Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

И взмахнул проколотой рукой, едва не обрызгав Зурало Годявировича веером крови. Ткнул раной под нос цыгану, но тот не отшатнулся, только губы облизнул и головой качнул.

– К врачу тебе надо, Николай, – как ни в чем не бывало прокомментировал он, похлопывая себя по карманам в поисках курева.

– К врачу?! – сквозь яростный пульс в висках Коля слышал свой голос словно бы издали. Его так и подмывало врезать уроду здоровой рукой, но он заставил себя не делать глупостей. – Пойду к врачу, да… но сперва ты признаешь, что все устроил и знал!

Эхо обвинений путалось в тенях узкого коридора, отскакивало от стен и приковывало взгляды случайных свидетелей. Надменная хамоватость цыгана померкла, уступила место неуютной прохладце недобрых помыслов и взглядов.

– Зачем такие слова произносишь? – не повышая голоса, спросил Зурало и заглянул Николя в глаза. – Не делал я ничего.

– Не делал?! – чуть ли не взвизгнул Берестов. Держать себя в руках становилось все труднее; ладонь пульсировала, а кровь продолжала течь, пачкая штанину. – А это как объяснишь?!

– Бывает такое, – сухо бросил Зурало и протиснулся мимо актера. Умудрился даже рукавом не задеть, будто протек. – Хочешь крайнего найти, помрежу жалуйся.

– Вот ты сволочь… – прошипел Коля, но здравомыслие не позволило бросить оскорбление погромче, прямо в лицо цыгана. Пришлось тут же маскировать, прикрывать ветошью пустых оправданий и нападок: – Хорошо ведь знаешь, что она меня завернет! Да еще и тебя выгородит! Ты, Зурало, как вообще эту работу получил?!

Подстегнутые болью и обидой, злые слова сочились из Берестова едкой капелью, будто колбу с кислотой прожгло. Цыган остановился, его худые плечи вздрогнули. Он покосился на Николая белесым глазом, как если бы вообще мог им что-то разглядеть.

– Каморку свою заимел, живешь в ней, ночуешь, гостей привечаешь! – продолжал Николя, монотонно сжимая и разжимая липкий алый кулак. – Делаешь в театре больше, чем завпост! Ты что, директору жизнь спас?!

Цыган вздрогнул, криво ухмыльнулся.

– Декорации я хорошие делаю, – ответил он безупречно спокойным голосом, будто не обвинения выслушивал, а с хорошим знакомым новостями делился. – С душой. А ты, Николай, не серчай на стол, что он тебя цапнул. Примет еще наша сцена, вот увидишь…

И ушел, оставив Берестова беспомощно хлопать губами.

Почти минуту стоял тот в пустом коридоре, подбирая слова, которые мог бы с запозданием швырнуть цыгану. А затем решительно ворвался в мужскую гримерку, где и вывалил их в общую актерскую пустоту.

Коллеги, уже почти переодевшиеся и отмывшие грим, на новенького смотрели молча и настороженно. Слушали, впитывали, и лишь самые возрастные неодобрительно качали головами. Севастьян Григорьевич морщил нос, покрытый венозной сеткой, и на Колю старался не смотреть.

Не дать наговорить лишнего, однако же, попытался лишь молодой Артемка. Притащил аптечку и все перебивал поток берестовской брани глупыми вопросами: «тут больно?», «а так?», «а если пальцы сжать?» Но Николя все равно еще долго не мог успокоиться.

Стол его цапнул, ага! Вы вообще слышали подобный бред?! И как только таким, как этот безродный цыганишка, сходит с рук вопиющая халатность?!

Коллеги торопливо переоделись и поочередно утекли из гримерки, даже не пригласив на пьянку. Попробовал только Артемка, но Коля гневно отмахнулся перебинтованной рукой. Увольте, он сегодня не настроен на общение с бездушными человечками! А уж если Зурало на глаза попадется, так и вовсе за себя не отвечает. Белобрысый, впрочем, настаивать не рвался и вскоре растворился вслед за остальными.

Успокоился Николя только дома, обнаружив в холодильнике недопитую бутылку водки и прямо из горлышка добив ее еще до скромного холостяцкого ужина.

Сны в ту ночь ему приходили недобрые.

Все про зубастые столы и темные кладовки-подвалы, дремучие заболоченные чащи и про забытый с детства страх перед цыганами, средь бела дня крадущими детей. Про их недобрый взгляд и умение сглазить, про воровство и нечистоплотность.

Проснувшись на мятой потной простыне, Коля долго шарил под кроватью в поисках упавшего одеяла и внезапно вспомнил про собственного персонажа «Почвы».

На этот раз трансформация и эмоциональный бартер между актером и ролью происходили быстрее обычного – всего за неделю Коля уже почти перенял у Филипа неприятную привычку покусывать костяшки пальцев на правой руке.

Однако и плюсы такого заимствования Берестов тоже обнаружил. Подобно старшему Карру, он решил начисто отрицать любые проявления того, что слабые духом считают мистическим. Что значило: столы не кусаются, и к травме на сцене может привести не дурной глаз, а лишь халатность особенно приблатненных монтировщиков…



Всю последующую неделю Николя старался не пересекаться с Зурало. Обходил стороной многолюдные перекуры и посиделки, где мог появиться сутулый цыган. Невзначай выспрашивал, убрались ли монтеры со сцены, если шел туда сам. Делал туманные намеки на сомнительное качество «знаменитых» декораций, не упускал случая помахать пробитой ладонью (впрочем, официального хода делу так и не дав) и с удовольствием принимал комплименты своему мужеству и преданности делу.

Однако через семь дней, в вечер следующего представления «Промерзшей почвы», они все-таки встретились. Во время очередного унизительного ритуала, когда вся остальная труппа не пойми зачем ползала на коленях в пыли у ног Зурало и слюнявила грязный фетр.

Встав ровно перед начальником монтировочного цеха, Коля демонстративно одернул шерстяной блейзер. Тот самый, что почти полчаса перед началом не мог найти на положенной вешалке среди прочих костюмов спектакля. Одернул, демонстрируя, что такой жалкой подколкой Зурало ничего не добился и вызвал у Николая лишь жалость.

Цыган спокойно выдержал жгучий взгляд Берестова. Жест с пиджаком вовсе проигнорировал. А затем изогнул бровь, молча интересуясь, не желает ли новичок все-таки присоединиться к обычаю.

На что Николя отомстил элегантно и тонко. Причем не задумывая заранее, а выкатившись на чистейшей импровизации – он приосанился, снял клетчатую кепку, так до конца и не отстиранную от его крови, и неспешно перекрестился по православному обычаю.

У Зурало Годявировича дернулось веко, и Коля с ликованием осознал, что выпад достиг цели.

Пожалуй, теперь ему стоило опасаться от бельмоглазого новых бед, украденный блейзер лишь началом был. Жалким беззубым ответом на его оскорбительный монолог в гримерке, о котором цыгану, конечно, донесли. Да и злобное шипение у туалета тот тоже наверняка расслышал, так чего уж теперь тушеваться? В общем, ответка будет, в этом Николя не сомневался.

И пусть вряд ли конокрад спирта вместо воды в графин наплещет или зонт из нужного шкафа на сцене умыкнет – на такие шуточки только равный с равными решиться может. Так ведь от монтировщика или светлячка куда более жестких «случайностей» ждать можно…

В среде обитания Берестова еще были свежи переживания начала весны, когда в Тюменском драматическом крепко травмировалась одна из ведущих актрис. Запрыгнула на ворота средневекового замка, не успев начать реплику, да вместе с ними и рухнула – забыли закрепить, c’est la vie. Тут уж не до доигровки было: бедняжку увезла «Скорая», прикушенный язык пришлось сшивать. А в прошлом году в родном театре Николя на «Вражде и любви» не закрепили «горы», с которых тоже сверзился весьма талантливый актер…

Отгоняя тревожные мысли, Берестов помотал головой и даже фыркнул. В этот вечер отказаться от насмешливого креста, начертанного на груди перед опешившим цыганом, его не заставила бы даже самая страшная статистика.

