«Уйти от сценария, где мы на самом деле над собою смеемся…»
«…к тому, чтобы люди смеялись над нами, — говорит Айда. — Не с нами. Просто: заплати мне чего-нибудь и можешь ржать надо мной».
«Ага».
«А потом, — говорит она так, как будто разглядывает в телескоп самое жуткое будущее, — мы будем продавать ароматизированное мясо с нашим брендом. От исполнителя хита „Angels“…»
* * *
Есть довольно распространенная теория популярной психологии: знаменитости навсегда застывают в том возрасте, в котором получили первый успех.
Пару дней спустя Роб вспоминает эту теорию, чтобы высказать свою финальную мысль про всю ту суматоху с Бреттом Андерсоном.
«Вот еще что мне тот пост напомнил — то, насколько я юн в свои почти сорок, — говорит Роб. — Ну, в общем. Я думал, что если Бретт Андерсон мне не ответит, то значит он взрослее меня. Но потом я подумал: что ж, все нормально, я застыл в том возрасте, в котором добился успеха, а это было лет в шестнадцать-семнадцать у меня. И он в том возрасте застынет, когда это с ним произойдет».
* * *
Позже, в Лос-Анджелесе, когда Роб вспоминает этот период, он в тех своих эмоциях винит по большей части подавители аппетита. «От них становишься довольно злым, — рассуждает он, — и мне легко скатиться в мысли о мести».
В конце года он посетит церемонию Q Awards, где встретит Бретта Андерсона.
«Я очень прошу меня извинить, — скажет ему Роб. — Была плохая неделя».
* * *
Некоторые последние дописки для свингового альбома проходят в Лондоне. Никто не понимает, споет ли на самом деле Эмма Уотсон дуэтом с Робом или нет, и в конце концов они решают забыть о ней. Но нет и ясного понимания, кто вместо нее присоединится к Робу на версии «Dream A Little Dream», песне, которую они отобрали.
Однажды вечером, несколько недель спустя после того, как Гай вернулся в Лондон, он встретил в Groucho Club Лили Аллен. Она довольно пьяна. Гай сидит за фортепиано, что с ним иногда случается, а она ему говорит: «Выдай лучшее!» До него доходит, что она приняла его за пианиста клуба Groucho. (По иронии судьбы в 1985 году, когда клуб только открылся, он действительно тут поработал пианистом какое-то время. Однажды, когда он играл некую сборную солянку из диснеевских песенок, в клуб вошел Дэвид Боуи. «Я сижу и такой „хай-хоу, хай-хоу“ или что-то другое совершенно отстойное».)
В конце концов той ночью Гай предложил Лили Аллен спеть «Dream A Little Dream». Она удивилась: откуда он-де знает, что это ее любимая песня? «Хотя она была довольно никакая, — говорит он, — спела она эту песню действительно очень хорошо». К тому моменту она уже поняла, кто он такой, и он интересуется, не спела бы она это на альбоме, над которым он работает. Она отвечает утвердительно, но разумно просит предложить ей это еще раз — когда она протрезвеет.
Трезвой она соглашается назначить дату.
* * *
Первое: на студии Abbey Road заказан день — чтобы Роб спел «Swings Both Ways» с Руфусом Уэйнрайтом и оркестром из 80 музыкантов. После того как Тедди постригли в первый раз в ее жизни, Роб входит в студию. Они с Руфусом обмениваются новостями. Руфус показывает свое кольцо — фамильное, со львом с топором.
«Ну, я ж родился в пабе под названием „Красный Лев“, и вот такой лев у него и был на фасаде, — говорит Роб. — А на самом деле этот красный лев означал для неграмотных: здесь гостиница». Он умолкает на мгновение, потом добавляет: «Знаешь, у меня масса такого. Если нужен неинтересный факт — это ко мне, пожалуйста, в любое время. У меня их навалом».
Они дальше обмениваются историями. Руфус говорит о пересечениях своих предков с миром «Великого Гэтсби» (он вчера вечером посмотрел новую экранизацию).
«Ну, а как тебе такое, — говорит Роб. — Мои прапрабабушка и прапрадедушка жили в Бостоне. Он — выпивоха и ревнивец страшный. А она пошла петь в клубе с парнями черными. Он пришел домой, узнал об этом и в приступе ярости и ревности долбанул ее по голове топором так, что у нее череп раскрылся. Он, решив, что убил ее, бросился в реку Гудзон и погиб. А она не умерла, стала присматривать за моей мамой. С половиной лица». Руфус, понятно, выглядит совершенно озадаченным и в ужасе, говорит, «пойду-ка заброшу яблочко себе в глотку».
Через миг Руфус упоминает Крисси Хайнд, в связи с чем Роб рассказывает лучшую свою историю про Крисси Хайнд. «Мне было тогда двадцать лет, а мы были на вечеринке. Три часа ночи, канун Нового года, а она говорит мне: „Хочешь вернуться и закончить ту песню, которую я писала? Безо всякой только постели“. Я ответил: я вернусь, но невысокого я мнения о названии песни».
Роб и Руфус пробегают по песне и решают, кто будет какие строчки петь. Об этом не договаривались, но все решается быстро, пока они не начинают спорить о строчке «просто следуй за мной и этим гигантским клоуном».
«Это твоя строчка, — настаивает Роб. — Потому что ты обращаешься к реальной тупице». Но тут у него вдруг предложение, как улучшить. «Или, чтоб выбросить, просто следуй за мной, ты, гигантский клоун».
Все хохочут. Строчка — в песне.
Заходит Хелена Бонжм-Картер. Слушает запись.
«Горжусь вами, — говорит она. — Это фантастика». Она спрашивает, а кто автор.
«Мы ее вместе написали», — отвечает Руфус.
«Да что ты говоришь! — она очень удивлена. — Вот это просто чудо. Я-то думала, что это какая-то старая-знаменитая».
