– Очень, очень восприимчивый был ребенок, – продолжала его мать как ни в чем не бывало. – Но, конечно, ему это пошло на пользу – такой широкий круг идей и мнений с самого детства. Несомненно, это огромное преимущество. Большинству детей катастрофически не хватает впечатлений. Мозг как всякая другая мышца, если работает – развивается. А без работы атрофируется.

Дэниэл все слышал.

– Небольшое уточнение, – сказал он добродушно, отложив меню, – мозг не мышца, он чуточку сложнее устроен. Я, пожалуй, буду говядину. – Он поискал глазами официанта, нашел: – А перечный соус очень острый? То есть чего в нем больше, перцу или сливок?

– Пожалуй, сливок, – замялся официант, – не знаю.

– Рискну. И еще, пожалуйста, печеную картошку. И морковь.

– И особенно за границей, Кэтрин. Особенно когда мы жили в Англии. И когда жили в Риме! Дэниэлу было шесть лет. Шесть, да? Или семь. В общем, приехали мы в Рим, а через месяц он уже по-итальянски болтал лучше меня.

Я удивилась:

– Не знала, что ты по-итальянски говоришь, Дэниэл.

– А я и не говорю, – поправил Дэниэл. – Официант ждет, надо заказ сделать. Кто что будет?

– Но и его мать по-итальянски не говорит, – вмешался его отец.

– Мне курицу. – Мать Дэниэла улыбнулась официанту, и тот оробел. – Без картошки. Салат – только смотрите, чтоб свежий. Без заправки. И минеральную воду – без лимона, безо льда.

Официант кивнул и яростно застрочил в блокноте. Я невольно пыталась представить мать Дэниэла на Вороньем озере. И не могла. Пробовала вообразить, как она покупает картошку или туалетную бумагу в лавке Маклинов, и ничего не получалось. Пыталась представить, как знакомлю ее с миссис Станович, и оказалось, что не могу мысленно их совместить. Даже образ мисс Каррингтон испуганно ускользал, если я рисовала с нею рядом мать Дэниэла.

На секунду мне подумалось – с облегчением, до того все было бы просто и убедительно, – не потому ли я боюсь приглашать Дэниэла домой, что мы с ним из разных миров и пропасть между ними слишком уж велика? Может быть, в этом и дело? Но эту мысль я с ходу отмела. Мать Дэниэла я представить на Вороньем озере не могла, а самого Дэниэла – запросто. Выглядел бы он там чужаком, он ведь горожанин до мозга костей, но приняли бы его спокойно. Мягче и терпимей Дэниэла я никого не знаю.

Все взгляды устремились на меня.

– Ох, – спохватилась я, – простите. Я буду курицу. И печеную картошку, и салат.

– Бифштекс, – сказал отец Дэниэла. – С кровью. И жареную картошку. Салата не надо. Никто не против красного вина? – Он покрутил головой в поисках несогласных. – Хорошо. Бутылку бордо.

Мать Дэниэла сказала:

– Согласись, Дэниэл, ранние детские впечатления чрезвычайно важны для умственного развития человека. Именно поэтому так велика роль родителей. Наша взрослая жизнь закладывается в первые годы. «Все мы родом из детства» и так далее.

Дэниэл задумчиво кивнул. Хоть бы раз он посмотрел в мою сторону, незаметно дал понять, что вечер не удался и мы уедем под любым предлогом, но на меня он так и не взглянул.

Его отец что-то мне говорил – наклонился ко мне доверительно и цедил уголком рта, чтобы жена его не услышала:

– Никогда не понимал смысла этой фразы, черт ее разберет, «Все мы родом из детства». А вы, случайно, не знаете?

– По-моему, это значит, какие мы в детстве, такие и во взрослой жизни. Примерно так.

– А-а. Значит, Эйнштейн был Эйнштейном с колыбели. – Он умолк, прищурился, будто мысленно рисуя картину. – А Дэниэл всегда был Дэниэлом и никем бы иным не стал, и неважно, таскала ли его мама на банкеты в подгузниках?

– Думаю, многое в нас заложено изначально. Но и жизненные обстоятельства, на мой взгляд, кое-что значат.

Он кивнул:

– Другими словами, смысл прямо противоположен тому, который подразумевает достопочтенный доктор. Этого я и ждал, просто приятно, когда твою догадку подтвердит знающий человек.

– Не уверена… – проронила я.

Мать Дэниэла подалась мне навстречу:

– Не обращайте на него внимания, Кэтрин. Соглашусь, на ребенка влияют не только родители. Учителя, к примеру, могут сыграть очень важную роль. Взять хотя бы вас. Это во многом ваша заслуга, что вы, так рано осиротев, столь многого достигли, но наверняка вам встретился на пути хотя бы один талантливый учитель?

Передо мной встало лицо Мэтта, вспомнились бесчисленные часы, что мы провели вместе.

– Да, – ответила я. – Так и было.

Мать Дэниэла изящной рукой откинула назад волосы – отточенный, торжествующий жест.

