– Три колесика. На каждом по десять цифр. Выходит, тысяча комбинаций.
– Ого! – Морган быстро осветил свое лицо фонариком, чтобы продемонстрировать удивление. – Когда ты успел подсчитать?
Эрен снова вздохнул:
– Вообще-то, мы это делали утром на математике.
– А-а… Да знаешь, я…
– …как всегда, не слушал, – закончил за него Эрен. – Я не удивляюсь.
Он посветил фонариком вокруг.
– Можно сломать замок. Надо поискать, наверняка здесь найдется что-нибудь подходящее.
Он встал и пошел к куче барахла, в которой Морган недавно ковырялся.
– Но если сломаем замок, твой папаша узнает, что мы сюда лазили, – сказал Морган.
– Мне наплевать.
В поисках чего-нибудь острого и прочного Эрен сдвинул в сторону огромный монитор.
– А вдруг там лежит что-то такое, что не для твоих глаз? Вдруг он неспроста прятал это от тебя?
– Мне плевать! – крикнул Эрен, круто повернулся к Моргану и направил луч фонаря ему в лицо, тот зажмурился.
– Это принадлежит моей матери. Я ее сын. И имею право знать, что там внутри.
– Ладно, ладно, – сказал Морган, отодвигая фонарь Эрена. – Просто гораздо легче открыть, если знаешь эти цифры. А вдруг твой отец записал их где-нибудь? Я, например, всегда записываю, чтобы не забыть.
– Записал, говоришь? – повторил Эрен, и в мозгу у него что-то щелкнуло.
– Ага. Как пароль в видеоигре.
Эрен снова ринулся к сундуку. Снова опустился перед ним на колени и стал ковыряться в замке.
– Ну-ка посвети, – сказал он.
Морган повиновался.
Эрен стал быстро крутить колесики. Может быть, это… Да нет, вряд ли. Это же бессмысленно. Но другого трехзначного числа в голову не приходило. Так-так, готово! Замок щелкнул и открылся.
Морган ошарашенно смотрел на него:
– Что ты набрал? Ты что, просто…
– Послушай, Морган. Может, тебе, чтобы не забывать, и надо все записывать. Но вспомни, какое трехзначное число, непонятно зачем написанное, мы с тобой недавно видели?
– Понятия не имею.
– Имеешь, дорогой. Три-девять-один! Вспомни, на доске! В кабинете мистера Джеффериса. В общем, код к этому замку был три-девять-один!
– Погоди, какой код, говоришь? – спросил Морган. – А при чем здесь это? С какой стати код к сундуку, стоящему у тебя на чердаке, оказался на доске у мистера Джеффериса?
– Не знаю, – сказал Эрен и взялся за крышку сундука, хотя по спине его бегали мурашки. – Не знаю, – повторил он.
Некоторое время он не двигался, просто держался обеими руками за крышку. «Как же так? – думал он. – Разве такое возможно?» Но это не может быть совпадением. Тысяча комбинаций, а совпала именно эта. Число, нацарапанное мелом на доске его погибшим учителем… ведь в этом сундуке могут храниться ответы на все вопросы, теснящиеся у него в голове, вот почему он не торопился открывать крышку.
Рядом послышался шорох. Морган пробрался поближе и тоже взялся за крышку. Он потянул вверх, и Эрен присоединился. Наконец крышка откинулась. Внутри сундука было темно.
Мальчики осветили его фонариками, опасаясь, что там окажется пусто. Но нет. Его наполовину заполняли бумаги, многие были сложены в пачки и скреплены скрепками. Еще там лежало несколько фотографий, и на них Эрен узнал улыбающуюся мать.
Эрен взял одну пачку, снял скрепку. Не торопясь стал просматривать. Это были письма матери к его отцу. Письма, исполненные горячей любви. Каждое начиналось словами «Любимый мой» и заканчивалось «твоя Лиллит». Письма были длинные, на целую страницу, а некоторые даже – на две или три. Там говорилось о том, как сильно мать любит отца, подробно описывались их встречи.
Помнишь кафе на берегу озера? – читал он в одном письме. – Помнишь, как мы кормили уток и лакомились пирогом с морковью, а потом солнце опустилось за деревья. Никогда еще я не была так счастлива, и это благодаря тебе. Когда я с тобой, мне так на душе спокойно. Я так сильно люблю тебя, что ничего, кроме тебя, больше не замечаю. И зачем только мне приходится скрывать, что ты есть у меня? Нашу любовь я прячу в сундуке, который стоит на чердаке. Пароль замка – это номер комнаты в гостинице, где мы с тобой остановились в нашу первую ночь, ты его, конечно, помнишь, не можешь не помнить.
Эрен покраснел и прикрыл лицо ладонью, чтобы не заметил Морган, хотя как тут заметишь, в такой темноте? Ему казалось, он вторгается в область чего-то очень личного, но удержаться не мог. Он и не знал, что отец с матерью так страстно любили друг друга, хотя почему бы и нет, наверное, так все и было.