Роб и Хелена Бонэм-Картер сравнивают свои версии баек о местах и людях, которые им обоим известны. Это такие истории, в которых Роб в определенный момент говорит: «Я схватил Боно и Джорджа Майкла и потащил их в тот туалет, где пропел им а капелла три песни, из головы, с моего первого альбома. Сидите, сидеть, говорю, и надеюсь состариться перед смертью! (Припев песни „Old Before I Die“. — Прим. пер.) Уж не знаю, что они и как. Испугались? Я, кажется, напевая им, стоял в ванне…»
Входит некая женщина с маленькой, лет трех, девочкой. Женщина объясняет Робу, что когда последний раз его видела, ходила беременной. «Вот результат».
Роб наклоняется к дочери, поприветствовать: «Привет, Результат».
Песня доделана, Руфус собирается уезжать.
«Спасибо тебе, мой парень из шоу-бизнеса», — говорит Роб.
* * *
Примерно дней десять спустя прибывает Лили Аллен — уже в другой лондонской студии.
«Приятно видеть тебя трезвой, — говорит Гай. — Но и пьяной тебя было приятно видеть».
«Я эту песню всегда обожала, — говорит она. — В смысле, может быть, я не очень хорошо ее пою».
«Да уж, вот просто уверен, что споешь ты дерьмово и звучать все будет как говно полное», — говорит Роб.
Они сравнивают татуировки друг у друга. Выясняется, что у обоих есть картинка Кита Харринга, у обоих за ухом — инициалы бабушки.
«Господи, как же мы похожи», — говорит она.
Они пишут дубль. Сразу выясняется, что она знает песню гораздо лучше, чем Роб.
«Прости», — говорит она, поправив его.
«Не проси извинения, когда права, — говорит он. — Не проси прощения за мою лень».
И только сейчас он все-таки упоминает, что ночью видел ее во сне, действительно. «Ты там кому-то что-то объясняла ну настолько красноречиво, — говорит он. — А я думаю: черт, вот ведь красноречие какое».
«Ну, это уж совсем неправда, — говорит она. — Нет у меня этой…»
«Красноречивости?» — предполагает Роб.
«Вся моя исчезла», — говорит она.
«И мое красноречие ушло — с наркотиками, — говорит он. — У меня много и не было для начала. Господи, и так небогатый вокабуляр был, так до хера еще и исчезло, сука. Там как швейцарский сыр теперь. Во сне, помнится, подумал: вот потому-то я и не наставник в „X Factor“, потому что не справлюсь просто».
И тут он принимается ей рассказывать сон, в котором видел Сида Литтла.
«Из дуэта Литтл и Лардж», проясняет он. (Британский комедийный дуэт 60-х, название составлено из двух псевдонимов, дословно переводится как «Маленький и Большой». — Прим. пер.)
«Не знаю ни того, ни другого», — говорит она.
* * *
Роб разрывается на части, делая сто дел одновременно — он пишет подпевки для новой песни «Motherfucker», которая очевидно не для свингового альбома, когда врывается Олли Мерс. Роб говорит, что ему только надо доделать «Motherfucker», и, по мере того, как он работает, Олли бэком подпевает оооо-оооо.
«Вот это хорошо, — решает Роб. — Это я вставлю».
Роб напевает эту партию. Три года спустя партия Олли появился на альбоме.
«Хочу, блин, в авторы за это!» — говорит Олли.
Роб спрашивает, а сколько лет Олли. Недавно 29 исполнилось, отвечает тот. «Мне больше нравится, когда у меня нечетный возраст, чем когда четный», — объясняет он.
Роб, похоже, не находит в этом ничего странного. «Для меня это как в пуле, — говорит он. — Я предпочитаю полосатые шары цельным».
Олли добавляет, что не сильно ждет тридцатилетия.
«Но дело-то все в том, — говорит Роб, — что после тридцати все дерьмо круче».
«Да ну?»
«Ну да. Но у тебя ж и в двадцать все было круто, верно?»
«Да, мои двадцать с чем-то — хорошие, но, думаю, не настолько клевые, как у тебя».
«Ох, да профессионально у меня все было просто сказочно, как прям из фильма двадцатых, — говорит Роб. — Но то профессионально. А в личном плане — ужас. Я себя чувствовал кошмарно каждый день и весь день напролет».
Они разговаривают о предстоящем туре, летом, на европейских стадионах, в котором Олли будет поддерживать Роба. Роб сообщает ему, что посмотрел концерт Олли на YouTube — выглядит там все прекрасно. «К тому же ты поешь „Should I Stay Or Should I Go“, и я ее пел. Я посмотрел как-то свою запись в YouTube, а там в комментах кто-то написал: „Иди“». (Имеется в виду песня группы The Clash «Should I Stay Or Should I Go» — «Остаться мне или идти». — Прим. пер.)
Олли здесь для того, чтобы спеть с Робом «I Wanna Be Like You» из фильма «Книга джунглей».
«История, — говорит Олли, — я на своем первом прослушивании в „X Factor“ ее пел».
Олли очень похож на Роба во многом, что может быть совсем не заметно. А он — это такая привычная смесь самоуничижения с уверенностью. В определенный момент он заявляет, что у него есть идея. «Ну, идея, конечно, нелепая совершенно, но я должен ее высказать». Роб велит ему перестать приносить извинения. А идея заключается в том, чтобы добавить новую часть поверх инструментального брейка. Они пробуют то, что он поет — отступи налево, отступи направо — что вскоре превращается в качнись влево, качнись вправо. Это будет на альбоме.
Они много-много раз перепевают песню.
После очередного энного дубля Олли спрашивает: «Ну как?».
«Хорошо», — говорит Гай таким тоном, который даже не пытается скрыть, что Гай все еще ожидает чего-то получше.