– И, догадываюсь, случилось это довольно рано – правда ведь? Это была учительница начальных классов?

Дэниэл снова уткнулся в меню. Мне было бы спокойнее, если бы на его лице я прочла скуку, пресыщенность или недовольство, но нет, ничего подобного. Он выглядел… отстраненным. Будто бы отделился от нас, обособился. Я с трудом собралась с мыслями.

– Это, вообще-то, была не она, а он. Но вы правы, он меня учил до восьми лет. Впрочем, с учителями мне всегда везло.

– Нечасто удается мужчине найти подход к маленькому ребенку. Сплошь и рядом мужчины не умеют обращаться с детьми. Отец Дэниэла – живой пример. Хьюго Дэниэла совершенно не замечал, пока тот не стал профессором. Приходит как-то письмо из университета на имя профессора Д. А. Крейна – Дэниэл тогда переезжал, и вся его почта приходила на наш адрес, – а Хьюго и говорит, на полном серьезе: «Профессор Д. А. Крейн – это что за птица такая? Мы в университете, черт возьми, уже двадцать лет работаем, давно пора им выучить наши имена!» Я ему растолковала, что у него есть сын и его так зовут, – он от радости чуть не запрыгал, предложил его на ужин позвать. Спасибо, молодой человек, на вид очень аппетитно – все, кроме картошки. Я же заказывала без картошки. Нет, не волнуйтесь, мой муж съест. Ну конечно, нет правил без исключений. К примеру, Дэниэл нам рассказывал, что вас с сестрой растил старший брат, – ведь так? По-моему, просто удивительно. Низкий поклон вашей матери. Это полностью подтверждает мою мысль. Она и вправду удивительный человек, раз воспитала такого сына.

Отец Дэниэла захлопал глазами. И сказал:

– Самое запутанное рассуждение, что я слышал за последний год, впору приз вручать! Или даже не за год, а за всю мою жизнь. Ты хоть что-нибудь понял, Дэниэл?

Дэниэл скользнул по нему рассеянным взглядом.

– Что? Ох, прости, папа, нет. Я прослушал. Думал о своем.

– Вот и молодчина, – одобрил его отец. – Выпей-ка винца.

* * *

На обратном пути я уверяла себя, что все страхи мои на пустом месте. Дэниэл чуть повеселел, когда мы встали из-за стола, будто засиделся и ему надо было встряхнуться. Простившись с его родителями, мы поспешили сквозь ледяную морось к машине. По дороге домой обсуждали сегодняшний вечер, говорили о родителях Дэниэла, о том, как они пугают людей до чертиков, официант тому пример, – удивительное дело, Дэниэл до сих пор этого не замечал. Я заикнулась про его необычное детство, а он, как всегда, криво усмехнулся: да как посмотреть. Ответ был вполне в его духе, и я успокоилась. И продолжала: не всем так везет, немногие успевают в детстве повидать мир, он согласился и добавил: хорошо было бы где-нибудь обжиться, друзей завести, но приходится выбирать, или то, или другое. Я ответила: зато ты встречался с интересными людьми, и он хмуро кивнул.

– Но разве это плохо? – спросила я.

– Ничего плохого, просто маленькому ребенку не нужны интересные люди. Я бы все эти интересные знакомства с радостью променял на родительское внимание. Спросишь, почему я часами стоял и слушал гостей? Потому что хотел с мамой поговорить, а она мне: «Подожди минутку». Но не подумай, что детство у меня было несчастливое. Вполне счастливое, хоть и одинокое.

Мы переглянулись, и он улыбнулся.

– Вижу, хватило с тебя на сегодня моих родителей. С меня уж точно.

Я возразила: нет, что ты, было очень интересно. Дэниэл чуть заметно кивнул, словно решил, что я так отвечаю из вежливости. Было что-то такое в его жесте, да и в голосе… трудно описать… пожалуй, самое подходящее слово – вялость. Пустота. Как будто наш разговор ничего для него не значит – будто ему все равно.

Это было до того не похоже на Дэниэла, что я убедилась окончательно: приглашение он видел. А заодно сделала для себя два открытия. Во-первых, он очень уязвлен, что я его не пригласила, сильнее даже, чем я опасалась. Решил, что я не вижу с ним будущего. На самом-то деле он ошибается, но печально, что он так подумал. Во-вторых, мы с ним очутились на перепутье и, стоит взять неверный курс, разойдемся, как корабли в тумане. Я не верила всерьез, что до такого дойдет. Надеялась, что, вопреки его словам, все у нас будет как раньше.

Дэниэл свернул на разбитый асфальт перед парковкой возле моего дома, остановил машину у подъезда, выключил мотор. Пока мы сидели молча, я пыталась смириться с мыслью, что надо выбирать сейчас, дальше тянуть некуда, а выбора на самом деле у меня и нет. За этот год Дэниэл незаметно стал для меня всем.

Я сказала:

– Ты знаешь, что в апреле конференция в Монреале?