Он стал читать другое письмо.
Любимый мой, я все думаю, как мое будничное существование озарилось бы даже простой возможностью увидеть тебя. Если бы не ты, жизнь моя была бы невыносимо скучна, и я понимаю, что совершила нечто такое, чем вряд ли можно гордиться. Ах, если бы мы могли быть вместе. Но настанет время – и мы обязательно будем вместе. И больше никогда не расстанемся. Обещаю, совсем скоро, я это сделаю.
Это письмо показалось ему странным. Сделает что? Что она такое совершила, чем нельзя гордиться? Он пробежал взглядом остаток письма, но больше ничего особенно интересного не обнаружил. Тогда он взялся за следующее.
Прости меня, любимый мой. Мне понадобится больше времени. Прошу тебя, ты должен потерпеть. Я застряла, застряла здесь и не знаю, как выбраться. Но мысль о том, что в конце пути меня ждешь ты, придает мне силы, чтобы вырваться отсюда. Обещаю, очень скоро я скажу ему все.
Сердце Эрена застучало, хотя он не вполне понимал почему. Странное письмо, неизъяснимо взволнованное по тону. И о чем говорит его мать? Он прочитал остальное и дошел до конца страницы. Как всегда, внизу стояла подпись, но дальше шел постскриптум.
Твоя Лиллит. P. S. Посылаю тебе нашу фотографию. Посмотри, как мы с тобой на ней счастливы, давай же оставаться такими счастливыми вечно.
Эрен увидел в углу письма стрелочку и перевернул листок. С обратной стороны, сверху скрепкой было прикреплено фото.
Письмо выпало из рук потрясенного Эрена, и он отшатнулся, ударился спиной о штабель коробок, верхняя упала, а за ней и все остальные посыпались лавиной.
Морган оторвался от писем, которые были у него, и посмотрел на Эрена.
– В чем дело? – спросил он.
Но Эрен не слушал, он пытался осмыслить увиденное на фотографии. И постепенно все становилось на свои места. Все становилось ясно, впервые за долгое время. Впервые в жизни.
Такое же чувство охватило его и в тот день, в тот ужасный день, когда он обнаружил висящего мистера Джеффериса, – чувство, будто он что-то упустил, какую-то очень важную деталь. Он-то думал, что виноват уборщик. Он действительно так думал, не сомневался в том, что это уборщик. Но оказалось не так, совсем не так. Несколько месяцев он потратил на выслеживание не того человека.
Морган поднял письмо с фотографией и посветил на него фонариком. Он разинул рот, всегдашнее самодовольство слиняло с лица.
– Ух ты!.. – растерянно проговорил он. – Черт возьми, что это значит?
Он повернул фотографию к Эрену, и Эрен снова посмотрел на нее. Снимок сделан в парке, на берегу озера. Его мать улыбалась, такой счастливой ее Эрен никогда не видел. А рядышком стоял, обнимая ее за талию, тоже улыбающийся, мистер Джефферис.
Все так просто. Вот что, оказывается, он упустил. Иногда ты не замечаешь самых простых вещей. Он шагал домой и вдруг вспомнил, что забыл в классе тетрадку. Поэтому вернулся в школу, зашел в кабинет математики и увидел висящего под потолком мистера Джеффериса. Мисс Рейн отвела его в учительскую, где он сидел и долго плакал. А потом вошел отец. Отец сказал, что поджидал его в машине возле школы. Но отец ведь вовсе не должен был забирать его из школы. Эрен ходил домой пешком.
Трехзначное число «три-девять-один». Сундук его матери, в котором она спрятала свидетельства любви к мистеру Джефферису. Число на доске – ключ, который оставил мистер Джефферис. Эти цифры были его завещанием, последней волей – просьбой добиться справедливости.
Слезы покатились по щекам Эрена.
Морган смотрел на него, ничего не понимая.
– Эрен, что все это значит? – умоляющим голосом спросил он.
Эрен открыл рот, но из него вырвался грубый крик страдания. Все, оказывается, так просто. И так бесспорно.
– Я думаю, Мартин не убивал мистера Джеффериса, – всхлипывая, промычал он. – Это сделал мой отец.
– И все равно я ничего не понимаю, – сказал Морган.
Они все еще сидели на чердаке и молчали, пока Морган не нарушил тишину.
– Мой отец, – повторил Эрен совершенно бесстрастным голосом, словно отвечая на уроке в классе. – Мой отец убил мистера Джеффериса, понял?
– С чего ты взял?
– В тот день он был там. А не должен был. Вот что я упустил из виду. Новый уборщик тут ни при чем. Тут кто-то другой, кто не должен был там находиться. Мой отец.
– А ты не думаешь, что может быть и совсем другое объяснение? – спросил Морган, уставившись на фотографию, словно пытался найти в ней еще какую-то тайну, которой там не было.
– Моя мать была влюблена в мистера Джеффериса, и это его сундук. Вспомни код, Морган, код на доске.