Роб смеется — ну какое ж унижение.
«Да нет, — объясняет он Олли, — у него такое лицо все время. На меня с таким выражением полтора десятка лет смотрят, даже когда я все идеально сделал. Не волнуйся. Он же не знает, как его лицо выглядит. А внутри он мягкий и любящий».
* * *
Свинговый альбом почти закончен. После последней сессии записи вокала Роб и Гай переслушивают «No One Likes A Fat Pop Star».
«Немножко напоминает Ноэля, да?» — спрашивает Гай.
«Эдмондса?» — спрашивает Роб.
«Кауарда», — терпеливо отвечает Гай.
(Ноэль Эдмондс — британский телеведущий, Ноэль Кауард — британский драматург и автор песен, многие из которых стали эстрадной классикой. — Прим. пер.)
Глава 5
Сентябрь 2016 года
«Кажется, — начинает Роб, — Ганди сказал…»
Один из самых сильных моментов интервью Роба осенью и зимой 2016 года, и почему на них так интересно присутствовать, — это наблюдать за реакцией журналистов, когда Роб взывает к Ганди. У некоторых тут же озадаченный вид. Другие смущаются. Третьи как будто напуганы слегка или во что-то вляпались. Одна австралийская женщина настолько ясно дала понять, что подозревает Роба в сумасшествии, что он даже прервал свое объяснение, чтобы уверить: «Не волнуйтесь, вы только не волнуйтесь, мы сейчас вернемся к пабам и всему такому прочему».
Говоря о Ганди, Роб объясняет, почему он бунтует против скучных и безопасных интервью.
«Кажется, Ганди сказал: „Если хочешь изменить мир — изменись сам“. А я уже не смотрю ток-шоу — интервью стали такими скучными, люди все такие прям сладкие и правильные, идут строго по сценарию и никак себя не выражают. Мне скучно смотреть на людей, которые дают интервью такие голливудские, глянцевые — и все держатся какого-то сообщения, и все — не дай бог что вырвется. За большинство персонажей ты сам можешь сочинить ответы на вопросы. Иногда хочется заорать: да скажи ж ты, сука, правду! Или: да будь же интересным! Или: да развлеки ж нас, наконец! Наверное, они умны, не раскрывают всех себя публике. А я полагаю, что моя детская реакция на такое — желание все это разломать. Добро пожаловать на шоу тяжелого развлечения. Хотите сладкое интервью, хотите смотреть сладкое интервью — это вы где угодно найдете. Я-то сам изо всех сил стараюсь не быть сладким. Я бы хотел вот каких перемен: увидеть, как говорят о неврозах своих, противоречиях, потому что это на рынке отсутствует вообще, гораздо более интересно, когда в персонаже есть надлом, когда человек рассказывает о своих слабостях и уязвимых местах. А у меня в любом случае выбора нет — я просто таким сделан, чтобы со всеми всем делиться, даже больше чем надо. У меня фильтр сломан. Хорошо это или плохо, но я почти все время буду отвечать на вопрос себе во вред».
Конечно, он прекрасно понимает, до какой степени это абсурдно — цитатой из Ганди оправдывать свое желание — приведем конкретный пример — «говорить о членах, дрочении и ботоксе». Но в то же время, сколь ни подловато было его намерение, логика железная. И не важно, что Ганди никогда не произносил эту знаменитую фразу, которую ему неизменно приписывают, потому что та фраза, что действительно им была сказана — а именно «Если мы сможем изменить себя, тенденции в мире тоже изменятся» — прекрасно соответствует тому, что говорит Роб. В мире Роба есть определенные тенденции, и он делает свое маленькое дело.
«Никто не представляется опасным, — развивает он мысль, — все такие политичные и говорят по написанному. Мне вот нравится, чтоб певец был одиноким, странным, а мы становимся вроде богов олимпийских. Поп-звезды с Олимпа. И это тоже круто, и здорово на них смотреть, но мне бы хотелось, чтоб кумиры были с неким изъяном, дисфункциональны в чем-то. Потому что все в чем-то дисфункциональны, но большинство предпочитает это прятать за корпоративным поведением».
Он, конечно, понимает, что это все может его же по башке ударить. Именно поэтому большинство артистов выбирает другой путь.
«Чувствую ли я, что могу что-то сказать? — спрашивает он. — Нет. Но говорил, говорю и буду говорить».
У него есть еще способ описать, что он делает и зачем.
«Я просто говорю себе, что хочу выходить и веселить, — объясняет он. — У меня скромные таланты и невысокий интеллект, но в драке в баре ты, чтоб защитить себя, хватаешься за любой предмет. Вот я когда иду на телек, то там для меня как будто борьба или драка в баре — хватают что угодно, чтоб отбиться…»
Сейчас самый ближний к нему предмет, его любимое оружие, — веселить, рассказывая истории, открывая правду, делясь такими мыслями и поступками, что иной отшатнется в ужасе.
«Мне нравятся эти моменты, в которые меня далеко заносит, — признается он. — Кто-то решит, что это как взять топор, чтоб расколоть орешек…»
Его губы трогает улыбка, которая растягивается в ухмылку.
«…но так хоть люди будут знать, что у меня есть, блин, топор».
* * *
Май 2016 года
Телепроект, из-за которого здесь Ант и Каспер — он будет развиваться целый год, но в результате выйдет не в этом конкретном формате — требует от Роба и Айды делиться памятными, а подчас и памятно позорными эпизодами прошлого. Ожесточенной борьбы не получится. Сперва они весело болтают о Дональде Трампе, который, как недавно выяснилось, иногда под псевдонимом выступает в роли своего пресс-атташе, но в определенный момент забывает, что должен говорить о себе в третьем лице. Это напоминает Робу Даррена Дея и тот телефонный звонок, что он и объясняет. Затем Ант рассказывает историю, в которой упоминается футболист Пол Гэскоин.