– По загрязнению окружающей среды?

– Не смогу я поехать, планы изменились. У племянника день рождения, восемнадцать лет, нельзя пропустить семейное торжество. Я только вчера узнала.

– А-а, – отозвался Дэниэл. – Понял. Ну, можно попросить материалы, если что-то заинтересует.

Сквозь щели в салон просачивался холод, тонкими коварными струйками. Дэниэл включил двигатель и печку, прогрел машину.

Я продолжала:

– Мне сказали: если хочешь, приезжай не одна. Я собиралась тебя позвать, но потом подумала: все выходные будут одни воспоминания. Ты там, наверное, со скуки умрешь.

Дэниэл смотрел в окно, стекло затуманивалось на глазах.

– Я был бы счастлив.

– Что, правда? – переспросила я, прекрасно зная, что он был бы счастлив.

Дэниэл повернулся, посмотрел на меня, все еще сжимая руль. На лице его читалось облегчение, хоть он и старался не показать виду.

– Да, – сказал он, – правда. С радостью поеду.

Я не понимала, что со мной творится, в душе клубилась гремучая смесь чувств – облегчение, отчаяние, растерянность. Я и рада бы рассказать ему правду – сбросить с души груз, объяснить, почему не хотела его звать. Но как объяснить то, чего сама не понимаешь?

14

В тот тяжелый год зима, пожалуй, выдалась для Мэтта одной из худших. Не самой худшей, та была впереди, а одной из худших. Мне Мэтт всегда казался намного старше Люка – он яснее видел трудности, точнее оценивал, насколько те преодолимы. Характер у него в целом был легкий, но он не умел забывать о невзгодах, ждать, что все пройдет само собой. Если перед ним вставала задача, Мэтт бился над ней, пока не найдет решение. В учебе ему это помогало, но то, с чем столкнулись мы в ту зиму, было ему не по силам. И все отравляло чувство вины из-за того, что Люк упустил свой шанс, а он, Мэтт, продолжает учиться. И скоро он будет далеко от нас с нашими бедами – тем тяжелее груз вины.

К примеру, когда Люк потерял работу, Мэтт это перенес намного тяжелее самого Люка. Нет, Люку тоже было не все равно, но с того самого дня, когда он решил остаться дома и заботиться о нас, он непоколебимо верил, что все будет хорошо. Несомненно, самые глубоко верующие из наших соседей с ним бы согласились – вспомните строки из Евангелия про полевые лилии, – но, думаю, эта его непрошибаемая уверенность выводила Мэтта из себя и все чаще служила поводом для ссор.

– Все устаканится, – услыхала я слова Люка однажды вечером в конце ноября.

Был уже поздний час. Я проснулась среди ночи, захотела в туалет, зашлепала босиком по коридору, а потом долго стояла на ледяном линолеуме, прислушиваясь к разговору, и пальцы на ногах поджимались от холода. Снаружи шелестела снежная крупа, заметая окошко уборной, будто пронзая ночное небо тысячами крохотных дырочек.

– Что-нибудь да подвернется, – сказал Люк.

– Например? – спросил Мэтт.

– Не знаю, но все уладится.

– Откуда ты знаешь?

Люк молчал – наверное, пожал плечами.

– Валяй, Люк. Откуда ты знаешь? С чего ты взял, что все устроится? Откуда такая уверенность?

– Просто так.

– Господи боже ты мой! – воскликнул Мэтт. – Господи боже мой!

Обычно он не поминал имя Божие всуе.

* * *

Близилось Рождество – пора семейных радостей, худшее время для тех, кто недавно потерял близких; в эти дни все раздоры обостряются как никогда.

– Что мы подарим детям Митчелов? – спросил Мэтт.

Мы сидели на кухне. Мэтт чистил свечи зажигания в бесплодной надежде, что машина на этот раз все же заведется. Зима выдалась суровая, одна из самых морозных за всю историю, и первой жертвой пала машина. Если бы все-таки случилось чудо и в городе нашлась для Люка работа с подходящим графиком, без машины ему было бы не обойтись.

Люк чистил к ужину морковь. На кухонной стойке высилась гора очистков. Часть безвольно свисали с краю, а Бо играла с пятью-шестью, что очутились на полу.

Люк растерянно глянул на Мэтта:

– Что?

– Детям Митчелов, – повторил Мэтт. – Их двое. Митчелы точно приготовят подарки для Бо и Кейт, а может, и для нас с тобой, значит, надо и нам что-то их детям подарить.

Преподобный Митчел с женой пригласили нас в гости на Рождество. Никому идти не хотелось, да разве тут отвертишься? На второй день Рождества нас позвали к себе Тэдворты, и туда мы тоже шли из-под палки. Могу представить, как сердобольные женщины в церкви пылко обсуждали, кому нас пригласить, не в силах ни представить, как это мы останемся одни, ни понять, что так нам было бы лучше.

Люк отложил морковку, повернулся к Мэтту, внимательно посмотрел на него:

– Они ждут подарков?