– Посмотри-ка сюда, что бы это значило? – спросил Морган и показал ему письмо с фотографией.
«До встречи 24-го».
Но Эрен не нуждался в дополнительных подсказках. Он уже догадался. Он был неглупым мальчиком. Умнее, чем думали другие. И мистер Джефферис, и его отец, и мать, и даже Морган. Они все и не догадывались. Для него же сейчас все стало ясно как белый день. Теперь он не сомневался, что учителя убил отец, и эта уверенность нестерпимо жгла душу.
– Отец рассказывал мне, как все было. Она сказала, что должна поехать на конференцию в город. Я что-то припоминаю, помню, отец был тогда злой, они даже поссорились. Это было в воскресенье, двадцать четвертого декабря.
Эрен смотрел на друга, и сквозь слезы весь мир казался ему искореженным. И Эрен подумал, что теперь, наверное, он таким останется навсегда.
– Не на конференцию она собиралась. А на встречу с ним. И погибла. Ее сбила машина, когда она шла к нему.
Эрен вытер глаза и шмыгнул носом.
Морган еще раз посмотрел на фотографию.
– Но…
Неожиданно оживившись, Эрен собрал лежащие на полу бумажки. Побросал их в сундук и выхватил из рук Моргана письмо с фотографией. В последний раз посмотрел на улыбающиеся лица Джеффериса и матери и отправил снимок туда же.
Морган встал.
– Послушай, Эрен, я…
– Замолчи.
– Так он в самом деле это сделал?
– Там окно было широко раскрыто. В кабинете математики. Он легко мог выбраться, потихоньку пройти к машине и ждать.
– А почему полиция ни о чем не догадалась?
– Не знаю.
Собственный голос вызывал у него отвращение. Он был какой-то… поникший.
– Но ведь полиция обязана все знать?
– Не знаю. У них своя версия. Он был тяжелым человеком. С проблемами. Все говорило о том, что он покончил с собой.
Эрен захлопнул крышку сундука. Казалось, все яснее ясного, яснее и быть не может. В этом сундуке, как в гробу, похоронен целый мир, и он вбил последний гвоздь в крышку его гроба. Вместе с виной его отца.
Эрен покрутил колесики замка, выставив случайную комбинацию. И полез вниз, как зомби, не соображая, что делает.
Он сам не помнил, как оказался в своей комнате. Бросил фонарик, сел на пол, прислонившись к кровати. Опустил голову на колени и заплакал. Плакал долго, оплакивал и мать, и мистера Джеффериса, и отца, и самого себя.
Наконец он поднял голову: в комнате стоял полумрак. За окном совсем стемнело, Морган сидел за столом, не сводя с него глаз.
– Он убил мистера Джеффериса… – сказал Эрен, и непонятно было, вопрос это или утверждение.
Он обхватил голову руками. До него наконец со всей ясностью дошло, что произошло. Его собственный отец – убийца. Он нисколько не сомневался, что это правда, но как же ему хотелось, чтобы все оказалось не так. Его отец накинул ременную петлю вокруг шеи мистера Джеффериса, вздернул его, подвесил к трубе, торчащей посреди потолка в классе, а потом удрал через окно. Его собственный отец.
– Ты только представь себе, как мы теперь прославимся, – тихо сказал Морган.
Эрен поднял голову, посмотрел на друга.
– Что? – переспросил он.
– Ну, то есть представь: твой собственный папаша – убийца. Мы прославимся, весь город будет о нас говорить. Юные сыщики.
– Что ты такое говоришь, черт возьми?
– Мы с тобой раскрыли убийство. Ты только подумай, о чем речь, слышишь? Мы узнали, кто убил мистера Джеффериса, и станем знаменитыми!
Отчаяние Эрена вдруг окрасилось еще одним чувством: раскаленной добела яростью.
– Да ты понимаешь, что говоришь, черт тебя побери? – прошипел он.
– Когда мы всем расскажем, сразу прославимся!
– Ты чокнулся? Я делал это только потому, что считал – так будет правильно.
– Да? – Казалось, Морган искренне удивлен, будто для него все это было лишь забавой, игрой. – Я тоже с самого начала так думал, но вспомни наш разговор после Рождества. Ты же сам говорил, что мы прославимся, для того и ведем расследование.
И Эрен впервые вдруг ясно увидел перед собой настоящего Моргана. Отвратительная, пустейшая тварь, инфантильный и безответственный щенок. Такой во всем, даже в ситуации, когда у лучшего друга рушится мир, видит лишь удачную возможность чего-то добиться для себя. Нет, Морган больше ему не друг.
– Никто не должен об этом знать, – процедил он.
– Что?
– Никто и никогда не должен узнать, что совершил мой отец.
– Но, Эрен…
– Ни один человек, ты понял? Ни одна живая душа. У меня погибла мать. И я не хочу терять еще и отца.