Но все же в вопросе с обраткой Николя как в воду глядел. Просто не ожидал, что так скоро…

Тогда, победно улыбнувшись, он решительно проследовал на свой план за кулисами, полный сил и энергии увлечь за собой самый тяжелый зал, самого мрачного зрителя. И уже через сорок минут все-таки случилась новая неприятность.

На этот раз во время сцены на Клифтонском мосту, что в Бристоле, где жили братья Карр. В момент, когда Филип драматично падал на колени, вопрошая у темной матерчатой воды, сможет ли она смыть грехи человека, как уносит к океану всю грязь современного города. И вот когда Николя уже ронял себя на мост, чтобы заставить настил сцены гулко подыграть трагическим грохотом… он заметил под ногой черный клык «забытого» винта-самореза.

Извернулся в самый последний момент, лишь бы не вогнать острую железку в колено… Сотрясся всем телом, чуть не выпав меж перилами, но тут же выкрутился на изящнейшей импровизации, да так, что зал чутко притих едва ли не до самого занавеса…

И снова Николай набрался терпения, хладнокровно выходя на бис и не снимая с лица самой обворожительной улыбки. И снова отклонил приглашение через час собраться в репетиционном зале, чтобы отметить удачный спектакль. И снова зашагал к лестницам под сцену, где двумя этажами вниз разместилось логово декораторского цеха.

Напряжение Берестова, увы, разглядел-таки блондинчик Артем. Почуял, не иначе. А может, из-за кулис наблюдал и про саморез догадался, своим-то огрехи отыгрыша как на ладони заметны. Вот и привязался младшим братцем, по примеру Николя ни грима не смыв, ни костюма «одевальщицам» не сдав. Что-то выспрашивал робко, будто еще из образа не выпал; все хотел разговор от спектакля увести, но Коля на его поводу не пошел.

Ворвался в цех с мальчишкой за спиной, да тут же одинокого цыгана и застал. Тощего, горбатого, сутулого, в одной майке-алкоголичке и спортивных штанах, деловито починяющего неведомую конструкцию из проволоки, перьев и жестяных листов.

– Ах ты, сученыш! – выпалил Николя, презрительно щурясь от дверей. – Снова решился, значит, на месть свою подленькую?!

Мастер отложил проволочную загогулину на верстак и медленно обернулся к гостям. Артем застыл за плечом Берестова, бледный, как холстина, и мотающий головой – дескать, ничего не смог поделать, извиняй, дядя Зурало.

– Николай, – глухим, чуть надтреснутым голосом спросил цыган, поигрывая длинной отверткой, – зачем говоришь то, о чем уже завтра пожалеешь?

Николя, сделавший шаг вперед, заметил блестящее жало отвертки и замер.

– Ты что же, – не поверил он ушам, машинально изгибая бровь в мефистофельском недоумении, – угрожать мне задумал? Да при свидетеле!

Зурало вздохнул. Отложил теперь и отвертку, протер руки тряпицей. Он был похож на терпеливого деда, начинающего уставать от назойливости неугомонного внучка. Цыган прищурил здоровый глаз, отчего бельмо на втором визуально увеличилось в размерах.

– Глухой ты, Николай, на одно ухо, – без эмоций, монотонно произнес властитель «чердачных» декораций. – Все неверно понимаешь. Все в свою пользу извернуть пытаешься.

– Ты мне зубы не заговаривай! – Внутри Николя кипело, как при игре его лучших ролей, но он умело дозировал ярость, пронизывающую слова. – За всё мне заплатишь, за всё… Не знаю, как ты прогнулся и у кого отсосал, чтобы получить свое место в «Чердаке», но я об этом узнаю. И тогда твоей безнаказанности придет конец!

Артемка охнул и затоптался на месте, будто решая – бежать за подмогой или попробовать потушить пожар самостоятельно. Зурало медленно почернел лицом, его пальцы подрагивали. Но Берестова его напряженная поза уже остановить не могла.

– О чем таком ты вообще говоришь, Николай? – внешне спокойно, но со сдерживаемым в грудине гневом спросил цыган.

– Королем себя ощутил?! Царем табора?! – продолжал распаляться Коля, обводя цех руками. – А чего же тогда тебе только шляпу целуют, а не перстень или зад?

Начальник монтов покачал головой – упрямо, с тоской.

– Опять не понимает, – пробормотал он, обращаясь к проволочной конструкции на верстаке.

– Николай, может, пойдем выпьем? – Наконец набрался смелости Артем и робко прикоснулся к плечу Берестова. – Не нужно конфликтов, мы все решим… Разное бывает, зачем серчать? Дядя Зурало умысла не имел, уверяю вас, не стоит ругаться…

– Не имел?! – взвился Николя, подкоркой ощутив благодарного зрителя и не намереваясь отступать. – Ни с занозой, ни с шурупом под коленом, ни с пиджаком моим?! Думаете, я дурак?! Битых полчаса искал костюм, который этот умник спрятать решил!

Артем побледнел еще сильнее. А Зурало в недоумении собрал лоб в дряблые складки, став еще больше похожим на обычного пропойцу.

– Зря вы так нападаете, Николай, – повторил молодой актер, чуть увереннее оттягивая Берестова к двери. – Дядя Зурало полноценный член нашей семьи. Он добрый. Он бы не стал, да он всю труппу лечит, когда хворь…

– Лечит?! – театрально хохотнул Коля и рывком обернулся к парнишке. – Что-то Мальцеву вашему это не шибко-то помогло!

Зурало Годявирович даже отшатнулся. На его лице собирались и разглаживались морщины, и было заметно, что он тратит массу сил, чтобы не дать возбужденному скандалисту равный отпор.

– Ну зачем вы так? – напоследок спросил Артем сникшим голосом, будто сдаваясь. – Нет тут чьей-то вины… А пиджак? Его вовсе не дядя Зурало брал. Его Люда к костюмерам уносила, знаете ли. Просила погладить и зашить карман. Просто вернуть не успела. Вы, Николай, ей симпатичны, если не заметили…

Новые оскорбления застыли на губах Берестова.

Он осекся, с интересом покосился на белобрысого и даже хмыкнул.

Конечно, Николя замечал любопытствующие взгляды Сёминой. Но подтвержденное молодым человеком заставило его еще сильнее возгордиться. Впрочем, тут же сменив радость на досаду. Вот если бы блейзер на амурную починку унесла Тамара! Чертовы бабы, кто бы их вообще понял?!

– Вот оно как? – сумел выдавить Коля, только теперь позволяя увлечь себя в сторону выхода и лестницы. – Ну что ж, пусть будет Люда… но шуруп, заноза…

Актеры покинули декораторский цех, оставив цыгана в мрачном одиночестве. Тот еще какое-то время смотрел им вслед, прислушивался к дыханию театра, всматривался в полутемные углы. И далеко не сразу вернулся к работе, определенно обозленный случившимся…

Берестов тоже негодовал, причем куда более обоснованно. Если Артем не обманывал, подлянка с пиджаком вышла непреднамеренной. Но саморез-то на «мост» одноглазый уж точно подкинул специально! А дальше, после очередной ссоры, да еще и такой вульгарной…

Отныне у Николя не было никаких сомнений – вражда вышла на новый уровень, и теперь ему стоит ждать подвохов с утроенными силами. До удара ржавым ножиком в подъезде чернорабочий опустится вряд ли, но чем черти не шуткуют?!

Коля шумно выдохнул и приказал себе не бояться. Он непременно удержит любой выпад Зурало. А если повезет, за оставшееся время и вовсе изведет «королька декораций», избавив «Чердак» от самой унизительной из известных ему традиций…



Следующий (предпоследний на вводе Берестова) показ «Промерзшей почвы», увы, тоже не обошелся без эксцессов.