– Нет, не ждут, но с пустыми руками идти некрасиво.

Люк продолжал не спеша чистить морковь. Он умудрился смахнуть на пол еще груду очистков, и Бо украшала ими голову, словно лентами.

– Сколько их детям лет? – спросил наконец Люк. – Мальчики или девочки?

– Как, не помнишь? – изумился Мэтт. – Ты же их знаешь всю жизнь!

– Всех детей без разбору я не запоминаю.

– Девочки. А лет им… около десяти. – Мэтт метнул на меня взгляд. – Знаешь, сколько им лет, Кейт?

– Их там три, – сказала я с тревогой.

– То есть как – три?

– Как, не помнишь? – передразнил Люк. – Ты же их знаешь всю жизнь!

– Что, правда три, Кейт? Я-то думал, их две.

– Младшая недавно родилась.

– Ах да, про малышку-то я и забыл, – отозвался Мэтт.

– Ну да, – кивнул Люк. – Малышка не в счет.

– Марте десять, а Дженни семь, – поспешно сказала я.

Еще горка морковных очистков сползла на пол. Бо причмокнула и жадно сгребла их.

Мэтт вскинулся:

– Ради бога, чисти подальше от края, а то все на пол летит!

– Потом соберу, – успокоил его Люк.

– Будешь чистить подальше от края – не придется потом собирать.

Люк глянул на него через плечо:

– А какая разница?

– Большая. Большая разница, потому что не станешь ты их потом собирать, ты же забудешь, станешь по ним топтаться, разнесешь по всему дому, а в доме мусора и так хватает! Вот почему у нас дома свинарник!

Люк отложил морковку и нож, огляделся. И, помолчав, сказал:

– Раз тебя это так донимает, сам хоть раз убери.

– Скажешь тоже, – вполголоса ответил Мэтт. Он подался вперед, упершись руками в колени. – Чья бы корова мычала. Да я всю жизнь, черт подери, за тобой убираю. Всю мою разнесчастную жизнь. А раз, по-твоему… – Он не договорил. Посмотрел на меня, на Бо, встал и вышел вон.

* * *

Воскресенье, 27 декабря
Дорогая тетя Энни!
Большое вам спасибо за свитер. Мне он очень нравитса. И Бо, и Люку с Мэттом, всем свитера очень понравилися. Они вам сами напишут. Бо знает что на свитере у нее барашек, он ей нравитса а мне нравитса на моем утенок. Спасибо за книжки они очень хорошие, и носки тоже. И шапки. На Рождество мы ходили в гости к преподобному Митчелу, я сидела рядом с Дженни, нас угащали большой индейкой но я сьела совсем чуть чуть. А вчера ходили к Тэдвортам, там тоже была индейка. Миссис Митчел мне подарила набор расщесок и книгу а Бо куклу а Дженни мне подарила ручку. Миссис Тэдворт мне подарила куклу. Мэтт мне подарил книгу про насекомых а Люк про всяких лягушек. Миссис Станович подарила нам с Бо похожие платья и они нам как-раз. Миссис Тэдворт нам дала ветчину с гвоздикой, очень вкусную, а миссис Станович рождесвенский пирог и миссис Пай тоже, и доктор Кристоферсон с миссис Кристоферсон приходили, принесли малюсеньких таких апельсинчиков, очень вкусных…


И еще полстраницы в том же духе. Повезло нам с соседями, добрее не сыскать.

* * *

К концу января вокруг дома гладкими волнистыми сугробами лежал снег. По ночам дом потрескивал от мороза. Когда замерзало озеро, несколько раз штормило, дули ветры с севера, и волны взломали ледяную корку у берега, поставив льдины на дыбы. Неделю они торчали, острые, словно акульи зубы, сверкая как стекло. Потом опять заштормило, ударил мороз, волны бились о льдины, и брызги замерзали на лету и падали, усеивая лед, заметая торчащие льдины слоем мелкого бисера. А потом озеро замерзло, и по ночам было тихо, лишь завывал ветер.

Мэтт и Люк прорыли в снегу туннель от крыльца до подъездной дорожки, а оттуда – до большой дороги и каждое утро по очереди расчищали его лопатой. До самой дороги чистить не было нужды, машина-то не заводилась. Стены туннеля местами были такой высоты, что я не могла за них заглянуть. Бо была в восторге, но выпускали ее туда редко, Люк боялся, как бы она не замерзла.

По утрам я шла в школу, укутанная в сто одежек, и еле ноги передвигала; трусы и майка, кальсоны, брюки, а сверху юбка, фланелевая блузка, свитер, комбинезон и куртка; рот и нос завязаны шарфом, шапка надвинута на глаза; две пары варежек, три пары носков и зимние ботинки, что до меня носил Мэтт, а до него – Люк. Я боялась, что если упаду, то уже не встану. Так и буду валяться, пока не превращусь в ледышку.