– Но, Эрен…
Этот момент Эрен запомнит на всю жизнь. Запомнит, как ему было одиноко, каким маленьким казался он сам себе в огромном мире, где правит злость. Запомнит, как горячие слезы капали на синие джинсы, оставляя темные пятна, запомнит ребячески-глупое лицо Моргана. Но ярче всего в его памяти отпечатаются пять слов, сорвавшихся с языка придурка:
– …я же мечтаю стать знаменитым.
В глазах у Эрена потемнело, он бросился на бывшего друга. Морган вскочил со стула, и от резкого толчка тот врезался в стенку. Эрен наткнулся на стол, ударился головой и заорал от боли.
Морган ошарашенно смотрел на него, защищаясь поднятыми руками.
– Вали отсюда, – проговорил Эрен не своим голосом.
Морган продолжал смотреть на него.
– Вали отсюда! – заорал Эрен и снова бросился вперед.
Моргана как ветром сдуло из комнаты, и Эрен громко захлопнул за ним дверь. Слышно было, как тот катится вниз по лестнице, как стукнула входная дверь.
Эрен упал на колени и завыл – о, какой чуждый, какой горький звук вылетел из его гортани! Потом подполз к кровати, кое-как забрался под одеяло – ему казалось, что оно защитит его. И так лежал без движения, и только слезы текли на кремовые простыни.
«Мистер Джефферис мертв, и убил его мой отец», – думал он. Все улики хранятся там, на чердаке. Зачем он это сделал? Считал, что мистер Джефферис виновен в смерти матери? Как мог его отец совершить такое? Как такое вообще можно совершить? Убить человека! Все последние несколько месяцев его мучила бесконечная череда подобных вопросов.
– Мне очень жаль, Эрен. Прости меня, – сказал ему в тот день отец.
Теперь-то понятно, что означали эти слова.
Отец повторял эти слова снова и снова. Тогда Эрен не понимал, зачем он это делает, совсем не понимал. Теперь понимает. Но лучше было бы не понимать и дальше. Лучше было бы вообще не лезть в это дело, бросить проклятое расследование. Чего он достиг? Впрочем, он знает, зачем полез. Он хотел доказать, что учитель не покончил с собой, доказать, что мир не столь мрачен, не столь плох, как может казаться. А теперь кажется, что хуже и быть не может.
Он лежал и думал, как жить дальше. Интересно, размышлял он, если хорошенько постараться, если как следует внушить себе, можно ли умереть прямо здесь, в теплой постели? Если очень захочешь умереть, можно заставить себя это сделать? Наверное, все-таки нет, тем более что он понимал: так не должно быть.
Надо жить дальше. Надо найти в себе силы жить, даже если кажется, что сил больше нет. Никто не должен знать, до чего он докопался, особенно отец. Все останется у него в сердце, он замкнет сердце на ключ, а ключ выбросит. Заставит себя забыть этот кошмар. Отец есть отец, он должен оставаться его отцом. Должен, чтобы Эрен смог жить дальше.
Эрен лежал долго, он и не думал, что можно так долго пролежать в постели; дыхание его успокоилось, слезы высохли. Он смотрел на свои руки, представлял, как вот эти руки надевают петлю на шею мистера Джеффериса, подтягивают его к трубе под потолком. А потом стал думать о матери. О том, какой она казалась счастливой с мистером Джефферисом, какой всегда была ласковой. И с лицом матери перед глазами Эрен совсем успокоился и погрузился в спокойный сон.
А где-то около часу ночи он проснулся, услышав, как хлопнула дверь, – вернулся отец.
Сны потом он видел дурные, неприятные, сопровождаемые воплями сирен, засевших у него в голове. Но когда открыл глаза, сирены продолжали вопить. Он сел на постели, одеяло сползло. В комнате было светло, в окно светило солнце и слепило глаза. Он вскочил, выглянул на улицу, и сердце у него заныло.
Сцена, открывшаяся перед ним, была отвратительна. На тротуаре стояли две полицейские машины, рядом – двое полицейских в форме, они о чем-то разговаривали. Из окон с противоположных домов выглядывали любопытные соседи, происходящее их очень интересовало. Старичок и старушка из дома напротив даже вышли на крыльцо, нисколько не скрывая назойливого любопытства.
Может быть, к ним с отцом это не имеет никакого отношения. Просто совпадение. Но когда полицейские полезли каждый в свою машину, чтобы выключить сирены с мигалками, он понял: случилось именно то, чего он боялся. Они знают все. Полицейские неспешно двинулись по подъездной дорожке к его дому.
Он очень испугался, но с места не сдвинулся, не смог. Еще не совсем понимал, что происходит. Не до конца проснулся, в голове совершенный туман. Понял только одно: отец попал в беду.
В окно было видно, как полицейские подходят к двери. Слышно, как она открывается. Голос отца. Потом крики. Его арестовали. Надели наручники. Что они делают? Надели наручники, и он отбивается, полицейский повалил его на траву.
Все больше соседей выходило из домов, всем не терпелось посмотреть, что происходит. Хотелось крикнуть, чтобы они убирались прочь. Зачем они смотрят? Но он застыл на месте, стоял у окна и не мог сдвинуться.
