже выяснила кое-что, сделала кое-какие расчеты.
– Скажи, Зой, а зачем, – начала она с подругой осторожный разговор, – мы держим столько продавцов? Зачем нам такая с ними морока?
– Ты придумала что-то получше? – мгновенно спросила ухватистая Зойка.
– Да. Придумала.
– Говори, – быстро приказала подруга.
…Когда Вероника изложила свою идею, Зойка, обычно схватывавшая все на лету, не медля ни минуты, сказала:
– Мне это нравится. Деньги тебе на первоначальную раскрутку я дам. Потом вернешь, когда получишь прибыль. С типографией тебя сведу… Ну а все остальное – давай, мать, сама. Регистрируй кооператив на свое имя – и вперед!
…И вот прошло полтора года. И в январе тысяча девятьсот девяносто первого года Вероника Веселова, двадцати одного года от роду, студентка четвертого курса радиотехнического института, являлась председателем кооператива «Почтарь» с ежемесячным оборотом в три с половиной миллиона рублей. Потому пила утром натуральный кофе. И кушала буженину. И оставляла на столе деньги для домработницы на текущие расходы.
Вера оделась, тщательно накрасилась. Нацепила очки. Зрение у нее было отменным. Очки с простыми стеклами она носила намеренно, чтобы казаться старше своих лет.
Накинула песцовый полушубок. Спустилась вниз на лифте. Теперь она снимала однокомнатную квартиру в новом семнадцатиэтажном доме в Крылатском. У подъезда стояла ее «девятка» – точно такая же, как у Зойки, но не белая, а угольно-черная. Вера достала из багажника веник, принялась сметать снег с крыши, стекол, капота.
Офис располагался совсем рядом, однако Зойка, когда учила Веру водить, приговаривала: «Если хочешь научиться рулить, должна ездить даже из спальни в ванную». Вера слушалась.
Поставила щетки. Залезла внутрь. Завела мотор. Дала машине прогреться. Дернула с места. Заглохла. Чертыхнулась. Снова завелась.
Через десять минут она была уже на рабочем месте. Ее офис располагался, как и большинство офисов того времени, в подвальном помещении – в одном из жилых домов. Оба охранника и секретарша встали при ее появлении. Вероника прошла в свой кабинет. Было без пяти двенадцать.
Скоро начнется обычный крутеж – он не закончится теперь до ночи.
Будут приходить люди. С почт понесут мешки писем-заказов. Придут женщины разбирать их. Из типографий привезут книжки. Люди-надомники станут подвозить готовые к отправке конверты. Почтовики доставят их на отправку…
На Веру теперь работало около ста человек. Но каждый из них представлял собой что-то вроде винтика на фордовском конвейере. Ни один не представлял всего масштаба ее дела. Не видел – и не ведал! – картины в целом. Все ниточки сходились только в одни руки. Ее руки. Верины руки крепко держали выгодное, надежное, необычное дело. Верин мозг говорил: «Все – хорошо». А душа ее тревожилась: «Хорошо – долго не бывает». Она много имела, но многим и рисковала.
Идея Веры – та, что она рассказала Зойке тогда, два года назад, в ресторане «Репортер», – была простой, а оказалась плодотворной. В смысле денежной.
– Зачем, – риторически спросила тогда Вера, – продавать книжки самим, когда есть замечательная услуга «Книга – почтой»?.. Зачем держать штат продавцов? Не лучше ли рассылать книжонки по всей стране наложенным платежом? Оплата по получении?
– Но тогда нужно будет давать рекламу, – мгновенно возразила Зойка. – Откуда люди узнают, что они могут купить наши книжонки?
– Если дашь денег – будет реклама.
– Денег – дам… Но учти: «Камасутра» и прочая сексуха по почте не пойдут. У нас страна целомудренная. Это одна только Москва развратная…
– Придумаем другие книжки. Сейчас же в магазинах вообще ничего нет. Все, что ни напечатаем, схавают.
– Давай придумывай.
В Зойке поражала совсем не женская, математическая деловая хватка. Какой-то нюх на идеи, тем более денежные.
И раз уж она сказала «Давай пробуй», даже не посоветовавшись со своим Борисом Семеновичем, – значит, действительно стоило пробовать…
Нынче, спустя полтора года, в январе девяносто первого, секретарша Вероники Машенька – да, у нее имелась своя секретарша! – в двенадцать ноль-ноль, как меж ними было заведено, подала ей крепчайший кофе. А Вера открыла сейф, достала оттуда гроссбух с личной бухгалтерией и начала по разрозненным записям сводить итоги вчерашнего дня.
Итак, вчера отправлено: двести двадцать «Рецептов церковной кухни» – атеистическая страна не умела ни печь куличи, ни готовить пасху. Тетеньки из Новозыбкова и Вырицы, Грайворона и Десногорска не жалели сорока четырех рублей за тоненькую, на серой бумаге изданную книжонку с прыгающими строчками и опечатками…
Далее: восемьсот одиннадцать «Сборников лучших школьных сочинений». Скоро экзамены в школе, затем – вступительные в институты, а лучше шпаргалки не найти. И народ со всего СССР безропотно отваливал по тридцать семь рублей за книжку…
Пункт номер три: тысяча двести «Заговоров от пьянства». Эта брошюрка совсем тощенькая, три «заговора против пития», переписанные из дореволюционных книг, пара молитв – до кучи, батюшка, отец Димитрий, дает «инструкцию по пользованию».