Бывало, дойду я с утра до большой дороги, а там Мэтт – ждет школьный автобус, притопывает ногами, хлопает руками в варежках, чтобы не замерзнуть. Автобус то ли сломался, то ли застрял в сугробе, то ли ползет боковой дорогой следом за снегоуборочной машиной – не угадаешь. В такие дни Мэтт обычно ждал меня и шел со мной пешком, надеясь по пути поймать автобус.

– Это ты? – Наклонившись, он заглядывал мне в лицо, в щель между шарфом и шапкой.

– Угу, – мычала я сквозь шарф.

– А вдруг не ты?

– Да я это, я.

Шарф успевал отсыреть изнутри от моего дыхания. Пахло от него мокрой шерстью и морозным воздухом, прожигавшим до самого нутра.

– Что ж, придется на слово поверить. Составить тебе компанию?

– Да.

– Тогда пошли. Ты пальцами двигаешь?

Я поднимала повыше руку в варежке, шевелила пальцами, Мэтт одобрительно кивал, и мы пускались в путь, а под ногами поскрипывал снег.

Мэтт по-прежнему шутил, дразнил меня, но как-то через силу. Никакой подработки чудесным образом не появилось, на ферме Паев в такой мороз тоже делать было нечего, и два месяца оба, и Мэтт, и Люк, сидели без работы.

* * *

Воскресенье, 11 февраля
Дорогая тетя Энни!
Как вы поживаете? Надеюсь вы здоровы. У Бо корь. Доктор Кристоферсон говорит что она поправитса но она вся в сыпи и очень очень капризная. Ребята в школе тоже болеют корью но я уже переболела. Нам расказывали про Генри Гудзона и северозападный проход. Команда его предала[3]. А еще мы проходим дроби. Если у тебя есть 1/2 яблока и еще 1/2, значит у тебя одно целое яблоко, а если у тебя 4/2 яблока значит у тебя два яблока, а если 3/2, значит у тебя одно яблоко и еще половина. Рози Пай плакала в школе.
С любовью,
Кейт

* * *

Не мы одни тяжело пережили зиму. Старая мисс Вернон в феврале чуть не умерла от простуды, которая перешла в пневмонию. У старшего сына миссис Станович сгорел дом, пришлось ему с женой перебираться обратно к родителям. Джим Сумак ловил в проруби рыбу и отморозил ноги, едва не лишился пальцев. Доктор Кристоферсон пять раз застревал в снегу по дороге на вызовы, и на пятый раз женщине с двойней некому было принять роды, потому что муж ее, когда побежал за помощью к соседям, на крыльце поскользнулся и сломал ногу.

А еще Паи. Мэтт чуял, что у них творится неладное. Не знаю точно, почему Рози в школе вечно ходила перепуганная, но, скорее всего, поэтому.

* * *

– Надо что-то делать, – сказал Мэтт.

Был вечер. Меня уже отправили спать, но я никак не могла отыскать пижаму и пошла к Люку спросить, где она. Постояла за дверью в столовую, прислушалась, не ссорятся ли они.

– А что тут сделать? – спросил Люк.

– Рассказать кому-нибудь. Преподобному Митчелу или кому-то еще.

– А что рассказывать? Что мы знаем на самом деле?

– Мы знаем, что у них чем дальше, тем хуже.

– Точно?

– Я вчера встретил Мэри. По дороге из школы. Вижу, она идет, и выскочил из автобуса.

– Да?

– Да.

– Говорила она что-нибудь?

– Да нет, ничего особенного не говорила. Но что-то неладно.

Они помолчали. Люк сказал:

– Отчасти он сам нарывается.

– Лори?

– Ага. Огрызается в ответ.

– Ну а ты бы не огрызался?

– Если б мне за это влетало, то нет. Надо ему стать похитрей, притихнуть.

И снова молчание. Мэтт сказал сухо:

– Значит, по-твоему, он его бьет.

Люк задумался.

– Может быть.

– Тоже так думаю. Да не просто бьет – он прихрамывает иногда. Вот я и считаю, что нельзя сидеть сложа руки.

– Ну а что делать? – спросил Люк.

– Рассказать преподобному Митчелу.

– И какой от этого толк? Что он может сделать?

– Поговорить со стариком Паем, например, – предположил Мэтт. – Что-нибудь да придумал бы, не знаю.

– Так только хуже.

– Если он поймет, что это всем известно, может быть, это его остановит.

– А вдруг он решит, что миссис Пай или Мэри проболтались? – спросил Люк. – И примется за них?

– То есть, по-твоему, надо сидеть сложа руки? Просто ждать? Знать обо всем и ничего не делать?

– Ничего мы на самом деле не знаем.

Глухой удар по столу – это Мэтт сердито захлопнул учебник.

– Так вот твоя жизненная философия, Люк. Сомневаешься – не делай ничего.

Зря они тогда не рассказали преподобному Митчелу, но легко рассуждать задним числом. В их защиту могу сказать лишь, что мои братья заняты были своими заботами и груз несли немалый: корь у Бо и моя ранимость, три месяца без работы и сгущавшиеся меж ними тучи, словно надвигалась гроза, пока еще неслышная, но неизбежная, – назревала, близилась день ото дня.