Другой полицейский пропал из виду, и Эрен услышал, как он ходит по дому. Но в чем же дело? Откуда они узнали? Как докопались?
Слышно было, как полицейский поднимается по лестнице, ступенька за ступенькой… и ответ сам пришел в голову, четкий и кристально ясный ответ. Всего два слова. Одно имя.
Морган Шеппард.
44
Шеппард глубоко вдохнул, потом выдохнул. Интересно, как это у него получается? Ведь он мертвый. Мертвые не дышат, это известно всем. Неужели он все еще жив? Его же взорвали.
Хотя, признаться, это было совсем не больно. В смысле – умирать. Но ведь должно быть больно, верно? Должно. Но не было.
Он продолжал размышлять и понял, что в самом звуке взрыва ему тоже показалось нечто странное. Какой-то дребезжащий был звук, словно взрыв не настоящий. Словно звук взрыва шел из динамика.
Он открыл глаза. Гостиничный номер на месте. Такой же, как и раньше. Мэнди, Та, что в наушниках, Райан и Констанция тоже на месте, на лицах у всех замешательство, как и у него в душе.
Неужели они живы? Разве такое возможно? Неужели смерть так похожа на жизнь? Он поднял дрожащую руку и посмотрел на кисть, убедился, что она никуда не делась. Нет, никуда не делась. И он никуда не делся. И чувствует себя хорошо, даже слишком. Совсем живой.
Он посмотрел на кровать. Около нее – таймер. На нем горели цифры: 00:00:00.
– Что произошло? – спросил бледный и съежившийся Райан.
– Что-то не сработало, – ответила Мэнди.
Ничего не произошло. Звук взрыва, вспышка – и то и другое случилось, как только на таймере загорелись нули. Имитация? Имитация гибели?
Шеппард встал на ноги, с некоторым удивлением обнаружив, что они его держат. Как, однако, радостно на душе, удивительно даже оттого, что он дышит воздухом, – это дело неплохо бы отметить. Ладно, еще будет время. Взрыва не получилось – человек в лошадиной маске в конце концов раскрыл карты. Они живы. Какое блаженство – они живы. И теперь самое время сбежать.
Они свои роли сыграли, все до одного.
– Никакого взрыва даже не предполагалось, – сказал Шеппард, не в силах скрыть ликования. – Мэнди с самого начала была права.
Но остальные, похоже, его радости не разделяли. Та, что в наушниках, все так же сидела с закрытыми глазами. Констанция застыла в странной позе и больше не двигалась. Райан уставился на него, вытаращив глаза. Мэнди мрачно откашлялась.
– В том, что весь этот спектакль разыгран для телевидения?
– Да, – ответил Шеппард, – а может, нет. Может, не для телевидения; может, для Интернета или еще для чего. Готов спорить, это постановка. И тип в лошадиной маске заснял все от начала и до конца. Ладно, он получил что хотел, и мы можем быть свободны.
– Но чего он хотел?
Шеппард повертел головой, ища по углам что-нибудь похожее на камеру. Он догадывался, что гад в лошадиной маске сейчас наблюдает за ними. Логично предположить, что он все фиксировал.
– Хотел увидеть, как я дергаюсь, извиваюсь, словно червяк. Хотел показать всему миру, что я не способен раскрыть убийство. Ну что ж… – он вскинул руки, – ты меня подловил. У тебя получилось. А мне все равно наплевать. Мне неинтересно. Кем бы ты ни был. Звонок прозвенел. Пора по домам.
Мэнди встала, Райан последовал ее примеру. Они обошли кровать – медленно, словно боролись с течением.
– Все, конец? – спросила Мэнди.
– Конец, – ответил Райан.
Шеппард обернулся к ним:
– Он получил что хотел. Концовку, которую он и предполагал. Виртуальную реальность. Сейчас мало кто любит счастливые финалы. Так что история, которую сочинил тип в лошадиной маске, заканчивается нашей гибелью.
– Но мы не погибли, – сказала Мэнди.
– Какая разница? Это никогда не имело значения. В нашем случае мы терпим неудачу и погибаем. Именно это и зафиксировали камеры. Просто игра такая.
– И все равно – как-то это неправильно, – сказал Райан, отшагивая назад и оглядывая комнату.
Мэнди смотрела то на Райана, то на Шеппарда, словно не знала, кому верить. Остановила взгляд на Шеппарде и улыбнулась.
– А чего же мы тогда ждем? – спросила она.
Та, что в наушниках, вылезла из-под стола и присоединилась к ним. Ахерн за их спинами тоже казалась довольной – она напевала бодренький гимн. Шеппард чуть было не стал подпевать.