В Советской стране пьют все, а жены, матери и сестры пьющих души не чают, как избавить своих мужей, сынов, братьев от ядовитого зелья. Потому и хватаются за любую соломинку, и тридцати трех рублей на книжонку не жалеют…
И так далее… Графология – перепечатка книжки графолога Зуева-Инсарова…. «Ваш личный гороскоп»… «Советы визажиста»…
Итого: приход за один рабочий день составил – Вероника пробежалась по клавишам калькулятора – сто тридцать четыре тысячи двести восемьдесят семь рублей. За один только день.
Правда, и расходы немалые – ох совсем немалые. За рекламу в «Комсомолке» заплатить наличными, в конверте редактору – десять тысяч. За аренду офиса отбашлять, официально плюс в конвертике. За аренду абонентских ящиков на почтах плюс подставным частным лицам – тем, что эти ящики арендуют. Взятки почтовикам, чтобы повнимательнее относились к ее письмам, ничего не теряли, сразу складывали в отдельные мешки. Зарплаты тем, кто надписывает конверты, вкладывает в них брошюрки… Что еще? Пора уже проплатить за бумагу – для печатания новой порции брошюр…
Вера с детства любила цифры, она купалась в них, словно в Волге, кувыркалась, плескалась и получала от них удовольствие. Тем более это было приятно, когда числа означали денежные суммы и они относились непосредственно к ней.
Несмотря на немалые затраты, дневное сальдо получалось в ее пользу: около тридцати трех тысяч рублей в «плюсе». Однако треть от этой суммы ей придется отдать Зойке. И Вера в очередной раз за последнее время подумала: а за что? Ведь Зойка уже давно не имеет к ее бизнесу никакого отношения. Все делает, во всем вертится она одна, Вероника. За что же Зое платить? За то, что та помогла раскрутиться на первых порах? За то, что помогла с типографией, бумагой, поделилась своими связями? Дала денег на начальном этапе?
Так ведь тот начальный этап давно прошел. Теперь ей, Веронике, от Зойки никакого проку. Почему же она должна отстегивать той ни за что целую треть от своей прибыли?
«Пора, пора мне с Зойкой поговорить, – в очередной раз подумала Вера. – Надо этот вопрос поднять. Дружба дружбой, а денежки лучше врозь. И делить их надо по справедливости». Вера почувствовала, что, как ни неприятно, теперь она готова к тому, чтобы обсудить эту тему с Зоей. «Надо с ней встретиться и все обговорить. Чтоб без обид и недомолвок».
От размышлений Веронику оторвала секретарша. Вызвала по интеркому:
– Вероника Николаевна, к вам посетитель.
Вера глянула на часы: час дня. Вспомнила: три дня назад она назначала встречу именно на сегодня, на тринадцать ноль-ноль. Партнер оказался точен.
– Просите, – сказала в интерком Вероника. – Сделайте нам по чашке кофе. И еще: меня ни для кого нет.
В кабинет вошел бравый седовласый мужчина. Вероника поправила бутафорские очки. Мелькнула мысль: «Интересно, узнает ли он меня?»
Мужчина любезно поздоровался. Цепко глянул в ее лицо. Кажется, не узнал. Значит, сильно она переменилась с тех пор, когда на улице Жданова падала ему в объятия с апельсинами в руках. С тех пор как он в компании с Борисом Семенычем вывозил ее и Зойку на прикорм в ресторан «Узбекистан»… Будем надеяться, что изменилась – в лучшую сторону. Не только повзрослела, но и похорошела.
– Присаживайтесь, пожалуйста, – Вера источала любезность. – Большое спасибо, что вы нашли время заехать ко мне.
Мужчина молча кивнул, сел в кресло для посетителей. Раскрыл «дипломат», достал из него несколько пухлых папок.
Вошла секретарша, поставила перед ним и Вероникой по чашечке кофе.
– Вот, Вероника Николаевна, необходимые вам материалы, – сказал седовласый, дождавшись, пока секретарша выйдет, и прихлопнул папки ладонями. – Здесь все, что вы просили узнать. Папка номер один: судовая роль. То есть список всех тех, кто был на борту «Нахимова». 1234 человека. Отдельно – пассажиры, 884 человека, отдельно – команда – 346 человек плюс четверо – члены семей… Далее, папка номер два. Ей я уделил особое внимание… В ней список спасенных. Фамилии, имена, отчества… Места жительства, домашние адреса… Даже телефоны, у кого есть…
– Великолепно, – пробормотала про себя Вероника.
– Затем, – продолжил моряк, – папка номер три. Погибшие, чьи тела удалось найти и опознать. 358 человек. И, наконец, папка номер четыре: те люди, тела которых поднять не удалось. Все!
– Спасибо вам, – задумчиво протянула Вера.
Как все просто оказалось!
Просто – когда у тебя есть деньги…
К тебе сами приходят и приносят ту информацию, за которой ты безуспешно охотилась, замерзая четыре года назад у «Детского мира». Те сведения, ради коих ты тогда даже готовилась отдать себя, свою невинность… Этому самому человеку… А теперь она информацию просто покупает.
– Спасибо, – еще раз повторила Вероника, достала из сейфа пухлый конверт и положила его на стол перед моряком.
– Нет-нет, – поднял тот руки ладонями вверх, – никаких денег.
– Берите-берите. Вы проделали большую работу, а всякий труд должен быть оплачен. Бесплатно, как говаривал Шаляпин, только птички чирикают.
Старый мореход поморщился. Денег не взял. Они так и остались лежать перед ним на столе.
– Скажите, – спросил он, пристально всматриваясь в Верино лицо, – а где я мог вас видеть? Мы с вами где-то уже встречались?