15

Март. Сугробы еще лежат, такие же белые, ровные. С виду как в феврале, ничего не изменилось. Но ступишь на снег и сразу же чувствуешь разницу. На снегу тонкая корочка, шагнешь – и провалишься. Свежий снег ложится сверху, словно пух, полежит день-другой и тоже покроется корочкой. А под ним старый снег, тяжелый, плотный, как сало.

Кажется, с марта Люк начал приучать Бо к горшку. Для всех нас это было настоящее испытание – Бо есть Бо как-никак, – и я все помню до сих пор. Помню, как мы с Мэттом занимались в кухне за столом и тут зашла Бо, в шести свитерах, но без штанов, а в руках горшок – пустой. И сама мрачнее тучи. Следом Люк, тоже хмурый. Он что-то говорил – мол, разве ты хочешь всю жизнь в подгузниках щеголять, и как тебе не противно ходить весь день мокрой и вонять, как выгребная яма? – но Бо не слушала. Прошествовала в угол кухни, затолкала горшок в помойное ведро и вышла вон.

Помню, как Люк сполз по стенке, уселся на пол, обняв колени и уткнувшись в них головой, и простонал: «Достали меня ее какашки!» И помню, как Бо оглянулась уже с порога, постояла в нерешительности, потом вернулась, погладила Люка по голове и сказала: «Не плачь, Люк». А горшок из ведра так и не достала, ее сочувствие Люку имело свои пределы.

И помню, как Мэтт воскликнул: «Люк, она заговорила предложениями! Она сказала: “Не плачь, Люк!”» И оба рассмеялись.

* * *

Впрочем, я могу и ошибаться. Возможно, это было не в марте – в тот месяц нам было не до смеха. Думаю, к тому времени мы дошли до точки, где – как все дороги ведут в Рим – каждый наш разговор вел к спору, неизменно на одну и ту же тему.

Однажды – наверное, в воскресенье, когда у всех нас после обеда выдался свободный часок, – Люк предложил мне поучить Бо каким-нибудь несложным детским стишкам. Более мирного занятия не придумаешь. Люк беспокоился, что Бо вырастет, не зная стихов, и уговаривал меня что-нибудь ей рассказать. Бо к тому времени уже выздоровела, стала, как прежде, шумной и гоняла по кухне кастрюли.

– Расскажи ей парочку, Кейт, – упрашивал Люк. – Самые известные.

– А какие самые известные?

– Не знаю. Расскажи ей свои любимые.

Мне ничего не вспоминалось.

– Я все забыла, – призналась я.

– Хикори-дикори-док, – подсказал Мэтт. Он писал письмо тете Энни, сидя за кухонным столом.

Я неуверенно начала:

– Бо, скажи: Хикори-дикори-док.

Бо отвлеклась от кастрюль, покосилась на меня недоверчиво.

– Она решила, что ты сбрендила, – сказал Мэтт, продолжая писать.

Я попробовала еще раз:

– Бо, скажи: Хикори-дикори-док.

– Ики-дики-док, – буркнула Бо. И огляделась в поисках нужной кастрюли.

– Хорошо, – обрадовалась я. – Молодец, Бо. А теперь скажи: Мышь на будильник скок.

– Вот эта! – сказала Бо. И, схватив самую большую кастрюлю, принялась складывать в нее другие по размеру. Это она уже освоила, почти не ошибалась.

– Она не слушает, – вставил Мэтт сквозь звон кастрюль. – Думает, ты свихнулась.

– Давай, Бо, – продолжала я. – Мышь на будильник скок.

– Дура, – сказала Бо и, оторвавшись на миг от кастрюль, погрозила мне пальцем.

– Стишок и правда дурацкий, – заметил Люк. – Попробуй какой-нибудь другой. Расскажи хоть один целиком.

Подумав, я запела песенку:

У Полли была куколка больна, больна.Позвонила Полли доктору тогда, тогда.Доктор приехал, тут как тут,Постучал громко в двери, тук-тук-тук.

Бо прищурилась, посмотрела на меня с любопытством.

– Клюнула! – сказал громким шепотом Мэтт. – Она у тебя на крючке, смотри не упусти!

– Тук-тук-тук, – повторила Бо для пробы. – Ля-ля-ля.

– Молодец, Бо! Отлично! Слушай еще раз.

– Тут как тут, – повторяла Бо, внимательно следя за моими губами и приплясывая в такт.

– Молодчина, Бо! Здорово!

– Тут как тут! – распевала Бо. – Тук-тук-тук!

– Здорово!

– Кстати, о докторах, пришел уже счет от доктора Кристоферсона? – спросил Мэтт.

Люк не понял:

– Что?

– Он ведь лечил Бо от кори. Пришел уже счет?

Люк пожал плечами:

– Кажется, нет. – А сам смотрел на Бо.