Но спохватился и направился к двери, остальные гурьбой последовали за ним. Все мучения позади. Наконец-то. Однако с их стороны было довольно глупо повестись на такую разводку. Убийство в гостиничном номере, труп в ванне. Взрыв всего здания. Подстава, настоящая подстава, тщательно разработанная лапша на уши. Шеппард попался на удочку, испугался за свою жизнь, да и за остальных тоже. Взрыв, вспышка. Но какую работу нужно было произвести, чтобы это организовать? Совершить массовое убийство лишь для того, чтобы свести счеты с одним человеком? Нет, это было бы слишком, и не важно, кто таков человек в лошадиной маске.
Но Уинтер… Уинтер-то мертв. В этом-то сомневаться не приходилось. Уинтер погиб, но ради чего? Ради балагана? Анекдота? Нет, кое-что все-таки не вписывается в общую картину, но об этом не хочется думать сейчас, когда тебя всего охватило упоительное чувство легкости и свободы. Но нет, как только Шеппард выберется отсюда, он не успокоится, пока не найдет убийцу Уинтера… правда, сначала, конечно, нужно выбраться.
Шеппард взялся за ручку двери. Горела зеленая лампочка. Как он и ожидал. Теперь вперед по коридору, вниз, в вестибюль и – звонить в полицию. Они должны знать, что тут произошло. А уж потом – выйти на воздух, вдохнуть полной грудью и жить.
– Ну, кто готов отправиться домой? – спросил он, и надежда вспыхнула в нем с невиданной силой.
За спиной раздались восклицания, все до одного радостные.
Шеппард нажал на ручку.
Сделал глубокий вдох, выдох. Он еще жив.
И широко распахнул дверь.
Перед ним была железобетонная стена.
45
Все стояли, не говоря ни слова – не притихли, нет, но напрочь лишились дара речи, словно по мановению волшебной палочки превратились в каменные статуи. По ту сторону гостиничного номера действительно была стена серого бетона. И ничего больше. Сразу за дверью. Он ничего не понимал – увиденное не укладывалось в голове.
Нет.
– Нет, – промямлил он, на этот раз, кажется, вслух, нарушив мертвое молчание.
Шеппард протянул руку и дотронулся до стенки. Холодная и шершавая. Стена настоящая, натуральная, даже очень. Он толкнул ее – а вдруг сдвинется, но нет, не тут-то было. Стена стояла прочно и непоколебимо.
– Нет же, нет, нет, нет, нет, нет, нет…
Он ударил в стену кулаком, и ладонь пронзила острая боль.
– О-о-о…
– Что это? – проговорила наконец Мэнди слабым голосом. – Как такое возможно?
– А я говорил, – отозвался Райан. – Я предупреждал – что-то не так.
Мэнди покачала головой:
– Но мы же в гостинице! Зачем гостинице фальшивая дверь? Шеппард, скажите хоть вы, что это значит?
– Значит, мы не в гостинице, – сказал Шеппард. – Все было устроено так, чтобы заморочить нам голову. Чтобы… чтобы мы не сидели сложа руки.
– Но я же видела коридор… Я же видела в глазок коридор, – сказала Мэнди – она все еще сомневалась в реальности происходящего.
Шеппард захлопнул дверь и заглянул в глазок. К своему удивлению, он действительно увидел коридор гостиницы, линзой глазка уменьшенный и искаженный в пропорциях. Он несколько раз отодвигался, потом смотрел снова, желая убедиться, что это не галлюцинация.
– Скорее всего, крохотный экран, а на нем коридор. Сам коридор где-то в другом месте… здесь его нет.
Та, что в наушниках, коротко вскрикнула, словно подтверждая сказанное.
– Но в чем дело? – Райан на этот раз, кажется, разозлился. – Вы же говорили, что игра закончена.
– Да я и сам так считал.
Шеппард снова прикоснулся к бетонной стенке, пытался найти хоть что-нибудь, что дало бы крохотную надежду. Но, увы, ничего не нашел. Стенка казалась крепкой и непоколебимой – и речи быть не могло о том, что за ней что-то есть.
– Ну как такое может быть в гостинице? – вопросила Мэнди еще раз, словно все они застряли в какой-то фантастической петле времени.
– Мы не в гостинице, – тоже повторил Шеппард, на этот раз тише, и повернулся к товарищам по несчастью. – И никогда в ней не были. Вспомните телефоны.
На лице Мэнди читалось непонимание.
– Именно поэтому он и отдал их нам. Хотел дать нам ключ. Сигнала нет ни у кого, а ведь мы в центре Лондона, и вдобавок на большой высоте. Во всяком случае, так предполагается. И еще воздуховоды. Они же никуда не ведут. Потому что вести здесь некуда. Возможно, все, что мы знаем, неправда. Нам морочили голову. И мы вообще не в Лондоне.
Мэнди и Райан смотрели на него, и глаза их были исполнены еще большего отчаяния.
– Посмотрите на таймер, – раздался голос за их спинами, голос Той, что в наушниках. – Он снова начал отсчет!
Ум Шеппарда лихорадочно работал.