Перила Клифтонского моста скрипели, стонали и заглушали реплики, как если бы кто-то намеренно подпилил или криво скрутил их шурупами, вынуждая актера выпасть в зрительный зал. Многочисленная одежда сцены – от занавеса до последней кулисы, – шуршала так, будто ее скроили из целлофана, самого гадкого и трескучего; заставляла повышать голос и перегружать связки.

В какой-то момент Николя даже начал незаметно коситься вверх, где перед рядами колосников притаился пожарный занавес. Ему вдруг пришло в голову, что цыган способен нахимичить с его конструкцией, и тяжелая стена вот-вот рухнет прямо на Берестова, ломая кости и сворачивая шею на глазах у сотен зрителей…

На скрипе и вздохах декораций небрежность монтировщиков не заканчивалась. «Сосновый лес», в котором братья Карр по сценарию находили убитую пакистанскую девочку, на этот раз был редким и кривым. Древесные стволы, собранные из узких полос горбыля и пенопласта, при прикосновении к «коре» визжали и кренились так, будто хотели посыпаться доминошками.

Дверь в квартирку «ведьмы» тоже заело и она напрочь отказалась открываться именно в тот момент, когда Филип должен был неспешно отворить ее в скорбной палаческой тишине. Берестов, безусловно, выкрутился и на этот раз – сымпровизировал на радость залу и ногой выбил створку почти вместе с дверной коробкой. Это начисто изничтожило чувство мрачной неизбежности самосуда над невинной. Но определенно привнесло в напряженный спектакль еще больше надрыва и драмы.

Николя точно знал – все это проделки цыгана. Его жалкая беспомощная месть Берестову, его будущим разоблачениям и горькой правде, которую смельчак собирался донести до остальных членов труппы.

Зал, тяжелый и смурной в начале спектакля, к финалу оттаял и трижды звал на бис.

Николя ходил вместе со всеми, упивался аплодисментами и демонстративно не замечал обожающих взглядов Людочки Сёминой. А сразу после – когда остальные принялись обсуждать планы на вечер и расходиться по гримеркам – хладнокровно удержал себя от скоропалительных решений.

Вместо этого сходил в душ, смыл грим и терпеливо переоделся. И лишь затем, несколько припозднившись на общий импровизированный фуршет в фойе, отослал Артема за главным монтировщиком-декоратором.

Тот, нужно заметить, смиренно побежал. В очередной раз продемонстрировав бесхребетность и слабость характера, в том числе перенятую у своего персонажа Рори Карра. Отсутствовал долго. Вероятно, уговаривал. Но привел.

Зурало пришел на пьянку в усыпанной опилками толстовке, помятый и худой, словно вяленая корюшка. И вот тогда-то, поставив обманчиво покорного цыгана перед большей частью коллектива (начальство, к сожалению, в этот вечер не пришло), Николя ему все и высказал. Открыто и доходчиво, почти не срываясь на оскорбления и ругань.

Еще в гримерке отрепетировав обличительную речь, он без запинки возмутился необъяснимой вседозволенностью одноглазого неряхи. Посетовал, что тот сумел поставить себя выше многих актеров, в том числе и прим. Укорил коллег за потакание прихотям цыгана, за его разрешенную надменность, высокомерие и вальяжность, помноженные на весьма сомнительные таланты декоратора и изготовителя. Поразился несовместимости многочисленных обязанностей Зурало Годявировича, пофантазировал о количестве рабочих ставок, получаемых цыганом в бухгалтерии (и это при не самом богатом положении «Чердака»). А в завершение выразил сомнения в наличии у того городской прописки или даже, чего уж там, гражданства…

– Признай, Зурало, – наконец попросил Николя, ощущая невероятные легкость и воодушевление, – что сегодня ты намеренно сделал все так, чтобы сорвать мою роль? Сознайся, легче станет.

Коллеги Берестова молча наблюдали за монологом. Несколько актеров казались ошарашенными, двое-трое неодобрительно мотали головами, а большинство уставились на новенького с откровенным страхом.

Севастьян Григорьевич в чинном молчании выпил пластиковый стаканчик коньяку и теперь отстраненно изучал портреты актеров «Чердака», украшавшие холл. Тамара смотрела на Колю внимательно и цепко, то ли восхищаясь его смелостью, то ли взвешивая последствия. Бледная Людочка дрожащими руками намешивала «отвертку». Артем зажался на угловом пуфе, напоминая ребенка во время родительской ссоры.

– Не скажу, – наконец, выдержав почти идеальную паузу, ответил Зурало и осмотрел притихших зрителей. – Не стану лжи на душу брать. Почти все здесь это знают: не делал.

Раненую щепой ладонь Берестова засвербило тонкой зудящей болью. Кулаки его невольно сжались, он шагнул к цыгану. Артемка тут же вскинулся, взгляд его метался.

– Николай, одумайтесь! – воскликнул парень, сам испугавшись и тона, и громкости. Добавил чуть тише, виноватее: – Пожалуйста, давайте мы все сейчас…

Николя оборвал его властным махом руки и успел заметить, как распахнулись подведенные угольно-черным глаза Тамары. Значит, не остались неоцененными его характер, прямолинейность и отвага! В груди Берестова тут же потеплело еще сильнее, и он даже пожалел, что начал отповедь прежде соточки граммов жгучего, с ними эффект оказался бы многим ярче.

Черногорова наблюдала, от волнения покусывая губу и переводя взгляд то на цыгана, то на бросившего ему вызов храбреца. А тот криво (по-геройски, как считал) улыбнулся.

Вообще-то Берестов с неодобрением относился к производственным романам. Но про товарищеский секс так не считал, а потому в ближайшие пару недель планировал сделать все, чтобы после спектакля Тамара заглянула к нему на чай…

– Ты меня сразу невзлюбил, верно?! – спросил цыгана Николя, при этом продолжая наблюдать за разрумянившейся Черногоровой. – Ну же, Будулай, сознавайся!

Одноглазый дернул бровью, но жесткое оскорбление проглотил. Устало покачал головой, собрался развернуться и уйти, лишь напоследок негромко бросив новичку:

– Ты, Коленька, свою шляпу на меня не примеряй…

И именно эта фраза – одновременно отеческая, панибратская и нравоучительная, да еще и произнесенная столь фамильярным тоном, – стала для Берестова последней каплей.

Он рванулся вперед, замахиваясь длинно и красиво, как преподавали в училище.

– Какой я тебе еще Коленька?!

Звук пощечины вышел оглушительным.

Людмила охнула и уронила стакан с крепким коктейлем среди закусок, обильно запачкав оранжевыми брызгами мешковатую кофту. Тамара вздрогнула, как если бы пощечину дали ей. Артемка пулей миновал фойе, готовый грудью остановить возможную драку. Севастьян Григорьевич неспешно поднялся из кресла и присоединился к молодому коллеге, глядя на Берестова… вовсе без злости. Но неужели с сочувствием? Или жалостью?

Цыган удар стерпел.

Только дернулась на тощей кривой шее несуразная голова, клацнула челюсть, да бельмо налилось странной молочностью. Зурало выпрямился и оскалился золотыми зубами. Задумчиво потер пятипалый след на правой щеке, так что перстень с барельефным чудищем поймал блик люстры. Теперь дитя кибитки смотрело на Николя без фальши и вежливой мишуры – настоящим зверем, которым и являлся; безродным зверем, невесть как допущенным в царство Мельпомены.

– Не сметь фамильярничать! – со злостью процедил Берестов, краешком сознания отдавая себе отчет, что перешагивает опасную грань, но не в силах отступить. – Жалкая шестерка! Букашка… таким, как ты, Зурало, не место в Театре!

Он намеренно выделил тоном последнее слово, и окружающие охнули, словно в холле прозвучала сущая крамола.