«Я провел четыре или пять дней с Газза (прозвище Гэскоина. — Прим. пер.)», — говорит Роб.
«В рехабе?» — спрашивает Ант.
«Нет, нет, нет» — уверяет он.
«В прехабе», — уточняет Айда. Она в курсе.
«В прехабе», — кивает Роб.
* * *
Ант спрашивает Роба и Айду, ходят ли они здесь куда-нибудь, и они рассказывают ему о своем катастрофическом посещении одного известного в этих местах ресторана индийской кухни The Palm («Пальма»). Этот ресторан порекомендовал один из друзей, но Роб сопротивлялся: «Меня там в покое не оставят».
«Да клянусь тебе, — клялся друг, — никому и не интересно будет, что ты за хрен с горы. Всем плевать».
Роб сказал, что пойти согласен, но готов поспорить, что все будет так, как он сказал. (Он оказался прав.)
«Ну вот мы пришли туда, — рассказывает Айда, — и буквально через восемь минут подходит к нам владелец ресторана, и — „Здравствуйте, Робби Уильямс, как я рад вас видеть, такая честь, сюда, сюда, фото…“»
Фото эти быстро попали в местную прессу.
И у истории все-таки сюрреалистический финал. После появления фотографий в печати на форуме сайта Робби Уильямса начались высказываться сомнения, а настоящий ли Робби Уильямс сидел в этом индийском ресторане? Долго спорили. Одни — что Роб. Другие — что его двойник, который в тех местах проживает, — его называют Тони из Чиппенхэма. Спор разрешился только тогда, когда к дискуссии присоединился один из тех, о ком спорили.
«В форум пришел Тони из Чиппенхэма, — говорит Роб, — и такой: „Нет! Я совершенно категорически заявляю, что это был не я“».
Важная сноска: ради своего металлоискательского хобби Роб ходил на соответствующий профильный форум с вопросами и за советом. И ник, который он выбрал для того форума, это как раз «Тони из Чиппенхэма».
Просто имейте в виду, в следующий раз, когда будет рассказываться эта история, что именно Айда заставила ее рассказать:
«А эту ты рассказывал, да ведь?» — спрашивает Айда.
«Которую?» — уточняет Роб.
«Про горничную», — отвечает Айда.
И он рассказывает.
«Я для репетиций арендовал замок в сельской местности. И вот я там сплю на верхнем этаже. Просыпаюсь и еще глаза не открыл, но чувствую, что в комнате кто-то есть. Кто-то тут уборку делает. Открываю глаза — а там значит карга старая беззубая, по-другому не скажешь, в возрасте — причем от тридцати до шестидесяти, так и не поймешь, с плеером, в наушниках, один из наушников перевязан. Кассету слушает. И на меня смотрит. А я на нее. Она смотрит на пол, видит мои трусы Calvin Klein, и такая… — Роб изображает сильный западный акцент, — „трусы Каалвин Клайнн?“ Я такой, ну да, и чо? Она: писечка».
Роб изображает, как в ответ пожал плечами. «И она такая: ну чо, утренняя слава у тебя? Я: ну да, хм. Она: ну так я тебе подрочу. Я думаю: ну а что, парень я молодой, творческий, с фантазией, закрою глаза просто да и все. Ну и она мне подрочила, верно?»
«Я прям не могу поверить, что ты ей прям разрешил тебе подрочить», — встревает Айда, хотя, конечно, она знает, к чему история идет. Она делает вид, что ей это все дело, понятно, противно и отвратительно, но веселится она сильнее, чем можно было бы ожидать.
«Ну, в общем, она мне вздрочнула и ушла, — продолжает Роб. — И я такой: вау, вот это странная ситуация была. Вечером я общаюсь с домоуправительницей и говорю: вот, понимаете ли, ваша уборщица… а дело просто в том, что у нее была метелка из перьев пыль смахивать — ваша, говорю, уборщица одна, она такая странноватая. „Уборщица?“ Ну да, та леди, которая пришла в мою комнату. „А у нас по средам уборку не делают“, говорит домоуправительница».
«Господи боже мой», — говорит Каспер.
«Это была поклонница!» — хохочет Айда.
«Да, просто кто-то из поселка, она взяла метелку, пролезла в мою комнату, вздрочнула мне и ушла, — говорит он. — Слушайте, если б вы увидели ее, вы б судили. Вы бы судили. А я себя сужу».
«Плохо было б, если б ты себя судил», — глубокомысленно заявляет Айда.
«Так вот… — продолжает Роб свой рассказ, — три года спустя я взял нового гитариста, а он как раз из этих мест. И я ему рассказал. А он такой: „Да это ж Морин из паба! Она всем эту историю рассказывает, только ей никто не верит!“»
«Если тогда ей было шестьдесят, то теперь уже под девяносто, зай. Вот представь себе: в углу комнаты дама под девяносто… — при этой мысли Айда чуть не бьется в истерике, — рассказывает, как тебе вздрочнула».
«Ага, храни ее господь», — говорит Роб.
* * *
«О, уже половина одиннадцатого», — сообщает Роб.
«Мы уже типа часа три как спать должны», — говорит Айда.
«Для нас это три ночи», — говорит Роб. Но они не прекращают беседовать.
«А рассказывала ли я вам, — спрашивает Айда, — что у нас с Робом постоянная такая фигня происходит: как только мы включаем телевизор, на экране обязательно кто-то, с кем Роб спал? Ну то есть в прямом смысле — каждый раз. Причем неважно, что за программа — реалити-шоу, комедия, драма, реклама „Depends“… ну обязательно какая-нибудь женщина, каждый раз. Даже в повторах „Star Trek“».
В другой день они идут на тренировку в Gymboree, и там Роб ныряет в мячики — прячется. «Я вот с той мамочкой спал, — объясняет он Айде. — Забыл, как ее зовут».