– Бумага, которую Та, что… которую Рона видела в кабинете Уинтера. Вот в чем причина, почему она оказалась здесь. Договор на землю. Мы не в гостинице «Грейт-отель». Мы там, где…
– Послушайте, Шеппард, – сказала Мэнди, прикасаясь к его плечу; от неожиданности он вздрогнул, но взял себя в руки и грустно улыбнулся. – Так где же мы?
– Мы там, где и были с самого начала, – ответил он. – Под землей.
46
Под землей, значит. Их посадили в подземный бокс. Вместе с убийцей. Возможно, с двумя.
– Под землей? – переспросила Мэнди. – Как – под землей? Это же невозможно! Посмотрите в окно, там Лондон!
Констанция Ахерн обернулась и засмеялась.
Шеппард тоже посмотрел в окно. Подошел поближе. Всмотрелся сквозь стекло. Да, перед ним центр Лондона в разгар дня. Все на своем месте. Он почти чувствует город вокруг. Шестое чувство подсказывает ему: он – часть чего-то большего, чего-то такого, что даже невозможно представить. Но нет, все это – ненастоящее. Чем внимательней Шеппард всматривался, тем больше убеждался в догадке. Совсем незаметно – вряд ли увидишь, если не захочешь увидеть, – но картина за окном казалась какой-то зернистой. Сложенной из мельчайших элементов. Качество, конечно, высочайшее, с таким он еще не сталкивался, но тем не менее это подделка. Как он это сделал? Шеппард пристально вгляделся. Действительно, создается впечатление, что он смотрит из окна гостиничного номера. Перспектива идеальная.
– Надо было сразу догадаться, – сказал Шеппард.
Он положил на стекло ладонь, провел ею до края окна и пробежал пальцем по стыку стекла с рамой.
– Подсказок было хоть отбавляй. Иногда он даже не скрывал их. А я ничего не понял. Да, не понял. Никакой это не гостиничный номер.
– Но… – начала Мэнди.
– Он прав, – перебил Райан, кладя руку ей на плечо. – До этой самой минуты я тоже ничего не понимал, но… Унитаз подключен к локальной системе канализации. Он не соединен с большой системой трубопроводов, как в гостинице. Тогда я об этом не подумал… но теперь все обретает смысл.
– Это чушь собачья. Вы ненормальные, оба, – сказала Мэнди.
– Чушь собачья, правильно, но это не означает, что чушь не может оказаться правдой, – сказал Шеппард и, не найдя щели, шлепнул ладонью по стеклу.
Оно отозвалось тихим звоном.
– Если это не гостиничное окно, интересно, можно ли его разбить.
– Может, мне хоть кто-нибудь объяснить, что происходит? – закричала Мэнди.
В ответ раздался знакомый звук. Он слышал его в этой комнате раньше, но сразу не опознал. И не вспомнил бы, не услышав голос.
– Приветствую всех вас, – сказал человек в лошадиной маске.
Шеппард резко развернулся. Та, что в наушниках, удивленно отпрыгнула в сторону. Все посмотрели на телевизор: на экране действительно был он.
Кто он такой? Лошадиная маска, любитель лошадей, мистер С., «темный человек». Как много имен, и ни одного настоящего.
Создавалось впечатление, будто все три часа он не сдвинулся с места, как сидел, так и сидит, наблюдает за ними. И конечно же, наслаждается спектаклем. Заставил их поверить, что они сейчас выберутся, а потом взял и переменил сценарий.
«Мы все в опасности. Большей, чем когда-либо прежде».
Теперь, когда убийца знает, что выхода нет, – что остановит его перед новым убийством? Перед возможностью перебить всех? Может быть, человек в маске теперь не главный враг?
– Где мы? – спросил Шеппард, выступая вперед.
– Под землей, как сами сказали. Впрочем, какое это имеет значение? Вам от этого легче не станет, – ответил человек в лошадиной маске все тем же знакомым, приглушенным голосом.
– Зачем вы нас держите здесь? Вы же получили что хотели, – сказал Шеппард, тыча пальцами по углам комнаты, где, по его предположениям, должны скрываться камеры. – Ваша игра прошла в точности, как вы планировали. Я проиграл.
Несколько неуверенно вышла вперед Мэнди:
– Мы назвали всех в комнате. В чем наша ошибка?
Человек в лошадиной маске перевел немигающий взгляд слева направо, с Шеппарда на Мэнди и обратно, и они сверкнули отраженным светом.
– Перечислить всех в комнате недостаточно. Я вас умоляю… это можно было сделать с самого начала! Вашей задачей было узнать, кто убил Саймона Уинтера и зачем. Похоже, пребывание в неволе лишило вас остатков разума. Наверное, следовало проводить эксперимент где-нибудь, где побольше воздуха и публики.
– И кто же убил Саймона Уинтера? – задал вопрос Шеппард.
Человек в лошадиной маске рассмеялся:
– Думаете, я прямо так возьму и скажу вам? В этом-то вся и фишка!
– Но игра же закончена. С меня хватит. Скажите, и точка.
Человек в маске сделал вид, что раздумывает.