– Да чего вы боитесь-то?! – Берестов вздернул подбородок, с непрошеной обидой заметив странную реакцию коллег. – Уйдет ваш дядя Зурик, так «Чердаку» от этого только проще! Денег сэкономите, декоратора нормального найдете! Кризис же! Да их сейчас пучок за копейку на каждом углу, да еще и непьющих!

Но на Николя продолжали смотреть так, словно он произносил монолог из совершенно незнакомой окружающим роли. Причем дурной.

Цыган задумчиво подвигал ушибленной челюстью. Не сводя с Коли колючего волчьего взгляда, пригладил седеющие волосы. По мелкому подрагиванию плеч было заметно, как колотит декоратора, но он умело сдерживал себя, хоть лицо и заливало заревом гнева.

Зурало хотел что-то сказать Николаю, однако тот опередил.

– Эх, вы… – почувствовав, что занавес пора опускать, Берестов махнул раненой рукой.

И, почти не отдавая самоотчета, закончил спонтанное представление цитатой Филипа Карра, с которым успел сродниться:

– От вашего черноумия все же будет толк. Не замечая очевидного, вы погрязли в предрассудках. Вас засосет в их торфяное болото, как динозавров. Но толк будет – вы превратитесь в мыслительную нефть; в яркое горючее для ума нового человека, способного зрить в корень и вычислять истину вещей!

Обреченно фыркнув, Николя поспешно покинул фойе. Ему совсем не хотелось в деталях изучать уродливую тварь с перстня по отпечатку на собственной скуле, да и смущать баталией прелестную Тамару цели не стояло.

Черногорова задумчиво подергала золотую подвеску на высокой груди, Артемка залпом выпил водки, а Зурало посмотрел обидчику вслед и вдруг улыбнулся…



Последняя неделя перед финальным показом «Промерзшей почвы» прошла для Николая Берестова нервно и тревожно. Дурные сны просачивались в голову почти каждую ночь. В них вокруг актера оживали когтистые деревья, норовили схватить и разорвать. Блестели в полумраке золотые цыганские зубы. Кто-то неприметный, похожий на клок утреннего тумана, все пытался поймать его за ладонь, чтобы нагадать беду, а затем вонзал в кожу длинную стальную иглу с загнутым концом.

Хватало неприятностей и днем.

Уже в четверг Николя поругался с помрежем; главный режиссер тоже ходил не особо-то довольный, всем видом давая понять, что о недавней выходке знает. Коллеги шептались за спиной, любые разговоры прекращая, стоило Коле войти в гримерку или туалет.

Севастьян Григорьевич демонстративно перестал здороваться, пренебрежения не выражая только на сцене. Тамара отводила взгляд, и даже Людмила, казалось, потеряла всяческий интерес к новой звезде «Чердака». Беседы пытался поддерживать только неизлечимо-вежливый Артем, но на все пытливые вопросы отвечал уклончиво и туманно.

Разумеется, коллектив против Берестова настроил все тот же ублюдочный цыган. А людишки оказались и рады сутулому услужить. Должно быть, из зависти перед талантом новичка – халтурить и играть вполсилы Коля не умел даже на репетициях. Но тот крепился, не вешал нос и держал фасон, с радостью отмечая в календаре каждый ушедший день.

Кроме скорого финала душу грело еще одно: мистер Килкойн бы точно гордился таким исполнением Филипа Карра. Русский актер знал (а рецензии подтверждали), что всего за месяц сумел привнести в образ свободолюбивого и прямолинейного ирландца что-то свое, уральское, крепкое! Он заставил образ прозвучать совсем по-новому, что за минувшие недели было неоднократно отмечено на театральных форумах – вынужденная замена Мальцева явно пошла на пользу и «Чердаку», и спектаклю…

Жалкого цыгана, с первого дня возревновавшего к приглашенной звезде, Николя обходил стороной. Лишь два или три раза видел того издали в коридорах и карманах, и произошедшая с Зурало физическая метаморфоза лишь подкрепляла презрительную жалость к декоратору.

Тот стал еще худее. Костлявее, словно не ел несколько дней. Правда (но это Коля списывал на обман зрения), Зурало будто бы вытянулся вверх, стал многим выше прежнего, теперь нависая над актерами, словно жутковатый фонарный столб.

Сам цыган новой встречи с Берестовым тоже не искал – встретившись взглядами, принимался бормотать под нос, становясь похожим на умалишенного; дорогу уступал и из актерского буфета при появлении Николя сразу же удалялся.

Его нелепые шепотки про некую Мануш-лоло и царство Красного человека Берестов предпочитал относить к нервическому расстройству на коммунистической почве или последствиям пьянства. И мысленно делал пометки на случай, если в будущем придется давать этому жалкому сотруднику «Чердака» внятную психологическую характеристику…

В остальном Николя тоже не унывал.

Да, с Тамарой не срослось, но плох тот рыбак, что уходит с реки после первого потерянного крючка. Да и с вшивеньким «Чердачком» они скоро расстанутся, причем оба пребывая в недурственном материальном прибытке. А что касалось сглаза, о котором нашептывали тревожные сны, так тут на помощь актеру снова приходил Филип Карр, подаривший новому носителю не только привычку покусывать кулак, но и не верить в чушь.

Накануне финального спектакля Берестов уже всецело ощущал себя старшим Карром – напористым, трижды проклятым ведьмой, но все же не убоявшимся суеверий. Властителем судьбы, готовым хохотать над предрассудками в голос. Даже когда трагически поздно выяснял, что братья ошиблись, а забитая толпой женщина и пальцем не трогала пакистанку…

В день закрывающего представления Николя и думать забыл про своего беспомощного недоброжелателя. Что, нужно заметить, было как нельзя к месту, ибо не отвлекало от приготовлений к ярчайшему выходу Берестова.

Он был спокоен, собран, сосредоточен и помнил каждое слово роли, каждую запятую и интонационную паузу, отмеченную режиссером. Он стал плотью сцены, духом самой «Промерзшей почвы», и ничто не могло сбить его с намеченного пути.

Если цыган подпилил декорацию и она рухнет на Николя – тот увернется и продолжит играть, выжимая из зрителя самые надрывные эмоции…

Если цыган спрятал часть реквизита – Берестов обязательно что-нибудь придумает, выкрутится и обернет отсутствие предмета в свою пользу…

Если, подговоренные цыганом, коллеги не дадут Коле реплику… если светляки украдут у него луч… он вырвет их импровизацией и бережным перемещением по сцене.

На этих подмостках, как и любых прочих, такие, как жалкий цыган со своими почитателями, бессильны против Николая Берестова, его энергетики и силы!

Ритуал, отмены которого новичок «Чердака» так и не добился, конечно же, состоялся в положенное время, ровно перед спектаклем. Презрительно фыркнув, Николя даже не удостоил его участников взглядом и попробовал просочиться вдоль кармана.

Но его оттерли. Без ругани и хамства, но дав понять, что отступнику стоит поискать обходной путь – один актер раскорячился перед Берестовым, затягивая шнурок ботинка; второй метался туда-сюда, якобы перечитывая известный назубок текст; и даже наиболее лояльный белобрысый Артемка повернулся спиной и перекрыл проход, словно не замечая сценического братца и мешая пройти.

– Какая примитивная мстительность… – покривился Берестов, но духом не пал.

Ничего. Это не страшно, подумаешь. Он нырнул в сторону, спешным шагом обогнул сцену по карманам и секунда в секунду занял стартовую позицию на втором плане…

Первый акт пролетел незаметно. Легко, без усилий, на доброй ауре зала и зачарованной тишине. Николя окончательно забыл про Зурало и к антракту грезил лишь свежими фонтанирующими отзывами о своем последнем выходе на сцену «Чердака».