– Лично – нет, – слукавила она. – Но, может быть, вы видели меня на какой-то фотографии?.. Я ведь была там, на «Нахимове»…
– Вот как… Что ж, сочувствую вам.
– Не стоит. Вы мне очень помогли.
«И в самом деле, – подумала Вера, – очень мне помог этот человек. Списки спасенных, перечень погибших – это хорошо. Пусть они будут под рукой. С ними я начну работать. Но… Не окажется ли этот труд пустым времяпрепровождением?..»
Вероника до сих пор часто – даже слишком часто! – вспоминала «Нахимов», крушение, гибель родителей. Снова и снова прокручивала в памяти безжалостные кадры их смерти. И иной раз у нее возникала мысль, что убийца, расправившись с матерью и отцом, чудесным образом мгновенно перенесся с места катастрофы куда-то далеко. Туда, где спокойно и безопасно.
Ведь Вера никогда его больше не видела. Она много раз вспоминала то ненавистное лицо. Затем припоминала те жуткие дни, что провела она после трагедии в Новороссийске. Вероника – как ни была потрясена, удручена и взволнована – тогда тщательно всматривалась в лица спасенных… И на морвокзале, и в гостинице, и на причалах… В лица всех спасенных, кого только видела… Но… Никто из них тогда не показался ей похожим на того черного человека, погубителя ее родителей… Более того, она была уверена – среди пассажиров «Нахимова», оставшихся в живых, она его не видела…
А потом, когда пришла страшная обязанность опознавать трупы, Вероника старалась, как ни тяжело было, опять-таки смотреть в лица всех погибших – может быть, ей повезло и убийца находится среди них?.. Но, насколько она могла понять, и среди поднятых трупов его тоже не оказалось… А может, он – ничтожество, сволочь, слизняк! – вместе с невинными людьми покоится на дне Цемесской бухты? Двойное убийство его не спасло, и он нашел вечный покой рядом с «Нахимовым»? Вместе с героическими стюардессами, которые отправились спасать пассажиров в трюмах и так и остались внутри? Это означало бы, что судьба воздала убийце по заслугам, – но Вера не желала такого возмездия. Такого, слишком легкого возмездия Веронике было бы мало…
– Скажите, – спросила она моряка, бегло просматривая списки, – а были ли на «Нахимове» безбилетники, «зайцы»? Те, кто здесь не учтен?
– Думаю, да, – шевельнулся он.
– А много?
– Может быть, двое. А может, семеро. Все зависит – то есть зависело – от помощника капитана по работе с пассажирами. Ну и от других членов команды, конечно.
– Понятно… А скажите, имеются ли сведения, что кто-то с «Нахимова» спасся, так сказать, неофициальным путем?
– То есть?
– Ну, сам доплыл до берега… А потом уехал куда-нибудь… Вода же теплая была… И берег близко…
– Теоретически все возможно… Наверно, и такие случаи – тоже… Да и… – Моряк заколебался.
– Что? – цепко спросила Вероника.
– Поговаривали о том, что несколько человек спаслись сами. Доплыли до берега, там поймали такси, уехали в аэропорт в Анапу – и тут же улетели.
– Куда? Кто они?
Моряк пожал плечами:
– Никто не знает.
– Что ж, спасибо вам большое. Вы мне очень помогли.
Моряк понял ее: встреча окончена. Встал. Конверт с деньгами остался лежать на столе.
Вероника прихватила конверт, проводила гостя до двери. Подала ему руку: «Если чем-то смогу помочь – обращайтесь…» В это время она левой рукой незаметно сунула мореходу деньги в накладной карман его пиджака. Почувствовал ли он это, Вера не поняла – он не выдал себя ни лицом, ни взглядом. Пожал ее руку твердо и бережно. «Удачи вам во всем, милая девочка», – молвил он, сделал поворот через левое плечо и вышел.
Вероника решила не рассматривать сейчас «нахимовские» папки – оставить до дома, до вечера. Сунула их пока в сейф.
Снова раздался гудок интеркома. Секретарша взволнованно произнесла:
– Вероника Николаевна, к вам еще один посетитель.
– Кто? – отрывисто произнесла Вера. – Я никого не жду.
– Он говорит, – смущенно пробормотала секретарша, – что он из ОБХСС.
Стол покачнулся. Окно в ее кабинете, казалось, стало заваливаться набок.
Вот оно. Вот то страшное, о чем предупреждала вещунья-душа. Вот расплата за оковалки бесплатного сыра – добро пожаловать в мышеловку. Вот воздаяние за те «левые» балансы, что Верина бухгалтерша сдавала в райфинотдел.
«Доигралась, – дрожала паническая мысль. – Я, кажется, доигралась…»
– А по какому вопросу? – спросила Вера секретаршу, выигрывая время. Голос предательски дрогнул.
Вера слышала через интерком, как секретарша испуганно ретранслирует ее вопрос невидимому собеседнику. Руки ее тем временем бестолково сгребали со стола бумаги «для личного пользования». Она расслышала в динамике далекий насмешливый мужской голос: «Я сам объясню хозяйке». Голос не предвещал ничего хорошего. Вера собрала бумаги, «черный» гроссбух бросила в сейф, лихорадочно закрыла его. Она с неудовольствием отметила, что руки-то ее дрожат.
– Пусть войдет, – стараясь быть храброй, объявила она секретарше.
Через секунду отворилась дверь в кабинет.