– Тук-тук-тук! – разошлась не на шутку Бо. – Ля-ля-ля!

– Сколько он с нас возьмет, как думаешь? – спросил Мэтт.

– Откуда я знаю?

– Ну примерно. Приходил он раза четыре-пять. Выйдет недешево.

– Вот придет счет, тогда и будем за голову хвататься, ладно? Спой-ка еще разок, Кейт. Помедленней, по строчке. Она все на лету схватывает.

Но я следила за Мэттом – он встал из-за стола, подошел к окну. Уже стемнело, наверняка он ничего не видел, кроме своего отражения, но все равно стоял и смотрел.

Молчание нарушил Люк:

– Любишь ты себя грызть, да? Без этого тебе жизни нет. Ни дня не можешь, ни минуты – все переживаешь да пережевываешь. Махнул бы на все рукой хоть раз… Вот и портишь, черт подери, все, что бы мы ни делали.

Мэтт тихо сказал:

– Надо что-то придумать, Люк. Очень уж быстро мы папины деньги проедаем…

– Да говорю же, что-нибудь да подвернется!

– Да-да, – отозвался Мэтт, – конечно.

Наверное, для него это стало последней каплей, с той минуты он не мог больше жить по-старому. Глупость, если вдуматься, – поразмысли он как следует, понял бы, что доктору Кристоферсону и в голову бы не пришло выставлять нам счет.

* * *

В марте я три недели не писала тете Энни, и вот почему. В те дни между Люком и Мэттом все накалилось до предела, и Одиннадцатая заповедь основательно пошатнулась, а наш семейный мирок едва не разбился вдребезги.

Мэтт огорошил нас новостью за ужином. Так уж было заведено у нас в семье: хочешь сказать что-нибудь из ряда вон – выкладывай за столом, желательно, когда все жуют.

– У меня для вас для всех новость, – начал Мэтт, накладывая себе в тарелку рагу от миссис Станович. – Я бросил школу.

У Люка, между прочим, и в самом деле был полон рот. Он перестал жевать и уставился через стол на Мэтта. Сидели мы теперь по-другому: Люк – на мамином месте, поближе к плите, Мэтт – на папином, а мы с Бо по-прежнему рядом.

– Я сегодня говорил с мистером Стоуном, – продолжал Мэтт. – Сказал, что ухожу по финансовым соображениям. Устроился на работу в универмаг, на полный день. С девяти до пяти, с понедельника по субботу. Ясное дело, добираться будет сложно, пока машина не на ходу, но я все уже продумал. Буду ездить школьным автобусом, а если по вечерам не буду успевать, мне разрешили ночевать в магазине на складе. Там мне во всем идут навстречу. Мистер Уильямс, хозяин, – он, оказывается, был с папой знаком, – по-моему, хороший человек.

Люк так и таращился на него с полным ртом мяса. Мэтт спокойно посмотрел ему в глаза и принялся за еду. Люк проглотил кусок, так и не прожевав. Горло у него раздулось, как у змеи, когда та глотает лягушку. Он сглотнул еще дважды, прижав к груди подбородок, чтобы протолкнуть кусок, и спросил:

– О чем ты говоришь?

– О работе, – ответил Мэтт. – Я нашел работу. Буду деньги зарабатывать.

Люк сказал:

– Что ты мелешь?

Мэтт посмотрел на нас с Бо, поднял брови.

– Дамы, кое-кто сегодня туго соображает. Еще разок объяснить? – Он и не думал насмехаться над Люком, а пытался обратить все в шутку, сгладить серьезность. Он продолжал: – Работа, Люк. Знаешь, что такое работа? Деньги зарабатывать, на всякие разные вещи.

– То есть ты бросил школу?

– Да, бросил. Понимаешь? «Бросил» – значит «оставил». В школу я больше не хожу. Я больше не учусь.

Люк отодвинулся подальше от стола. Шутку он, видимо, не оценил. Он возмутился:

– Что за ерунда? У тебя экзамены через два месяца.

– Экзамены я, может, и буду сдавать, аттестат получу. Мистер Стоун сказал, можно. Подумаешь, два месяца пропущу – я уже столько готовился, точно сдам.

– Сдать – это еще мало, тебе надо стипендию заработать. Сам понимаешь! Как ты будешь в университете учиться без стипендии?

– А я не пойду в университет.

У Люка глаза на лоб полезли.