Однако Зурало про своего обличителя не забыл…

Берестов заметил недруга в начале второго акта, когда братья Карр собрались на вылазку в ближайший сосновый лес – в каморке у световиков, в полный рост стоящего возле панорамного окна. За спиной цыгана горел свет, нарушая все возможные инструкции. И с первого взгляда становилось понятно: Зурало Годявирович застыл так, чтобы быть заметным со сцены.

А еще Николя показалось, что тот стал еще выше ростом. Теперь он выглядел настоящим каланчой, и куда только делась беспомощная старческая сутулость? Но разгадать цыганского плана Берестов не успел – в то же мгновение в лицо ему ударила световая пушка. Не по сценарию, предательски слепя, и актер был готов поклясться, что светлячки сделали это специально, подговоренные за бутылку…

Перед глазами вспыхнули яркие круги. Действительность померкла и поплыла, заставила зажмуриться, но Коля мужественно продолжил игру.

– Вот увидишь, мы точно найдем ее следы! – громко пообещал он «брату», бредшему за ним по пятам. – И тогда дрянь уже не сможет отвертеться!

После вспышки Рори в исполнении Артема выглядел темным пятном сбоку.

– Ты натягиваешь желаемое на действительное, – угрюмо ответило пятно. – Но будет ли твоих доказательств достаточно для замысла?

Голос Артема-Рори звучал странно, словно белобрысый миновал первый план и отступил к авансцене, что шло вразрез с самыми безалаберными репетициями.

– Сомнения – спутники жертв! – хохотнул Берестов, стараясь не отвлекаться на мелочи.

Он шагнул в глубь сцены и грузно переступил через разлапистую вязанку валежника, имитирующего бурелом. Оперся на пенопластовый «сосновый» ствол, верхним концом закрепленный к колосникам. Ноги персонажа продолжали нести его вперед; еще ослепленный пушкой, Николя точно знал, что в двух метрах дальше он найдет потерянный рюкзак «ведьмы».

Дыхание зала за его спиной вдруг переменилось. Стало едва ощутимым, словно прилипшая к затылку паутинка. Чуть не зацепившись штаниной за очередную связку веток, Берестов почти чертыхнулся – рюкзака под ногами не было…

Неужели цыган оборзел настолько, что осмелился украсть у реквизиторов одну из самых важных вещей этой сцены? Или сам Коля, ослепленный коварным лучом, умудрился сбиться с пути, и сейчас остальные артисты покатываются над его беспомощностью из-за кулис?

Не на того напали!

– Сомнения – спутники жертв, Рори! – с подкатившим возбуждением повторил он, заполняя неловкую паузу.

И неожиданно услышал, как странно отражается от задника его могучий голос. Выходит, звукачи тоже состоят в заговоре и все-таки отважились испортить ему финальное выступление?!

Перед глазами все еще плясали пятна, отчего сцена под ботинками казалась неровной, изрытой ямками. Под пяткой хрустнуло сломанной веточкой, не иначе как впился в подошву очередной «забытый» саморез…

Пытаясь восстановить зрение, Николя крепко зажмурился. Не оборачиваясь к залу, повертел головой, якобы высматривая следы детоубийцы, и устало оперся на очередной древесный «ствол». Машинально оценив его высочайшее качество – если бы бездельник Зурало все свои декорации творил на таком уровне подобия, то мог бы без преувеличения считаться настоящим мастером…

Берестова так и подмывало обернуться, чтобы зафиксироваться по авансцене и бледным пятнам зрительских лиц. Но он лишь фыркнул, покривился и снова двинулся вперед, забирая по дуге и стараясь шаркать. Рюкзак найдется, просто нужно быть внимательным и не перешагнуть…

В следующую секунду его недобро кольнуло в грудину. По подсчетам Берестова, через пару шагов он должен был уткнуться в задник, завешенный фотообоями с изображением мрачного леса. Но по ощущениям впереди… не было ничего. И рюкзак, проклятый рюкзак, все никак не находился под ногами!

А еще из фланговых карманов вдруг потянуло сквозняком, в котором ощутимо промелькнули ароматы прелой листвы и болотной тины. Неужели Николя так глубоко погрузился в роль, что и сам начал верить происходящему на сцене? В таком случае сегодня вечером критики сойдут с ума от восторга.

Отчаянно моргая, но до сих пор не оборачиваясь к залу, Коля вскинул голову в попытке сориентироваться по колосникам и пожарному занавесу. Он представлял, как символично выглядит со стороны – почти скрытый гребенкой «древесных стволов», словно заблудившийся, губительно оторвавшийся от младшего брата…

В следующую секунду в горле Берестова пересохло, а следующая строчка ирландского текста испарилась из памяти, словно он ни разу не видел пьесы. Колосников – этих шатких незримых мостков над сценой – не было. Вместо них в лицо Николая сверху заглянула темнота, прохладная и злая, будто поздневечернее небо, затянутое сырыми тучами.

Вокруг стремительно стемнело – предатели-световики, подначенные цыганом, решились окончательно утопить спектакль…

Коля вздрогнул, чуть не запнулся на ровном месте, вытянул перед собой руки и (отчасти выпав из образа хладнокровного Филипа Карра) рванулся к заднику. Вдруг прозрев вперед на несколько метров… а затем еще на несколько, как если бы перед взглядом покорно рвался туман.

Задняя часть сцены исчезла. Вокруг Берестова раскинулся холодный осенний лес, глухой, сосновый, с подлеском из настоящего, одурманивающего запахами можжевельника.

Страх схватил за загривок ледяной сороконожкой. Свился на шее, стиснул, поглаживая сотнями липких лапок, застрекотал в ухо. Сердце лихорадочно забилось, ладони похолодели, по бокам покатился обжигающий пот. Глухо вскрикнув, галлюцинирующий Николай шагнул в сторону и обессиленно схватился за дерево. Настоящее дерево, вековую корабельную сосну, а вовсе не декорацию с «чердачной» сцены…

Сколопендра нестерпимого ужаса на шее не давала даже склонить голову, но Коля все же заставил себя обернуться к залу. Челюсть его отвисла, из горла вырвался сиплый писк – сотни зрителей бесследно исчезли, как и весь театр. Исчезла сцена, занавес, софиты и люки, исчезли коллеги за кулисами и младший Карр в исполнении Артема.

Мороз усилился, изо рта повалил пар. Мир вокруг Берестова стал диким сосновым лесом, лишающим сознания своей неподкупной достоверностью. И лишь где-то вдали, в мерно клубящемся тумане, на уровне растворившейся комнатенки светляков, висела в воздухе недобрая золотая улыбка. И Николай точно знал, кому она принадлежит…

Он помотал головой. Через боль в сведенной шее он все тряс и тряс ею, не замечая, что кепка со следами засохшей крови слетела в черную болотную лужу. Он все еще не верил, хотя знакомый гадкий голос в ушах уже нашептывал и нашептывал, открывая правду.

Пробираясь среди искусственных стволов умельца Зурало, Берестов углубился в настоящую чащу. Принадлежащую, если верить шепоту, царству таинственного и могучего Красного человека. И больше актер никогда не вернется на сцену – ни «Чердака», ни какую-либо еще. Он отбыл, сгинул, растворился, лишив себя права ходить среди живых.

Золоченый оскал в тумане померк, напоследок успев сообщить Николаю, что в непролазном болотистом бору хозяйничает вовсе не он – потомственный цыган Зурало Годявирович, скромный рукодел и проводник, – а нечто, носящее зубастое имя Порескоро.

И что оно совсем рядом…

Берестов заметался. Закружил среди сосен попавшей в петлю птицей, рванулся в одну сторону, в другую. И почти сразу заметил в тумане это, тяжеловесно вышагивающее среди поросших кустарником кочек.

Сошедший с перстня Порескоро было темно-бурым, как запекшаяся кровь; крупным и широким, словно носорог, но покрытым перьями. Дымок, вьющийся вокруг пары мертвенно-бледных птичьих лап, скрывал и размазывал очертания когтистой твари. Но Николай все равно рассмотрел бородавчато-индюшачью тушу, из которой хаотично росли собачьи и кошачьи головы – живые, слюняво облизывающиеся. Волочащийся по земле чешуйчатый хвост был тяжелым, одним весом перемалывающим можжевельник и валежник.