Вошел мужик в штатском: черная кожаная куртка, скромные башмаки из кожзаменителя. Лет около тридцати, огромный, мощный – когда-то, видно, он был борцом или боксером. С тех пор мышцы его слегка оплыли, появился животик, но все равно от него исходила грубая, нерассуждающая, непреклонная сила. Мужик глянул на нее острым, твердым взглядом.
И от этого взгляда Вера поплыла.
Пусть она молода, но жизнь уже научила ее мгновенно разбираться в людях. Молниеносно понимать, кто чего стоит. И она сразу почувствовала, что не сможет не подчиняться этому жесткому, крепкому человеку – хотя он и слова пока не сказал. Но Вера уже знала, что все козыри – у него. И поняла, что он сильнее ее. И что он ее – уже переиграл.
– Вероника Николаевна Веселова? – почти весело произнес мужик.
– Да. А с кем имею честь?
– Баргузинов, – в прежнем, почти свойском, тоне проговорил визитер. – Капитан Баргузинов. Иван.
– Могу я посмотреть ваши документы? – попыталась сопротивляться уверенности собеседника Вера. Голос выдал: дрогнул, предатель.
– Ничего нет проще!
Визитер вытащил из внутреннего кармана и протянул Вере через стол красное удостоверение. Она посмотрела: вроде похоже на настоящее – правда, настоящее она никогда не видела. Вернула документы, пожала плечами:
– Садитесь.
– Сесть мы, как говорится, всегда успеем, – в том же, слегка фамильярном, залихватском тоне промолвил милиционер, однако уселся, но не в кресло для гостей, а на краешек ее рабочего стола.
– Чему обязана? – пробормотала Вера.
– Многому! – жестко сказал мужчина и твердо посмотрел Веронике в переносицу. – Очень даже многому обязаны.
– Я вас не понимаю.
– Так ведь никто сперва не понимает! – с веселой угрозой произнес мужик. – Никто! А потом… Потом все вдруг становится понятно.
– Ну, например? – Вера постаралась выглядеть бодрой и независимой, и насмешливой. Попасть обэхаэсэснику в тон. Не очень-то у нее получалось, по правде сказать.
– Например?.. Какие вам нужны примеры?.. Да вот – один хотя бы. Арендует фирма – мы пока не будем указывать пальцем какая – почтовый абонентский ящик на подставное частное лицо… Да не один ящик! Двадцать один!
Вера похолодела: именно столько почтовых ящиков на подставных частных лиц арендовал ее кооператив. Это не могло быть простым совпадением.
– И получает, – продолжил мильтон, – данный кооператив на частных лиц – заметим, подставных! – почтовые переводы. Со всей страны. Со всей нашей необъятной многонациональной Родины. Переводы – на немаленькие суммы. Вчера, например, – обэхаэсэсник достал из внутреннего кармана куртки жеваный листок, заглянул в него, – вышеуказанный кооператив получил на все, взятые вместе, почтовые ящики сто тридцать четыре тысячи двести тридцать семь рублей.
Вероника почувствовала, что ей становится дурно. Ровно такую сумму – с точностью до рубля! – фирма действительно получила вчера в качестве выручки со всех своих абонентских ящиков. Точно такую сумму занесла она только что, утром, в свой «черный» гроссбух. У нее хорошая память на числа…
«Но откуда они узнали? – пронеслась паническая мысль. – Этих же цифр никто не знает – кроме меня! Меня – одной!»
– Далее, – с размеренной веселостью продолжал милиционер, – пойдем далее… В глубь истории… Возьмем – только для примера! – другой день… Пусть это будет – позавчера… А позавчера данная фирма, по нашим сведениям, получила через подставных лиц… – И опять прозвучала цифра, совпадающая с реальной – вплоть до рубля. – А третьего дня…
– Хватит! – выкрикнула, не сдержавшись, Вера. Тяжело задышала. Выдохнула: – Я-то тут при чем?
– А при том, – усмехаясь, проговорил нежданный гость, – что кооператив, о котором мы ведем речь, по закону должен был заплатить государству только за один месяц в качестве налога…
И опять милиционер назвал цифру, до жути близкую к реальности.
– Она же, эта фирма, перечислила только… – и снова прозвучала фактическая цифра.
– Таким образом, – размеренно, уже не усмехаясь, а ощупывая Веронику своими жесткими глазками, произнес милиционер, – государству только за один месяц нанесен ущерб в размере более ста пятидесяти тысяч рублей. Данное деяние, гражданка Веселова, подпадает… знаете, под какую статью УК оно подпадает?
Вера, загипнотизированная мощью и уверенной насмешливостью собеседника, только отрицательно покачала головой.
– Под статью, гражданка Веселова, о хищении государственной собственности в особо крупных размерах. Ясно? В особо крупных! И срок по данной статье предусмотрен – от восьми до пятнадцати лет. С конфискацией всего имущества.
Собеседник перегнулся через стол, заглянул в самые ее зрачки:
– Вам все ясно?
Раздавленной Вере вдруг на секунду почудилось, что сейчас мужик схватит ее мощными своими лапами, а затем несколькими движениями сорвет с нее одежду, облапит так, что перехватит дыхание, и – овладеет ею, тут же, на ее же столе. Больше того, на мгновение она почувствовала возбуждение. Ей захотелось этого.
И она – покраснела.
– Что же, – не заметив ее смущения, продолжил мужчина, – что же, моя дорогая гражданка Веселова Вероника Николаевна, одна тысяча шестьдесят восьмого года рождения, ранее не судимая – пока не судимая!.. Вы ведь совершеннолетняя? Подумайте, о чем я вам сказал. Крепко подумайте…
Еще минуту он сидел на ее столе, ощупывая своими каменными глазами ее пошедшее пятнами лицо. Затем нагнулся к ней близко, очень близко, и проговорил хищным, сексуальным шепотом:
– Я тебя съем, воробушек!