Письмо это, как курьез, передал мне Е.О. уже после своей поездки. Если о предыдущих и последующих событиях, происшедших с ним во время путешествия, я имела представление из корреспонденций, которые он присылал мне аккуратно, то история, случившаяся с ним непосредственно вслед за получением сей слезницы, стала мне известна уже post factum из его рассказа. Разумеется, я спросила его, а какие права имела крестьянка Марья из Красногорья обеспокоивать своими просьбами чужого барина? Тем более что он никакого отношения к ее селу не имеет, за исключением старого дружества к бывшему хозяину. Мой возлюбленный ответствовал не моргнув глазом, что оттого Марья ему написала, что его, Е.О., личное внимание к народным чаяниям и нуждам широко стало известно не только в его собственном селении, но и среди соседских людей. Я не могла ревновать к дворовой, однако осведомилась, хороша ли собою Марья? Он с легкой улыбкой ответствовал, что о том следовало спросить бы у покойного Ленского, который при жизни оказывал девушке знаки внимания. Теперь же дворовая обратилась к нему, памятуя о долгом дружестве, царившем между несчастным В.Л. и Е.О. Взялся же с ней встретиться Онегин из природного человеколюбия, но, главное, потому что в письме ее прозвучала тема, которой сам он чрезвычайно интересовался. («Батюшку моего Евфстафия убьет, как убил он Господина нашего Ленскаго. И ружжо у него имеица».)

О том, что происходило непосредственно после получения письма, я расскажу со слов Е.О. Записываю я его рассказ немедля после того, как он уехал от меня.

«На следующий день, – начал Е.О., – с утра, я верхом отправился в Красногорье. Меня живо интересовал Егорка-скот, а также его угрозы убить красногорского управителя Евстафия, как убил он, дескать, господина Ленского. Заботило меня также и его «ружжо». Странным было, что девушка, говоря о смерти бедного Владимира, имеет в виду, что его застрелил некто другой, нежели я. Почему вдруг здесь – среди крепостных! – распространился слух, что смерть прежнего барина произошла в результате чьего-то выстрела из ружья (а не моего из пистолета)? Что стоит за этим: обычная безответственная болтовня, на которую столь горазды народные низы, или нечто большее? Реальность, быть может?

Марью я застал вместе с другими бабами из ее семьи на огороде, где она, кажется, полола. Увидев меня, она заалела своими ланитами – но и заважничала перед товарками[13]. Я начал ее расспрашивать. В первый момент девушка не могла мне сообщить ничего связного[14]. Потом освоилась и разговорилась. Из ее рассказа я узнал, что новый барин Иван Аврамов, дядюшка бедного Ленского, унаследовавший имение после его гибели, оказался человеком по отношению к приобретенным своим вассалам крайне строгим. От Евстафия, батюшки Марьи, управляющего, он беспрестанно требует денег, да в таких количествах, какие прежнему барину даже не снились.

– Ты представь, дорогой мой барин! – говорила она. – При хозяине нашем Володимире Ленском платили мы всем миром оброку по двадцати рублев с ревизской души. Не скажу, что легко было, а терпимо. Теперь пришел господин новый. В первый свой год установил он нам оброк до тридцати. Мы закряхтели, да справились. На следующий год он нам до сорока пяти повысил. Совсем невыносимо стало! Долго мы деньги миром собирали, стонали, слезьми и потом кровавым исходили. Задержали, чего греха таить, ему отсылку барышей. Да как начал барин новый ругать письменно отца моего, старосту. Грозил ему, несчастному, и каторгой, и плетьми. Он и по сейчас стращает: «Приеду, засеку тебя до смерти, как собаку. И в каторгу отдам». А теперь новая напасть. Хочет он с нас получить уж по шестьдесят пять рублей оброка с души! Это ж немыслимо, барин! Никто такой подати не выдержит. И жители наши красногорские, – Марья понизила голос, – новым оброком страсть недовольны и угрожают даже поместье сжечь! А барин ведь новый далеко, аж в Санкт-Петербурге! Потому мир на батюшку моего бедного, Евстафия, напускается. А еще имеются среди крепостных также ничтожные людишки – такие, как упомянутый Егорка Скотинин, что грозятся отца убить – как убил он, дескать, прошлого барина.

– Да почему ж Егорка говорит, что это он Ленского убил? Да из ружья? И откуда у него ружье?

Прямых ответов на мои вопросы я не услышал.

– Болтает он, барин! Болтает, а с чего болтает, да и ружье у него откуда – не знаю.

Далее из уст Марьи последовала характеристика указанной личности, из которой следовало, что Егорка человек ничтожный, глупый, поведения нетрезвого и буйного, и когда напьется хлебного вина, мелет обыкновенно невесть что.

Поняв, что больше толку от девушки не добьюсь, высказал я пожелание поговорить и с упомянутым Егором, и с отцом Марьи – старостой Евстафием. Оказалось, что оба на сенокосе, и тогда бабы дали мне девчонку – проводить.

Босоногая девчонка понеслась по пыльной дороге, едва не опережая мой галоп, и вскоре мы с нею оказались на месте.

Выстроившись полукольцом, мужики косили. Девочка указала мне на Егора. Он оказался мужиком лет двадцати пяти, с лицом глупым, но хитрым.

Я приступил к нему, когда мы отошли в сторонку. Для доверительности беседы я даже слез с коня.

– Ты, Егор, говорил, что это ты прежнего барина застрелил? Отчего?

– Почему я? Вы его и убили.

– А ты болтал, что ты.

– А кто вам на меня наговорил? Машка, что ль?