* * *
Роб упоминает другой раз в Chateau Marmont — удивительно, сколько замечательных событий в его жизни произошло в месте, к которому у него смешанные чувства — он пошел в ванную, а какой-то парень просунул ногу под дверь его кабинки и постучал.
«Вот это очень смешно, по-моему», — сказал он.
Роб не знает определенных сексуальных кодов. Но он тут же распознает эту глуповато-смехотворную игру.
«И я тоже постучал. И он вошел ко мне в кабинку со стоящим членом».
Робу удалось отвлечь мужчину, обратив ситуацию в шутку.
«Сейчас уже не так, — рассказывает он Анту и Касперу, — но вот раньше в топе поиска гугла было „Робби Уильямс гей“. То есть ты печатаешь в поиске „Робби Уильямс“, а он тебе тут же подставляет „Робби Уильямс гей“».
* * *
И еще одна, перед тем как погасят свет.
«Зая, это мне напомнило, — начинает Айда, — как однажды я должна была лечь уже, но чувиха из рекорд-компании… тот отель».
Несколько мгновений спустя, обратите внимание, снова именно Айда подбивает рассказать такую историю.
«Ох, — говорит Роб, уже слишком уставший для преамбулы, он переходит сразу к сюжету. — Я в Лос-Анджелесе, ужасно хочу трахаться. Вот никогда в жизни мне не было так одиноко и так не хотелось трахаться. В Сан-Франциско я познакомился с девушкой-стриптизершей, и у нас ничего не было, потому что я был само очарование. Мы вернулись в отель, но и там я ничего не делал, потому что я хотел быть плечом, и трезв к тому же, и вообще — ну как развращать живого человека, с которым мы беседовали о семье? Но сейчас вот вечер пятницы, я одинок прям пипец как, и трахаться хочется — аж зубы сводит — так никогда не хотелось, повторюсь. Короче, я звоню той девушке, она летит из Сан-Франциско в Лос-Анджелес, мы тут же трахаемся, и в тот момент, когда кончили, мне уже не хочется ее присутствия. А у нее на руке тату — женщина в чулках с ножом за спиной, понятно? Ну то есть дама сия чокнутая, и говорить нам не о чем. Утром она просыпается, мы завтракаем в патио, я наливаю кофе в чашку, и тут она… — Роб артикулирует: Я тебя люблю — ну то есть, короче, у нас проблема».
Он рассказывает, как выпутался. Первым делом пошел в спальню и, пока она еще ела, позвонил другу в своей американской рекорд-компании, и попросил его нанять лимузин, приехать в отель, ворваться в номер и наорать — дескать, нужно мчаться в Феникс на радиостанцию, иначе его песни на радио в Фениксе звучать не будут.
«Ну вот я возвращаюсь, сажусь за стол и жду стука в дверь», — говорит он.
Все разыграли, как по нотам. «Ну и я такой ей: зайка, мне ехать надо… то-то и то-то делать. А она заявляет: я еду с тобой. Я говорю: нет, нельзя, у меня сейчас имидж такой, что я ни с кем в связи не состою, это важно. Загружаю одежду свою и чемодан в лимузин и едем в Chateau Marmont… — да, еще раз, — там регистрируюсь и живу».
Он говорит, что и у этой истории есть кода.
«Она потом переехала в Лос-Анджелес, полтора года спустя», — говорит он. Она стала встречаться с рок-звездой одной, чувака этого Роб немного знает. Однажды ночью она пересеклась с Робом и рассказала удивительную историю о том, что рок-звезда эта странно себя ведет, и вот одно за другим…
«И я с ней снова переспал…»
«Да ты что, ну не может быть!» — восклицает Айда в полнейшем изумлении. Она попросила рассказать эту историю, но вот эта часть — новость даже для нее. «Ну не трахнул ты ее еще раз, ну скажи, блин, что нет!»
«Угу», — отвечает он слегка застенчиво.
«Ну вот был бы ты девушкой, — говорит Айда, — я бы сказала: девочка, у тебя нет ни капли самоуважения».
«И, — продолжает Роб, — я рассказал ей всю историю на следующий день после ее я тебя люблю».
«Рассказал ей? — восклицает Айда. — Этого ты мне не говорил!» Тяжкое сочетание веселья и ужаса: «Поверить не могу, что ты решил, что она псих с татухой, а потом все равно трахнул ее еще раз».
Роб глядит на Айду таким взглядом, который как бы спрашивает: после всего, что она услышала о нем этим вечером, как можно любую фразу о его поведении начинать словами «Поверить не могу…».
«Зая, — напоминает он, — мне дрочила беззубая карга…»
* * *
Сентябрь 2016 года
Когда Дэн Вуттон, главный обозреватель поп-музыки в The Sun, берет у Роба интервью за кулисами фестиваля iTunes, он хочет знать все о резко возросшем статусе Айды и о том внимании, которое она привлекает, появившись в Loose Women (британское ток-шоу, выходит в Британии с сентября 1999 года, выходит во многих странах мира. Название примерно переводится как «Женщины без стеснения», «Женские откровения» и т. п. — Прим. пер.).
«А она же раскрывает все, — говорит Вутон. — Вот скажи мне, ну, например, у тебя разрешения она спрашивала? Или просто — я буду это делать, и все?»