После чего быстро встал со стола, развернулся и не спеша пошел к выходу.
…Через два дня Вероника заплатила Баргузинову отступного – сто пятьдесят тысяч рублей.
Через неделю она стала его любовницей.
А еще через месяц она узнала, что Баргузинов действительно милиционер, но только бывший, из органов его уволили три года назад. Теперь он состоит в небольшой, но весьма осведомленной группе вымогателей.
И отныне ей, Веронике, придется платить Баргузинову и его команде дань: сорок процентов от чистой прибыли кооператива ежемесячно. Зато ей не надо ничего платить государству. Пока не надо.
И еще: ей больше не придется никогда и ничего платить Зойке. Урегулирование этого вопроса Баргузинов взял на себя. Ей даже не пришлось с Зойкой ни о чем говорить.
Нынешнее положение вещей Вероника приняла очень спокойно. Она ни словом не возразила Баргузинову. Она не протестовала даже внутренне.
Может, оттого, что вместе с Баргузиновым ей было хорошо.
7
Прошло полтора года
Октябрь 1992
Особняк Баргузинова располагался на самом берегу Клязьминского водохранилища. Одиноко стоящее кирпичное здание с нелепыми башенками окружал трехметровый забор.
Вера сперва невзлюбила свое новое жилье. Все огромно, пусто и гулко. Особенно неуютно она себя чувствовала в монументальной гостиной: по площади – метров пятьдесят. Просторная комната предполагала большую семью и шумные вечерние чаепития. Но семьи у Веры не было, только Баргузинов. А он приходил так поздно, что какой уже там чай…
Но Васечке дом понравился. Сначала он никак не мог взять в толк, что трехэтажное здание, все, целиком, принадлежит им одним, и порой спрашивал Веронику: «Мам, а где здесь другие квартиры?.. Ну, с другими детишками?..» Но потом привык к простору и одиночеству. Раскатывал по полу всех четырнадцати комнат особняка игрушечные машинки. Гонял по двору на трехколесном велосипеде. Ходил вместе с Верой на собственный песчаный пляж – двадцатиметровый кусок берега.
…Баргузинов настоял, чтобы они перебрались к нему, зимой девяносто второго. Точнее, в одно прекрасное воскресенье в январе он заявился в ее съемную квартиру в Крылатском и заявил: «Собирай вещи. Вы переезжаете ко мне». И Вера снова, как и раньше, не смогла, хотя бы для вида, противиться ему: такую силу взял над ней этот мощный волевой человек. Она покорно собрала пожитки. Шофер снес их вниз.
Вера с удовольствием отметила про себя, что за три последних московских года ей удалось поднакопить добра. В свою первую столичную квартиру, коммуналку на Бауманской, они с Васильком въехали с двумя чемоданчиками. Когда переезжали во вторую, в Крылатском, вещи поместились в багажнике такси – «волжанки». Теперь ее пожитки заняли все нутро огромного баргузиновского джипа «Гранд Чероки». Телевизор и видеомагнитофон «Панасоник», микроволновая печь «Шарп», три шубы: песцовая, лисья и норковая…
«Жизнь удалась? – спросила она себя, сидя на переднем сиденье баргузиновского джипа (в руках держала горшок с любимым цветком – папоротником). – Есть барахлишко… Есть славный, милый, бесконечно любимый сынок. Имеется любящий человек… А мне – всего двадцать три года… И за Москву я, кажется, зацепилась…» Она прислушалась к себе, однако счастья отчего-то не ощутила. И радости – тоже. Вера отчего-то вспомнила любимый Зойкин афоризм: «Счастья нет – если некому им похвалиться».
Хвалиться действительно было не перед кем. Особых друзей она не приобрела, а бабушке Верины успехи неважны: были б она да Василек здоровы.
Верочкин бизнес приказал долго жить. Точнее – она сама свернула его. Когда в октябре девяносто первого Гайдар и его приспешники объявили о планах реформы, она сразу поняла, куда ветер дует. Догадалась, что вот-вот, совсем скоро, начнется бешеный рост цен, тысячепроцентная инфляция. Плюс: кажется, от России вот-вот отделятся союзные республики. Значит, там введут свою валюту. А ведь ее кооператив только с Украины получал больше половины заказов… Плюс Казахстан, Грузия, Армения… В таких условиях деятельность ее фирмы потеряет смысл.
Она посоветовалась с Баргузиновым. Тот отмахнулся: «Я давно тебе говорю: хватит марочки клеить! Завязывай со своим «Почтарем». Возни много, толку – чуть…»
С мнением Баргузинова Вера научилась считаться. А еще пуще умела доверять своему внутреннему голосу. Интуиция советовала ей: с почтовой рассылкой пора покончить. Но фирму сохранить, законсервировать – мало ли на что еще пригодится.
Двадцать пятого декабря девяносто первого года Вера пригласила в офис тех, кто на нее работал. В первый и последний раз сотрудники собрались все вместе, и она поразилась: как много, оказывается, людей кормилось вокруг ее дела! В трех подвальных комнатенках образовалась толчея, словно в трамвае. Несмотря на то что в магазинах тогда свободно продавались только сода, соль и трехлитровые банки с томатным соком (даже за спичками и хлебом стояли очереди), столы, накрытые а-ля фуршет, ломились. Имелись и водка, и шампанское, и заграничный ликер «Амаретто». Яйца, фаршированные красной и черной икрой, перемежались дефицитными сыром, красной рыбой, колбасой трех сортов… Вера подняла тост. Поблагодарила сотрудников за работу. Высказала уверенность, что все они еще встретятся (хотя не очень-то верила в это). Снова будут вместе. Займутся каким-нибудь новым делом.