Николай запоздало всхлипнул и закричал, надрывно, по-вороньи вышибая из легких отрывистые каркающие звуки. Скакнул назад, споткнулся о корягу и рухнул в глубокую стылую лужу, мгновенно промочив и ботинки, и штаны.

Порескоро обернулось на отчаянный вопль.

Крохотная голова с изогнутым клювом нацелилась на актера. Стали заметны костяные шишки и волдыри, покрывавшие лоб, и неприлично длинный, отчаянно болтающийся сизый зоб. Тварь приоткрыла острый клюв и глухо прострекотала. Ее короткие широкие крылья встрепенулись, рассыпая с терракотовых перьев болезнетворную пыль. Крохотные глазки замерцали алым.

А затем лесной воздух раскололся от пронзительного голодного клекота. Песьи головы на боках и спине чудовища изогнулись к вечернему небу и завыли; кошачьи разразились протяжным мяуканьем, от которого у Берестова носом пошла кровь.

– Но я совсем не хотел его обижать, – пискляво, совершенно непохоже на себя, выдавил Коля. Медленно пополз по усыпанной сосновыми иголками земле, грязной рукой растирая по щекам предательские слезы и кровь. – Честное слово!

Но существо, обитавшее в проклятых владениях царя Мануш-лоло, вряд ли понимало человеческие оправдания. С необычайной для своей массы грациозностью перемахнув через поваленное дерево, оно нависло над добычей, и из распахнутого клюва вырвался новый охотничий клекот.

В последние мгновения жизни Николай Берестов успел подумать, что бойцовский характер и задиристый нрав нужны хорошему драматическому актеру отнюдь не так сильно, как он полагал ранее…

Андрей Фролов. Два хищных взгляда

Теперь Ирэн почти бежала, ее каблучки отбивали по гладкому бетону тревожную чечетку безнадежно опаздывающего. В голове жужжал навязчивый рефрен – в этой жизни абсолютно все не то, чем кажется. Новый молл на окраине города работает отнюдь не круглосуточно; симпатичные охранники на поверку выходят бездушными козлами, наглухо иммунными к флирту; да и сама она, если на то пошло, вовсе не успешный бьюти-блогер и фэшн-чиф Ирэн Джи Гумилева, а усталая разведенка Иришка Григорьевна Вяхирева с кабальным кредитом на шее.

И ей нужно во что бы то ни стало успеть снять наличку…

Охранники торгового центра медленно, но неотвратимо выдавливали последних посетителей. Воплощение глухой массы и безжалостно-недружелюбной системы, они наступали из широких проходов меж бутиками, пастушьими собаками сгоняя людей к выходам и спускам на парковку.

Ирэн чуть не споткнулась и остановилась – в десятке метров впереди и справа, на пути к фуд-корту немолодой мужчина в черно-желтой униформе миновал линию закутка с банкоматами. Тем самым лишая Гумилеву последнего шанса прорваться к волшебным ящикам и снять необходимую сумму. Таких, как этот охранник, бесполезно умолять, они лишь ленивые винтики, зачастую с ржавым прошлым…

Девушка невольно вскрикнула и закусила губу. Немолодая узбечка в синем халате, протиравшая скамью сбоку от Ирэн, испуганно дернулась и с неприязнью окинула взглядом ее дорогое кремовое пальто.

Редкие прохожие косились на поникшую модницу, покорно отступая под давлением цепи молчаливой охраны. Кто-то из них уходил, довольный покупками; кто-то лениво, с неохотой подчиняясь требованиям покинуть теплый торговый центр и подставить шеи кусачему осеннему ветру.

– Зачем пугаешь? – с укоризной осведомилась пожилая узбечка. – Через весь коридор кричишь зачем?

– Банкоматы… – только и пробормотала похолодевшая Ирэн. – Опоздала…

И вдруг спохватилась и повернулась к женщине в синем халате так, словно нашла потерянную в младенчестве сестру:

– Здесь есть еще банкоматы?! На выходе где-нибудь, куда сейчас еще можно пройти?!

Гостья из Средней Азии попятилась и нахмурилась, с трудом вникая в смысл сказанных слов. Охранники приближались, с подчеркнутой вежливостью улыбаясь Гумилевой-Вяхиревой и всем видом намекая на необходимость свалить. Узбечка мысленно переводила, шевеля узкими губами, над которыми чернела полоска усов. Число посетителей молла вокруг Гумилевой стремительно таяло. Ирэн начинала впадать в отчаяние.

– Там, – вдруг кивнула уборщица и для пущей верности махнула тряпкой в сторону дальнего траволатора, уже отключенного. В воздухе рассыпался веер мутных брызг, едва не угодив на лаковые сапожки Ирэн. – Там вироди бы есть, да. Внизу, гиде ремонт, кажица… Да.

– Ах, спасибо! – совершенно искренне воскликнула девушка, вызвав на лице уборщицы очередную гримасу недоверия и беспричинной неприязни.

Ирэн развернулась на каблуках. Прикинула расстояние до спуска, сопоставила со скоростью лениво наступающих черно-желтых; покрутила тонкие часики на левом запястье и решительно устремилась вперед.

И не обратила внимания, что свидетелями ее короткой беседы с узбечкой-техничкой оказались двое молодых людей, с нарочитой неспешностью пятившихся перед ЧОПовцами. Молодых людей в дешевых спортивных толстовках под дешевыми кожаными куртками. В не менее спортивных штанах и кроссовках, со стрижками столь же короткими, сколь и нелепыми.

Мысли парней были прогорклы, движения татуированных на «малолетке» пальцев суетливы. Парочка переглянулась, перебросилась россыпью торопливых междометий. И ускорила шаг.

Ирэн Джи Гумилева, стремящаяся любой ценой опередить «приливную волну» охранников, тревожных незнакомцев не заметила. Отследи она их чуть раньше, заподозри неладное и поменяй решение – все вышло бы иначе. Но Ирэн, увы, совершенно не почувствовала обращенных на нее хищных взглядов…

Торопливый спуск по отключенному травелатору показался девушке весьма странным: мозг вознегодовал, с какой стати вечно-подвижное полотно вдруг застыло? Ноги удивленно несли под уклон, а голова закружилась от диссонанса. Едва не споткнувшись на финише, Ирэн шагнула в сторону и торопливо оглядела площадку минус первого этажа. С ужасом обнаружив, что среди крохотной парикмахерской, магазина для домашних питомцев, аптеки-оптики и окна химчистки места для банкомата не нашлось.

А по травелатору тем временем застучали новые шаги, отчего сердце Гумилевой подскочило к горлу. Торопливо обогнув прямоугольный колодец с эстакадами самодвижущихся лент, Ирэн без сомнений засеменила к спуску на минус второй этаж. И, уже ступив на широкие сегменты черной дорожки, все-таки заметила, что под землю за ней спустились вовсе не возмущенные выходкой охранники…

Двое. Высокие, щуплые, с одинаково неприятными лицами; люди без возраста, зато каждый с гниловато-драматичной историей, которая уже или состоялась, или только готовится произойти. Люди неприметные и опасные в равной степени. Особенно поздним осенним вечером на подземной парковке пустынного торгового центра.

Их взгляды встретились – испуганный, птичкой порхнувший из-под густых ресниц и сразу отведенный; и два жадных, запоздало приглушенных до безразличных, просроченно отстраненных и пустых.