«Нет, — объясняет Роб. — Я ее очень в этом поддерживал. Дело в том, что когда мы познакомились, я вроде как ее взял в плен, похитил ее, увел от ее карьеры. Мне очень нужно было, чтоб она была со мной. Ну и так вышло, что следующие девять лет она провела в качестве моей Сучки из Гримерки, а теперь я ее Сучка из Гримерки. Вообще, главная причина, за что я полюбил Айду, — за ее личность, и я безумно ею горжусь… Я хочу, чтоб она показывалась и чтоб люди узнавали то, что знаю о ней я, потому что у нее прям уникальные качества. Понимаете, я тут как гордый родитель: беги, блистай, малышка моя! А секретов у нас по-любому почти и нет. Мы прям всем-всем делимся. Я таким всегда был, слишком делящимся. Да и она тоже. Мне кажется, мы иногда в этом откровенничанье пытаемся друг друга переплюнуть, что уже страшновато. Но она там ничего такого не говорила, что меня бы смутило. Конечно, некоторые вещи могли бы смутить кого-то другого, но мы вот типа… нет у нас секретов».
«А моя любимая история… — начинает Вутон, — но хотелось бы знать, правдива она или нет…»
«Про огурец?» — спрашивает Роб.
«Да!»
«Эта — правдивая», — заверяет Роб.
* * *
Эту историю Айда на Loose Women рассказывает так, как будто произошла она только вчера. В действительности же они с Робом годами шутили на этот счет. На телепрограмме история всплывает в связи с дискуссией о детях-звездах и о том, как ранняя слава задерживает развитие.
«Поскольку Роб прославился в пятнадцать лет… — это небольшое преувеличение: в 15 Роб еще был школьником в Стоке, мечтающим о волшебной жизни артиста в шоу-бизнесе, где овощи каждый день — чудо, — …то, конечно, есть некое препятствие развитию, когда становишься знаменитым слишком юным, в возрасте, когда усваиваешь всякие жизненные навыки. Так вот однажды достаю я из холодильника огурец, а он меня спрашивает, что это. А я говорю — огурец. А он сказал: я, говорит, не понял, потому что видел их только нарезанными. Думаю, он не догадывался, что изначально у них другой объем и форма».
Роб тоже любит рассказывать эту историю, иногда добавляя одну часть, которую все игнорируют — про отличие британских огурцов от американских. Вообще-то, некая правда на его стороне. В Англии ребенком он видел только один вид огурцов — гладкие, длинные, ровные. В Америке же в магазинах другие сорта, в американских холодильниках лежат огурцы толстенькие и кривые, похожие скорее на сильно увеличенные корнишоны и совсем не похожие на стандартные британские. Так что вполне естественно, что британские глаза с первого взгляда и не поймут, что за овощ.
Но не это важно. В конце концов, что более ценно? Выцарапать обратно немного достоинства, которое все равно будет каким-то другим способом разбазарено, или же иметь в арсенале смешных историй ту, в которой поп-звезда витает в эмпиреях настолько, что даже не может опознать огурец?
* * *
Ноябрь 2012 года
Айда входит в их дом, который они снимают в районе Мейда-Вейл, после общения с Loose Women на предмет того, чтобы появиться там в качестве выступающей.
«Так это странно, — говорит она, — прийти на деловую встречу после того, как не выходила из дома… какое-то время».
«Шесть лет», — уточняет Роб.
«Шесть лет», — соглашается она.
Она пробыла там два часа, что показалось ей хорошим знаком.
«Они там всякое разное спрашивали: „О чем у вас есть мнение?.. Что вы думаете по такому-то поводу?.. Каким было ваше детство?.. Какой отпечаток наложило ваше детство на?..“ Мне кажется, они просто видели, насколько я открыта и как разговариваю. Они сказали: „Мы обычно спрашиваем людей, открыты ли они, но по вам видно, что открыты“. Он смеется. „Да уж… бесконечно всем делящаяся Айда“».
«Мы оба всем делимся бесконечно», — вздыхает Роб.
«Ага, — соглашается Айда. — Наше дело».
«Вот теперь твой шанс», — говорит Роб.
«Да уж, — говорит она, — теперь вот мой шанс поделиться всем-всем и поставить себя в неудобное положение прилюдно».
«И меня смутить», — замечает Роб.
«Вот да! — восклицает она так, как будто такое ей в голову не приходило. — Верно! Поставлю тебя в неудобное положение».
«Ага», — он смеется хриплым смехом.
«А я все-таки это сделала, — говорит она, — когда сказала, что было б здорово поинтервьюировать тебя, а я при этом такая: бухарик, а чо ты сиделку унитаза не опускаешь?»
«Ммммм», — мычит он.
«Я говорила о моей системе для отсоса молока, которая держится без помощи рук, которая мне очень нравится, — добавляет она, родившая Тедди всего два месяца назад. — И что теперь мои соски похожи на ягоды малины».
«Ага, — говорит Роб. Затем, явно не очень подумав, добавляет. — Если б ягоды малины были б как большие геморроидальные шишки».
«Ой! — восклицает Айда. — Мои соски ни на какие геморроидальные шишки не похожи! Но ты до них все равно не скоро доберешься. Это отвратительно. Бери свои слова обратно».
«Беру свои слова обратно», — говорит он.
* * *
Айда говорит, что смотрит с оптимизмом на то, как все прошло. «Ну, они вроде как там на встрече намекали, что хотят, чтобы я это сделала. Они сказали: „Нам просто надо понять, как мы хотим делать. Хотим мы вас испытывать?“»
«А „испытывать“ — это вообще что значит? — спрашивает Роб. — Ты ж хотела там пару раз появиться всего. — Пауза. — Ты сколько раз там хочешь появиться?»
«Не знаю, — отвечает она. — Зависит от того, понравится мне там или нет».
* * *
Февраль — ноябрь 2016 года
То одно, то другое — в общем, впервые Айда появилась на Loose Women только три года спустя. На первом шоу в феврале 2016-го она гость. Ее представляет на экране ее муж, сидящий на кушетке за кулисами.
«Не могу дождаться момента, когда мир познакомится с моей женой, — говорит Роб. — Я невероятно горд за нее. Мир должен знать, как она жжет».
«Твое, Робби, отношение может измениться, — говорит основной ведущий Рут Лангсфорд, — после того, как она все тайны выдаст».