Каждому работнику, независимо от должности, она вручила конверт. В конвертиках лежало по пятидесятидолларовой бумажке: целое состояние по тем временам.
Ближе к полуночи народ разошелся. Остались самые близкие. Пара охранников, секретарша Машенька, бухгалтер Марина Васильевна. Включили телевизор. Слушали, как грустный Горбачев в своем президентском кабинете отрекается от власти. Наблюдали, как с купола Кремлевского дворца спускается красный флаг. Вера вдруг остро почувствовала: начинается новая эпоха. Помимо воли она подумала: «Как бы к этим всем переменам отнеслись родители? Папа бы точно сказал: разворуют страну! А мама бы с ним принялась спорить…»
Ох как же жаль, что их нет рядом… Ни здесь, ни в Москве, ни в Куйбышеве – нигде!
Как же Вероника скучала по родителям… Уже не страдала так, что сердце заходилось от тоски, а просто мечтала – вот бы они оказались рядом! Рассказать бы им и о Ваське-старшем, и об Иване, и о своем кооперативе… Сколько бы они всего еще увидели, узнали!.. И поносили бы на ручках Василька… Как нелепо и рано прекратилась их жизнь…
…Сперва Вера думала: без бизнеса ей будет скучно, муторно, одиноко. Раньше работа с утра до ночи, включая выходные, заполняла все ее время.
Однако пустота ее жизни быстро заполнилась. Она наконец-то смогла сама, вместо нянюшки, возиться с Васильком. А это означало: четыре раза в день накормить, дважды – уложить спать. Учить буквам. Играть с ним, рисовать, читать ему… Оказалось, посвящать время четырехлетнему сыну не менее утомительно, чем когда тот был полугодовалым… Но зато столько радости – быть с ним!.. Вот Васечка смотрит в окно особняка на пасмурное утро, на туман, поднимающийся с озера. Говорит: «Улица – хмурится», – и заливисто смеется: получилось в рифму… Вот они сидят с Верой у воды на специально вкопанной Баргузиновым лавке. Васечка восхищенно кричит: «Мама, мама, смотри – корабль на гамбинзоне!»
– Не на «гамбинзоне», а на «горизонте», – поправляет Вера.
– Нет, на гамбинзоне! – радостно упорствует сын.
Василек умилял, радовал своими бесконечными «почему?»… Да просто запахом своим восхищал – невинным, ласковым, – когда она прижимала его к себе, а он крепко-накрепко обхватывал ее своими ручками. «Как это я, дура, – думала Вероника, – могла променять счастье такой любви на мышиную возню вокруг денег?»
Вероника нашла себе и еще одно, кроме сына, дело.
После того как она купила у работника Министерства морского флота полные списки пассажиров «Нахимова», она смогла вплотную приступить к поиску убийцы. У нее появилось свободное время. Личные деньги остались. И, главное, судьба связала ее с Баргузиновым – а Баргузинов, она понимала, ради нее не остановится ни перед чем. Он сделает для нее все, что она ни попросит.
Даже если она попросит об убийстве.
И Вера вплотную взялась за поиски человека, погубившего ее родителей. Злоба, гнев и ненависть к нему за прошедшие годы не остыли. Напротив, они язвили еще сильнее. Со временем чувства словно отстоялись. Стали даже ярче.
Она просматривала списки спасенных и спрашивала себя: как отыскать среди оставшихся в живых пассажиров «Нахимова» одного? Убийцу?
Вера не сомневалась, что негодяй выжил. Не мог он, сволочь, погибнуть – с этакой жаждой жизни. Жаждой, сметающей все на своем пути, даже людей. Не мог покорно уйти на дно Цемесской бухты…
Но вот как его найти? Однажды бессонной ночью (они с Васильком тогда еще жили вдвоем в Крылатском) ей пришла в голову счастливая идея.
Копировальная и печатная техника, что принадлежала кооперативу, осталась в Верином распоряжении. Мини-типография позволяла быстро напечатать и размножить любой текст.
Вскоре по всем «нахимовским» адресам ушло письмо одинакового содержания. Послание Вероника отпечатала на несуществующем бланке несуществующего издательства «Морское дело».
Уважаемый товарищ такой-то (говорилось в письме), наше издательство готовит к печати мемориальную книгу-альбом памяти теплохода «Адмирал Нахимов». Мы знаем, что Вам довелось принять участие в последнем рейсе «Нахимова». Мы просим Вас прислать для этой книги свои воспоминания о последнем рейсе «Адмирала Нахимова». Мы будем Вам очень признательны, если Вы напишете нам о той трагической ночи 31 августа 1986 года. Как Вам лично удалось спастись? Кто помогал Вам? Что Вы видели вокруг?.. Вам, возможно, тяжело вспоминать эпизоды этой катастрофы, однако тем не менее во имя памяти погибших, во имя тех, кто не щадил себя ради спасения людей, – пожалуйста, напишите нам! Все Ваши воспоминания, без какой-либо правки, издательство планирует опубликовать в готовящейся к печати книге. Мы также просим Вас, пришлите Вашу фотографию (желательно относящуюся к тому периоду времени) – она также будет напечатана в альбоме.
Памятный альбом планируется издать в октябре – ноябре 1992 года. После выхода его из печати мы перешлем Вам бесплатно один его экземпляр.