– Гм… Нет. Видите ли, Морган, в данный момент ваша проблема заключается в том, что вы смотрите на вещи под пессимистическим углом зрения. А ведь вы все еще живы, следовательно, у вас еще есть время, чтобы найти ответ на ваш вопрос.
– Что вы хотите сказать? Вы не собираетесь устроить взрыв под землей. И вряд ли когда-нибудь собирались. Тогда какой для нас прок выполнять ваши поручения?
– А такой, что вы все еще не нашли выход, вы не согласны? А еще прок заключается в том, что шесть часов подряд я закачивал в вашу комнатенку воздух. Вы даже не представляете, сколько денег я в это вбухал. А ровно две минуты назад перестал.
Все молчали, переваривали информацию.
– Постойте… что вы сказали? – спросил Райан.
Тревога снова охватила Шеппарда, чувство самообладания испарилось.
– Что вы хотите этим сказать?
– Я хочу сказать только то, что сказал. Перестал закачивать. Выключил подачу воздуха. Посмотрите на таймер, он ведет обратный отсчет. С любезного согласия кураторов бутафорского «Грейт-отеля».
А ведь Та, что в наушниках, была права. Шеппард бросил взгляд на прикроватную тумбочку. Таймер показывал новые цифры, снова пошел обратный отсчет. Осталось двадцать четыре минуты.
– Где-то, скажем, минут через двадцать пять в этой комнате совсем не останется воздуха. То есть я предоставил вам дополнительные двадцать пять минут. И вы должны быть за это благодарны. Хотя через примерно минут пятнадцать органы, отвечающие за деятельность мозга, вероятно, начнут отключаться. Следовательно…
– Вы все врете! – закричал Шеппард, глядя в экран.
Человек в лошадиной маске помолчал, а потом продолжил:
– Можете мне не верить, это ваше дело. Просто слушайте. В течение последних трех часов я вентилировал воздух в вашей комнате. А это не происходит бесшумно. Вы же, наверное, думали, что это работали кондиционеры. Сейчас что-нибудь слышите?
Все затаили дыхание. Шеппард напрягся, стараясь услышать хоть какой-нибудь звук. Нет, ничего.
– Ваша комната сейчас плотно закупорена.
Мэнди слабо пискнула, подавляя вопль. Похоже было, что Райана сейчас вырвет, а Рона вцепилась в висящие на шее наушники, будто за спасательный круг. Только Констанция казалась абсолютно невозмутимой.
«Мы задохнемся. Это, пожалуй, похуже, чем взорваться».
Так планировалось с самого начала. Еще один способ сломать его.
– Видите ли, мне кажется, я свое дело сделал. – Шеппард сказал нечто совершенно противоположное мыслям.
А сам пытался сообразить, как отсюда выбраться. И понять, кто же все-таки убил Уинтера. Но если бы даже он понял, где гарантии, что тип в лошадиной маске отпустит его? Возможно, все без толку.
– Кто же вы такой?
– А вы до сих пор не поняли? Прошло столько времени, а вы все еще не знаете. Если уж на то пошло, отчасти поэтому вы и оказались здесь. Вы всю свою жизнь морочили всех, а больше всего – самого себя. Вот почему я все это и устроил.
– Что за бред? – не понял Шеппард.
– Вы даже не знаете. Готов поспорить, вы сейчас ломаете голову, кто я такой, но, увы, я опасаюсь за вашу голову. Ведь она у вас не работает, как у нормального человека. Ваши мысли, ваши чувства абсолютно не похожи на мысли и чувства нормальных людей. Вы – отродье человеческого рода.
Шеппард мысленно перебирал одного подозреваемого за другим – защитная оболочка, за которой он спрятал самые потаенные, самые темные воспоминания, неожиданно рассыпалась в прах. Но этого оказалось мало. Воспоминания давно уже слились в одну сплошную массу. Из-за наркотиков и алкоголя он ничего не помнил. Особенно это касалось вещей, которые он старался вытеснить из сознания. Впрочем, нет, когда усилием воли загоняешь воспоминания на задворки памяти и оставляешь разлагаться – это не вытеснение.
– Я с самого начала сообщил тебе, Морган. Я – твой лучший друг, – сказал человек в лошадиной маске и поднял руку, словно собирался снять ее.
А Шеппард даже не понял его в ту минуту. Так уж он был устроен. Он не жил прошлым и никогда о прошлом не думал. Люди приходили в его жизнь и уходили. Разве странно, что он их не помнит?
Человек на экране завел руку за голову и сорвал маску.
Помнит он этого человека или нет? Нет, все-таки помнит. Да-да, ошибки быть не может. Постарел лет на двадцать пять с того времени, как Шеппард видел его в последний раз. Теперь перед ним – взрослый мужчина с пронизывающим взглядом, морщинками, широкой улыбкой. Как знакома ему эта улыбка. Нисколько не изменилась. Прошло четверть века, а улыбка все та же. Шеппард потерял дар речи, слова застряли в горле. А человек на экране все улыбался своей фирменной улыбкой.