Его ответ — и реалистичный, и пророческий:
«А она все и разболтает. Она вообще язык за зубами держать не умеет».
* * *
И вот оно начинается. В первый день Айда показывает съемку, на которой Робу обрабатывают спину воском, когда они смотрят «Назад в будущее-2». Две недели спустя она дебютирует на Loose Women в качестве выступающей, и тут уже наблюдается некая закономерность. Хотя обсуждения на данном шоу затрагивают широкий ряд вопросов текущего дня — и важных, и не очень, а Айда вставляет свои умные, продуманные и забавные комментарии, и хотя большинство ее высказываний никак не касаются ее мужа, но часто возникает удобная ситуация быстренько выболтать семейную тайну. И эту ситуацию она принимает.
Вот, к примеру, самые яркие моменты. Когда она впервые участвовала в этом шоу в качестве выступающего, ей задали вопрос, насколько Роб домовитый, и пока она далее рассказывает, как он здорово обращается с детьми и меняет подгузники, ответы ее обычно начинаются фразой вроде «Вы шутите? Если б Роб решал, то мы бы питались только блюдами ресторана Nando’s и майонезом с утра до ночи. Робу сейчас сорок два. Впервые в супермаркет я его привела. А он реально как пятнадцатилетний. Он просто застыл во времени группы Take That. И его реакция: это удивительно, у них есть все…» Ближе к концу шоу, когда гости студии обсуждают идею — оценивать ли парам их сексуальную жизнь за год, Айда предполагает, что в их случае это излишне, скорее всего: «Во-первых, у Роба в 90-е было такое количество интрижек с таким количеством женщин, что если он до сих пор не узнал, что он делает, то он и не будет этого делать…»
В апреле она рассказывает свою версию того, как их отношения ненароком спасла Кэмерон Диас — «Если она смотрит, то пусть услышит мою большую благодарность, спасибо тебе, Кэмерон», — а в мае она расписывает непонятки Роба с огурцами. В следующем ее шоу гости студии обсуждают, по следам разрыва Джонни Деппа и Эмбер Херд, существует ли для двух людей то или не то время встретиться.
«Мы с Робом обсуждали это, — говорит она. — Мне вот нужно было до него встречаться со всеми этими лузерами — ну господи, почему б мне сразу не встретить его? Но мне кажется, вот так вот оно и должно было быть. Ну, познакомилась бы я с ним двадцатилетним — он бы все испортил. У него ж башка затуманенная была, он обманывал… и это, уверена, только верхушка айсберга. Ну вот я думаю, что все бы он разрушил… Наверное, мы б понравились друг другу, но он бы сделал, мне кажется, какую-нибудь глупость ужасную».
Далее в том же выпуске демонстрируется фильм, который участники дискуссии монтировали у себя дома прошлым вечером — с критикой собственных тел. У Айды явные пятнадцать минут хронометража: «С тех пор, как у меня пополнела грудь, Роб называет ласково ее „титьки Пикассо“. Думаю, если б я знала, что происходит с тобой после родов, я бы устроила животику прощальную вечеринку».
В студии другая ведущая, Кей Адамс, просит ее объяснить: «„Титьки Пикассо“ — это о чем вообще?»
«Ну, „буфера Пикассо“, — проясняет Айда. — Знаешь, что это? Мне кажется, когда у тебя появляются дети, то это как будто ты снова собрала знакомый паззл, но вся картинка выглядит как-то немножко не так. Ну вот типа там кораблик, но мачта у него теперь влево слегка наклонена, нос к воде…»
В июне она признается, что Роб пробовал ее грудное молоко («не из сисечки, конечно», уточняет она), и показывает обнаженные фото Роба, которым не удалось взорвать интернет. По ходу дела она наживает неприятность, сказав грубое слово «херня» («простите, это для прямого эфира ужасная оговорка»): «Я сказала: зая, будешь выглядеть мудаком. Тебя ж засмеют за фото эти, ничего они тебе хорошего не принесут. А он такой: да не, я в форме, хочу так сделать, вообще у меня день рождения, ну давай, снимай… Мы 18 вариантов сделали, причем так, чтоб каждый мускул подтянут был, напряжен… А люди над ним ржут и ржут, ах, Робби-жиробби. Ужасные вещи про него говорят, а он-то хотел выйти и — смотрите, я отлично выгляжу, я в форме…»
Пять дней спустя она снова здесь, и теперь в студии обсуждаются худшие привычки. Тема, к которой она всей душой.
«С чего начать? Мой друг-джентльмен их имеет во множестве. Не знаю, о каких разрешит рассказать… а я обо всех поведаю. Самое главное — у него внезапно является желание брить тело. Непредсказуемо. В ванной поглядел себе на руку или на грудь — и вперед, или в туалете, а я захожу — тут будто овцу стригли или пуделя. И всегда без предупреждения. А мужские волосики — они довольно толстые. И потом он заходит как будто в лоскутном одеяле и — ну, как у меня получилось? Да, честно говоря, гораздо лучше у тебя могло бы получиться».
Она еще не закончила.
«Бывало, и ногти на ногах грызли… гляжу как-то, у него во рту что-то… „кусок ногтя с ноги у тебя там, что ли?“».
Колин Нолан тут признается, что они спрашивали Роба об Айде и он рассказал, что однажды она нанесла перед сном искусственный загар, а он наутро весь был в нем. Айда подтверждает: так и было. «Очень похоже на сцену преступления апельсинов», — говорит она.
Роб в этот день здесь, в студии, за кулисами, и в рекламную паузу он входит на площадку с Тедди, чтобы всех поприветствовать.
«Кстати, — сообщает он аудитории в студии, указывая на Айду, — хронический пердун».
«Ничего подобного», — возражает Айда.
К ней приходит поддержка с неожиданной стороны.