Ждем Ваших писем по адресу: 121614, Москва, абонентский ящик 1.
(После того как Вероника свернула деятельность кооператива, она оставила за собой один из своих абонентских ящиков на почте на Крылатских Холмах. Теперь он пригодился для личных писем.)
С нетерпением ждем Вашего письма.
С уважением к Вам…
Вероника подумала, как подписаться – может быть, вымышленной фамилией? Но потом решила: какого черта? Она ничего противозаконного не совершает. И с этической точки зрения тоже вроде бы не делает ничего плохого.
Ничего плохого? Но ведь она обманывает людей!.. Никакого «альбома памяти «Нахимова» не предвидится!.. Обманывает? Ну и что? Кто сейчас народ не обманывает? Разве с теми же «заговорами против пьянства» она людей не дурила? Дурила – и деньги за это получала!..
А тут она действует абсолютно бескорыстно. А потом, кто знает: может, она действительно опубликует пресловутый альбом? Почему бы и нет? Какой-никакой, а опыт издательской деятельности у нее имеется. А такой альбом, возможно, станет пользоваться спросом. Люди обожают читать о всяких катастрофах. На издании альбома, наверно, даже удастся заработать…
В итоге после некоторых колебаний Вера подписалась под письмом своей настоящей фамилией (только должность себе присвоила совсем чужую):
Главный редактор издательства «Морское дело»
Вероника Веселова
Но, конечно, не ради восстановления памяти погибших разослала Вера эти письма. Она преследовала совсем иную цель. «Со времени катастрофы, – думала она, – прошло почти шесть лет. Шок и ужас давно миновали… Плохое забылось. Хорошее подернулось розовым флером… А люди – существа тщеславные. Их хлебом не корми, дай увидеть свою фамилию (а пуще того – фотографию) напечатанной. Поэтому те, кому нечего скрывать, напишут мне. Обязательно напишут… И фото свои пришлют… И вот тех, кто мне ответит, я из своего списка вычеркну… Раз ответил – значит, ему нечего скрывать… Ответил – значит, невиновен… А может, кто-то мне напишет, что видел, как убивают папу и маму… У меня появится лишний свидетель… Лишнее доказательство… И еще… На это, правда, рассчитывать трудно, но каких только чудес не бывает… Вдруг убийца окажется неосторожным – или тщеславным? И он пришлет свои воспоминания? Разумеется, вымышленные, обеляющие себя? А к ним приложит собственную фотографию?.. Тогда все будет совсем просто: его-то лицо я запомнила очень хорошо… Слишком хорошо…»
Итак, одинаковые депеши Вера разослала по всем «нахимовским» адресам в январе девяносто второго года.
Сорок семь писем возвратились с пометкой: «Адресат выбыл». Однако в то же время Вера стала получать и ответы, и фотографии. К сентябрю девяносто второго их оказалось даже больше, чем она рассчитывала. В общей сложности 388 писем, с мемуарами, порой весьма подробными, и фотографиями.
Среди тех, кто откликнулся, убийцы, судя по фото, не было. Однако на это Вера не особо и рассчитывала. Слишком просто бы все оказалось…
Значит, 388 человек, ответивших ей, можно было вычеркивать из списка. Убийцу следовало искать среди оставшихся.
Искать – но как?
Послать повторное письмо с той же просьбой? Додолбить людей своей настойчивостью? Ну, получит она еще десять, ну двадцать писем в ответ… Еще десять-двадцать человек вычеркнет из списка… Нет, это не выход…
Или – лично объехать каждый из оставшихся адресов? Но сколько времени на это уйдет!.. Жертвы «Нахимова» проживали не только в Москве, Питере или на Волге, но и на Украине, в Казахстане, на Урале и даже во Владивостоке!..
Нет, новая атака в лоб не получится. А никаких оригинальных идей по поводу поиска убийцы у Вероники больше не было.
Значит, решила она, надо оставить пока все как есть. Решение придет само. Надо только подождать… Опять – ждать… Но жизнь уже научила ее терпению.
Тем более что дел у Вероники хватало.
Приготовлением пищи, уборкой в коттедже, стиркой по-прежнему занималась Антонина Елисеевна. Она и жила здесь, в гостевых комнатах на третьем этаже. Однако выяснилось, что дом – совсем не городская квартира. Он, словно маленький Васечка, требовал не механического бездушного ухода, а любовного, ласкового призора. До переезда Веры дом Баргузинова выглядел, будто дача советского образца, предназначенная для партийных бонз: добротно и казенно. Вероника принялась наводить уют – в своем понимании этого слова. На полках появились любимые книги и безделушки. Вера сменила одинаковые, словно в гостинице, занавески. Теперь гардины всюду были разные: веселые яично-желтые – в гостиной; украшенные мишками, паровозиками и зверюшками – в детской; красновато-страстные – в спальной. Даже игрушки, разбросанные там и сям Васечкой, придавали коттеджу уютный, жилой вид.
Вера наняла работягу из ближайшего поселка – тот скосил буйную траву во дворе и еще дважды за лето приходил подкашивать. Она разбила пару клумб с розами, цинниями и любимыми хризантемами.
К тому же в огромном доме постоянно что-то выходило из строя: то ломалась ступенька в лестнице на второй этаж; то засорялись трубы; то начинал гудеть камин. Вера либо напрягала с починками Баргузинова, либо (что бывало чаще) вызывала из поселка умельцев.
Порой Вероника поражалась самой себе: как она могла прожить два с лишним года, занятая лишь делом, числами, деньгами? Лишенная простых радостных хлопот: о сыне, о собственном доме, об уюте?