– Слы-ышь, да не мороси ты! – с демонстративной громкостью протянул один из парней, заметив реакцию Ирэн. Парочка тут же якобы потеряла к девушке интерес, принявшись вертеть головами. – Сказала же узкоглазая, где-то тут бабломёт твой. Ща все снимем-уплотим вовремя…

Ноги сами понесли Ирэн вперед и вниз, вестибулярный аппарат словил повторное ощущение нереальности и непрошеного кружения. В сердце кольнул иррациональный страх, а ладони вдруг похолодели, словно за ледышку подержалась. Гумилева приказала себе успокоиться – в конце концов, не в темном переулке встретились. А совпадения Вселенная еще и не таких видала.

И все же тревога не отпускала. Режущая, царапающая…

Преодолев второй траволатор, Ирэн достигла самого нижнего уровня молла и в недоумении огляделась. Чуть не вскрикнув, когда заметила-таки вожделенный банкомат.

Женщина-уборщица не обманула. И про ремонт тоже: на минус втором он все еще шел.

Половина просторного холла была перетянута устаревшим рекламным баннером «СКОРО ОТКРЫТИЕ», он прикрывал штабеля мешков с цементом и прочие строительные припасы. Рядом с залежами штукатурки виднелся выход на темную парковку, сейчас заблокированный цепью с навесным замком.

Поодаль громоздились разобранные строительные леса, пирамиды ведер, пластиковые штендеры «Осторожно, мокрый пол!», безликие коробки и арсенал снегоуборочных лопат и ломов для долбежки льда, приготовленных к скорому снегу. Богатство дворников и уборщиков было заскладировано в углу, отгороженное бело-красными полиэтиленовыми лентами.

Кроме темно-зеленого банкомата у стены притулились стеллаж автоматизированной продажи контактных линз и алый шкаф с газированной водой, стилизованный под «совок». На полу рядом с торговыми автоматами валялась старая ветровка, забытая или выброшенная обслугой центра.

Взволнованный взгляд Ирэн нашел на потолке в углу осиное гнездо камеры видеонаблюдения. Вот только определить, работает ли та, возможности у девушки не было…

За ее спиной на уснувший траволатор зашла парочка молодых людей. Они явно не спешили, продолжая громко обсуждать, что «тот самый бабломёт» стоит поискать еще ниже.

Ирэн услышала грохот собственного сердца. Нерешительно шагнула к банкомату, пытаясь определить, успеет ли снять деньги до того, как на этаж спустятся свидетели таинства. И с нервным смешком подумала, что по законам жанра безлюдный подвал мог предстать перед ней темным, с мерцающими через одну лампами дневного света и потренькивающей в глубине склада цепью.

Но, вопреки нервозным ожиданиям, помещение оказалось хорошо освещено, что в очередной раз напомнило Гумилевой, что чудовищ не существует. Кроме человека, разумеется…

Молодые люди в кожаных куртках сошли с траволатора, молча застыв за ее спиной. Один из них издавал чавкающие звуки, то ли жевал резинку, то ли нервно цыкал. Медленно, будто преодолевая подводное течение, Ирэн двинулась к банкомату. Девушке казалось, что ее лопатки прожигало цепкими взглядами.

«Хватит истерить, – стиснув зубы, мысленно зашипела Гумилева на саму себя. – Подумаешь, гопнички! Да, поздний вечер, но не одной же тебе банкомат мог понадобиться?! Немедленно прекрати нагнетать!»

Стук каблуков по гладкому серому бетону показался ей оглушительным и невыносимо дерзким. Словно висельник, минующий последние метры к эшафоту, Ирэн приблизилась к банкомату. К железяке с деньгами, заманившей ее в подвал в компании людей подозрительных настолько, что ими можно иллюстрировать справочник «Избегайте любых контактов».

На мгновение девушка задумалась, не прижать ли к уху смартфон и сделать вид, что разговаривает с близким человеком, которого можно немедля попросить о помощи. Но эту паническую тактику Ирэн отбросила почти сразу. Не в темном дворе встретились, это первое. Да и со всеми последующими карточками-кодами-чеками-купюрами при мобильнике у лица ей будет не совладать.

Оставалось одно – успокоиться и не быть жертвой.

Однако, уже подступив к банкомату, Гумилева сообразила, что до ломоты в кистях стискивает сумку. Так сильно, что внутри трещит расческа. Расслабив пальцы и постаравшись боковым зрением не выпускать парней из виду, девушка глубоко вздохнула и осмотрела автомат по выдаче денег. Нахмурилась, на миг даже забыв о стоявшей за спиной парочке.

Банкомат был странным. И пусть бы она никогда не слышала о «Сберегательном Накопительном Русском банке», такие однодневки и сегодня как кролики плодятся. Но странными было и расположение кнопок, и меню на экране, и щель для чека, и отделение для выдачи наличных. Впрочем, оно присутствовало, и это главное. Ирэн была просто обязана снять нужную сумму сегодняшней датой, и черт с ними – с процентами за операцию…

Гумилева встала лицом к панели, стараясь прикрыть телом не только клавиши, но и весь дисплей. В мутной зеркальной полоске над глазком видеорегистратора колыхались две тени – парни бесшумно приблизились, словно спешили занять очередь. Сглотнув, Ирэн едва удержалась от того, чтобы повернуться и проверить дистанцию.

Открыла сумочку, мысленно сосчитала до десяти. Успокоилась тем, что даже если потолочная камера не работает, процессор умного денежного сейфа обязательно считает лица подозрительных парнишек.

«Хватит! – снова одернула она себя. – У твоего волнения есть причина. Но это явно не двое оболтусов, которым не хватает на разливняк. Спокойно снимай деньги, не забывай чек и карту, поворачивайся и так же спокойно уходи».

Но волоски на загривке считали совсем иначе и возбужденно приподнялись, будто чужаки уже притирались подсмотреть введенный пин-код. Ирэн вздрогнула и вдруг отступила в сторонку.

– Ребята, давайте сначала вы, – неприятно поразившись слабости собственного голоса, предложила Гумилева и сделала вид, что ищет в сумке кошелек. – Я пропущу…

И подняла глаза, только сейчас внимательно рассмотрев обоих.

Они были разом расслаблены и напряжены. Оба светловолосые, оба обросли едва заметной русой щетиной. Лица худые, если не сказать – изможденные; острые скулы, острые подбородки, огромные кадыки на тонких шеях. Впавшие глаза казались безжизненными и настороженными одновременно. «Как у аллигаторов в той передаче», – вдруг пронеслась в голове Ирэн непрошеная мысль.

– Да не-е, – глядя сквозь девушку, небрежно протянул тот, что стоял справа. И натянуто оскалился, продемонстрировав нездоровые желтые зубы. – Чо мы, быдло какое? Шерше ля фам, дамы вперед, мы обождем.

У Гумилевой пересохло в горле. Она точно знала, какими эпитетами наградила бы такую вежливость в одном из своих выпусков. Привела бы несколько искрометных оксюморонов, окрестив уступку мутных парниш из молла «расхлябанным джентльменством», «семечковым благородством», «подъездной благовоспитанностью» или даже «etiquette accroupie[1]».

Но это дома. В безопасном уюте кухоньки перед вебкой, отгораживающей ее от всего мира. Но здесь, на минус втором этаже пустынной парковки, под тоннами бетона и тишины?! Здесь она могла лишь молча кивнуть.

Парни не угрожали. Не напирали, не делали намеков.

Но от самого их вида сквозило такой опасностью, что самым благоразумным решением было бы ускользнуть вдоль автомата по продаже линз и как можно быстрее подняться к охране…

Вместо этого Ирэн попыталась изобразить благодарность и вымученно улыбнулась. Затем с замиранием сердца снова повернулась к парочке спиной и дрожащими пальцами нащупала в сумке портмоне из желтой кожи.

Несомненно, она о таких слышала. Правда, во всех историях мошенники предпочитали час пик, суматоху и толчею, в которой могли бы оперативно раствориться. Изобретательность их при этом потрясала – в ход шли любые схемы от простого подглядывания вводимого кода до использования умной электроники с ограниченным радиусом действия, чтобы своровать данные карты еще до того, как ту проглотит банкомат.