Наконец она взялась и за учебу. Надо было получить диплом: иначе к чему она мучилась предыдущие пять лет? Последние два года, занятая бизнесом, она появлялась в вузе только на зачеты и экзамены. Большинство преподавателей ставило ей «хорошо» и «отлично» за красивые глаза – а пуще за малую продуктовую мзду: оковалок сыра, банку черной икры, литровую бутылку экспортной «Столичной»… Теперь по своей привычке все в жизни делать хорошо Вера нагоняла курсы, упущенные ею за период кооперативной горячки. Готовилась к госэкзаменам, писала диплом.
Порой оставляла Васечку на Антонину Елисеевну и отправлялась на своей черной «девятке» в институт. Триумфально подруливала к главному входу, шла на консультацию к профессору – руководителю дипломного проекта…
В институте все уже забыли о скандале со старшим Васей и доцентом Полонским. Никого знакомых в вузе не осталось. Жанка и Зойка защитили дипломы год назад. В их общежитской комнате (из ностальгии Вера однажды заглянула туда) жили совсем чужие, юные девчонки…
В сентябре девяносто второго Вера, без всяких взяток и подношений, защитила диплом. На пятерку, между прочим. Исполнилась наконец-то мечта покойных родителей: она стала инженером-электронщиком.
Но на что годился нынче ее диплом и ее знания? Что ей прикажете теперь с ними делать? Ехать на самарский военный завод? Чтобы получать пять-семь долларов ежемесячной зарплаты?.. Идти в подмосковное секретное КБ – на десять долларов?.. После кооперативной вольницы работа за гроши «на дядю» нимало не привлекала Веронику. Как мама маленького ребенка, она без труда получила свободное распределение.
Одновременно с защитой диплома заканчивалась ее временная прописка в Москве. Вера вроде бы мимоходом обмолвилась об этом Баргузинову. Тот только рукой махнул: «Кого трясет чужое горе?» Замуж, однако, не позвал. Он вообще ни разу пока не предлагал ей замужества. Ни до, ни после ее вселения в особняк.
А она и не понимала, хочет ли за Баргузинова замуж. Не чувствовала она к нему той отчаянной, всепоглощающей любви, как к Полонскому. И не испытывала того полужертвенного снисхождения, какое заставляло ее быть вместе с покойным Васечкой, столь любившим ее…
Что она чувствовала к Баргузинову? Уважение – да. Опаску – тоже. И еще – ей было хорошо с ним в постели.
Но… Довольно ли этих чувств для того, чтобы жить вместе? А если уйти от Баргузинова – что остается ей тогда? Опять пробиваться, самой добывать хлеб насущный? И что с ней будет, если однажды гражданский муж просто выставит ее вместе с Васечкой за дверь?
Все чаще она проводила ночи без сна. Думала. Прислушивалась к ровному дыханию Васечки. Иногда сын вдруг вскидывался, начинал бурно шевелиться, кричал во сне: «Кошка, кошка!..» – и лягал одеяло.
Вера вставала, гладила сына, укрывала.
Баргузинов настаивал, чтобы Васечка спал отдельно: «Сколько можно за мамкину титьку держаться!» – но Вера тут была, как никогда с Баргузиновым, непреклонна. «Я с ребенком в одной комнате спать не буду!» – заявил тогда гражданский муж. Ночевал в отдельной спальне. Иногда среди ночи приходил к ней, быстро и мощно брал Веру, затем, не проронив ни слова, уходил к себе.
А она лежала без сна – порой до рассвета.
Прямо над их домом пролегал воздушный коридор, по которому самолеты из Шереметьева-2 улетали в далекие страны. Ночью они шумели нечасто, и Вера скоро научилась узнавать их по голосам. Без десяти двенадцать: «Ил-96» в Бангкок… Двадцать минут третьего – трансатлантический «А-310» на Майами… Каждую ночь, но всегда в разное время, с азиатской беспорядочностью, шумели «Ту-154», улетающие в Кабул… Может быть, на каком-то из этих самолетов увозили в Афган ее Васечку-старшего?.. Хотя нет, они, солдаты, наверное, летели с военного аэродрома…
Она все ворочается, слушает, как дышит Васенька-младший… Близится рассвет, и самолеты гудят все чаще: в начале восьмого – рейс в Берлин, в семь двадцать – в Нью-Йорк, в половину восьмого – в Париж…
Перед рассветом Веронику сморил сон, и ей снился Париж, в котором она никогда не была. Вот она идет по улице чужого, но любимого города, а все прохожие радостно улыбаются ей: будто бы узнают ее, словно бы она знаменитость или сделала им всем что-то хорошее… Сквозь сон она слышит, как заводит на дворе мотор своего джипа Баргузинов… Потом чувствует, как просыпается Васечка. Тот ведет себя тихонько, не мешает спящей маме. Достает из ящика с игрушками машинки. Начинает осторожно, чтобы ее не разбудить, возить их по полу спальни. Вера и понимает, что надо бы встать, одеть сына, накормить его, – и нет у нее сил расстаться со сном… Потом, спустя полчаса или час, она все-таки пересиливает себя, поднимается, выполняет через «не могу» домашние обязанности… И целый день чувствует себя невыспавшейся, разбитой, больной…
А тут еще эти звонки…
Они начались в середине сентября девяносто второго года. Как-то днем вдруг затренькал обычно молчащий телефон (в особняке имелся прямой московский номер).
– Вероника? – спросил мужской, незнакомый, грубый голос.
– Да. Кто это?
– Береги сына, Вероника. С ним может быть плохо…