Впрочем, «благородные» адидасовские незнакомцы не производили на Ирэн впечатления башковитых хакеров. А это означало одно из двух. Или они предпочитали действовать по старинке, грубой силой; либо Гумилева спятила и выдумала весь этот бред про преступников, загнав себя в петлю самогенерирующегося ужаса…

Кошелька Ирэн доставать не стала – кое-как выудила из него нужную банковскую карту, зажала в правой руке, а сумочку набросила на запястье. Пальцы левой стискивали телефон, чью «тревожную кнопку» девушка была готова нажать в любую секунду.

Парни не двигались. Словно примерзли к бетону в шаге за ее спиной, негромко и басовито обсуждая сущую ерунду про «сучий дождь» и «давалку из шестого». Они выжидали. Наблюдали. Ловили удобный момент.

Ирэн вздохнула, уловив в зеркальной полоске отражение собственного лица – бледного и испуганного. Решилась, вставляя карту в узкую прорезь считывателя. Была не была…

В конце концов, физиономии молодых людей уже срисованы на одну из двух местных камер. Да и сумму Гумилева собиралась снимать не такую уж астрономическую…

Тем не менее заветный пин-код она ввела лишь со второй попытки. Дрожащими пальцами, то и дело попадая в лишние кнопки, как можно старательнее прикрывая клавиатуру телефоном в левой руке. Девушка вдруг ощутила, что осень добралась до нее сквозь шарф и плотную шерсть пальто, сковав плечи недружелюбными цепями озноба.

«Лишь бы в кассетах оказалась наличка», – запоздало подумала Ирэн, а затем снова нахмурилась и уставилась в экран.

Внутреннее меню тоже оказалось странным, чуть смазанным. А все надписи будто были сделаны все теми же китайскими производителями этого, далеко не сверхкачественного, железа. Причем российские банкоматы видевшими только в кино. Да еще и сделаны с использованием самых примитивных цифровых переводчиков.

«Выдавать деньги», значилось на одной строке. «Внесение наличное», гласила вторая. «Операция курс передать дополнительно», прочитала Ирэн на третьей.

«Да похер!» – с неожиданной бравадой подумала Гумилева, выбирая нужный пункт. – «Не до жиру…»

Клавиша поддалась с неожиданной легкостью, сразу дав понять, что на стоимости пластика была сэкономлена не одна сотня юаней. Банкомат пискнул, и в этот же момент в воздухе что-то переменилось. Так собаки чувствуют поступь землетрясения, так разносится по дому дым начинающегося пожара – девушка напряглась и обреченно заметила в отражении, как парни обменялись жестами.

Проглотив комок, Ирэн ввела на клавиатуре нужную сумму.

В душе нарастала злость на саму себя. Хотелось скорее покончить с подвальными хлопотами и забыть о спуске на недоремонтированную парковку, как о тревожном сне. Не хватало еще наткнуться на заблокированные двери и объясняться с охраной или полицией. Или вовсе оказаться до утра запертой в торговом центре с опасной «спайсовой» парочкой.

Ведь они, как нашептывал гадкий внутренний голосок, могли оказаться не только мошенниками или грабителями, но и насильниками. И долетят ли вопли Ирэн с минус второго этажа на поверхность – вопрос отдельный. Сетевые сообщества уже полгода не могли оправиться от жуткой истории про студентку, над которой шайка выродков надругалась прямо в вечерней электричке, едва ли не прилюдно…

Внутри банкомата загудело и приятно зашуршало. Но как-то необычно, странно. Чужеродно. Словно не отсчитывались зубцами-валиками благодатно-оранжевые бумажки с Хабаровском, а наружу пыталась выбраться застрявшая кошка.

Над щелью чековой прорези вспыхнул красный диод. Скрипнул принтер, но бумажный язычок чека так и не показался. Где-то в недрах тумбы с характерным звуком щелкнула карточка, но наружу тоже не выскочила. А вот задвижка на широком оконце выдачи наличных с лязгом поднялась, и на Ирэн снизу вверх кокетливо выглянула пачка купюр. Засевших непривычно глубоко, только краешки торчали.

Гумилева почувствовала, что криминальная парочка подалась вперед. Сейчас им ничего не стоило запросто отшвырнуть ее, повалить на пол, схватить деньги и убежать раньше, чем клуша поднимет тревогу.

Конечно, они помнили про камеры наблюдения. Но каких только отморозков не носит земля, и на что только не пойдет наркоман ради наскрёба на новую дозу…

«Вот уж хер-то там! – злобно промелькнуло в сознании девушки. – Без драки не сдамся!»

Сдвинувшись так, чтобы прикрыть окно выдачи полами пальто, Ирэн подступила к банкомату вплотную.

Молодые люди, от которых теперь буквально веяло азартом поживы, приблизились еще сильнее. Теперь девушка отчетливо слышала их запахи – пронзительный потный, грошово-парфюмный, табачный и неуловимо кислый, нездоровый. Гиены дышали в затылок, гадко ухмылялись, и сделай так, Боженька, чтобы ни одному из них не вздумалось пускать в дело перочинный нож или телескопическую дубинку!

Гумилева переложила телефон в правую руку. Щепотью сложила пальцы левой и поспешно ухватилась за пачку денег, жадно потянув на себя. Хотела как можно быстрее схватить, скомкать и спрятать в сумку, которую бы прижала к груди и не отдала даже под страхом удара… но стопка пятитысячных не поддалась.

– Твою мать… – невольно пробормотала девушка, проклиная заевший «бабломёт».

Вцепилась сильнее, до серебряного колечка на среднем пальце погрузившись в горизонтальное оконце, и тут…

Ее пронзило острейшей болью, как если бы в каждую фалангу каждого пальца левой руки безжалостно вонзили десяток тонких стальных игл. Сначала Ирэн даже не осознала случившегося. Но уже через миг дернулась всем телом и в полный голос закричала от ужаса и пронизывающего липкого жара.

Сумка слетела с правого запястья, упав под ноги. Телефон-предатель выскользнул из потной хватки, грациозно кувыркнулся над головами и рыбкой нырнул на бетон, где с хлопком раскололся на сотни пластиковых осколков.

Едва перехватив воздуха распахнутым ртом, Ирэн завопила вновь. От боли, от страха, от неожиданности и такого подлого поворота событий.

Правый из пареньков, еще секунду назад самоуверенно-разболтанный, подскочил и тоже вскрикнул. Возглас получился тонким, надломившимся в самом пике, совершенно не вяжущимся с образом романтика с большой дороги.

– Ты чо, шкура, ****утая во весь рост?! – испуганно рявкнул он и отшатнулся от банкомата.

Но Гумилева не услышала. На какое-то время она вообще перестала воспринимать действительность, а все ее мироздание сконцентрировалось в левой кисти, намертво зажатой в оконце банкомата. Экран с дурацкими надписями рябил, будто старый кинескопный телевизор.

Заскулив и выматерившись так, что в другой ситуации пацанчики бы уважительно покивали, Ирэн попробовала потянуть руку. Но лишь всхлипнула и еще сильнее прикусила губу – пальцы застряли, словно их пристрочили промышленной швейной машиной.

– Какого ваще **я?! – снова выпалил все тот же парень, перепуганный криком.

Тот самый, что утверждал, что они вовсе не быдло и обязаны пропустить даму. Теперь он был снежно-бледен, а кадык его метался вверх-вниз, будто нацелился выскочить через рот. Слова сникший удалец выплевывал так, будто начинал захлебываться на глубине:

– В ****у такой цирк! Я сваливаю… да… ну… нах…

И вдруг, не дожидаясь одобрения напарника, сиганул к траволатору. Выругался, едва не запнувшись на сходе, и припустил по замершей черной ленте, уже через пару секунд скрывшись из виду.

Ирэн окатило новой волной боли. И страха.