«Папа вонь, — громко говорит Тедди. — Какашками пахнет».
«Устами младенца, — говорит Айда. — Устами младенца…»
* * *
По мере того как Роб дает интервью, его все чаще и чаще спрашивают о том, что говорит Айда на программе Loose Women. Полагаю, самое минимальное, что они хотят услышать, — это раскаяние и сожаление за ее слова. Это не совсем тот ответ:
«Ну, наши отношения, мои с Айдой, — они уникальные. Мы оба классические откровенщики, делимся всем-всем. Мне кажется, нам доставляет какое-то удовольствие шокировать людей нашей честностью. И это не как-то там спродюсировано, цинично, с расчетом, нет, — это для нас совершенно естественно. Мы типа распаляем друг друга, подзуживаем, чтоб выдать еще больше безобразия. У нас одинаковое чувство юмора, что очень здорово, потому что так у меня появляется большое пространство в интервью — я могу говорить такую херню, которую никто больше не рискнет сказать. Наш юмор, наша речь и наше мировоззрение — они не слишком консервативны, и в нашем доме в любой момент могут начать мировые проблемы. Наверное, в том, что мы в любой момент можем вляпаться в проблемы, — в этом есть эдакая приятная энергия. Я никогда не веду себя — типа „зая, тебе бы не стоило бы говорить этого“. Ей особо нечего сказать такого, что меня сильно смутит, а если даже иногда у нее что-то такое и вырывается, то я этим самым смущением наслаждаюсь, как нормальный мазохист. И наоборот: с ней та же штука. Никакой ее поступок не может меня смутить. И никакой мой поступок не может смутить ее».
Один интервьюер цепляется к этому доводу. Спрашивает, уверен ли он, точно ли он так думает.
«Ага, — отвечает Роб, — но мы дальше будем отодвигать границу. И уверен, достигнем ее».
* * *
В июле шоу Loose Women готовит специальный выпуск, посвященный группе Spice Girls. Айда — «Пош Спайс». Другие гости забрасывают ее вопросами:
Айда, а Робби Уильямс знал Spice Girls?
«Да, — говорит она и после многозначительной паузы добавляет. — Знал».
А знал ли он Джери?
«Да, Джери он знал».
А знал ли он… Бэйби?
«Не уверена, но… да, он знал ее».
А знал ли он Спортивную Перчинку?
«Да, знал».
А просила ли ты его составить список всех «Пряных девочек», что он знал?
«На такой список бумаги не хватит…»
Это отлично разыгранный спектакль, но он четко играет на ту ситуацию забав и оскорблений, которая разворачивается уже много лет. Есть одна шутка, которую Роб часто произносит, причем обычно со сцены, и у нее есть разная подача в разных обстоятельствах, а в основе это вот что: «Мне очень повезло побывать в Take That и в Spice Girls, в четырех или в пяти из них». Щекотливость данной фразы и то, ее вполне можно оскорбить, заключается в том, что для слушателей граница между шуткой и реальными фактами довольно зыбка.
В интервью Роб довольно часто пытался откреститься от истории, но оказывалось, что не ухудшить положение довольно сложно. Вот типичная попытка, предпринятая недавно:
— Байка про Spice Girls преследует вас уже…
— О таких вещах позже сожалеешь, потому что — да, она привязалась ко мне. Затем, увы, я ее приукрашивал и обыгрывал. Но мужья и молодые люди, понятно, совершенно естественным образом не очень были довольны, и мне очень жаль. Но вот я пытаюсь… да я просто разочарованный комедиант, который просто хочет заставить людей хохотать.
— В байке же есть какая-то правда? В процентах?
— Ну, их было не четыре. Из этого чего хотите, то и выводите. Но по отношению к девочкам это, конечно, нечестно — мы все уже взрослые, у всех дети, и шутка эта уже не смешна. Вы думаете: «А кто из них, конкретно?» Я вам не скажу.
Дружеская болтовня Айды на шоу Loose Women спровоцировала появление новой порции заголовков в СМИ, вроде «Айда Филд намекнула, что у Робби Уильмса был секс с ТРЕМЯ Spice Girls» и тому подобных. Вскоре Роб дает телефонное интервью австралийским радиостанциям. Обычно Роб очень любит общаться с радийщиками Австралии, потому что им он может говорить вещи провокационные и смешные, а они, в свою очередь, видимо, разделяют его вкусы и чувство юмора. К тому же они для него — чуть ли не самый надежный источник новых — или разогретых — проблем.
Первое интервью сегодня берут Фитци и Уиппа. Они спрашивают про вот эту оговорку про Spice Girls, и он объясняет, что это просто шутка, которая зашла слишком далеко. «Но, поймите, фраза уж больно хороша, грех не сказать, — продолжает он. — Так я ее брякнул и теперь забрать обратно не могу». Полчаса спустя он говорит по телефону с другой командой австралийских диджеев — Кайл и Джеки О. Они видели тот выпуск телешоу с Айдой, и у них там в Австралии не принято ходить вокруг да около.
«Она вроде как намекала, — начинает Джеки О, — что Джери Холлиуэлл — не единственная „перчинка“, с которой ты спал, то есть были еще у тебя Мел Си и Эмма?»
«Объяснял уже, но еще раз объясню»… — говорит он и предлагает полное объяснение. Потом говорит: «Эта шутка преследовала меня всю мою карьеру, теперь ее подхватила жена моя, и сама ее рассказывает теперь…»
Мог бы на сем и остановиться. Ну правда ж, мог бы.
Но нет, продолжил:
«…когда мы все знаем, что это были пятеро из пяти, а не четыре из пяти».
* * *
Эта новая версия старой истории еще раз облетает планету. Даже если в статьях допускается такая возможность, что он шутил (а он явно делал именно это), — то заголовки совершенно серьезны: «Робби Уильямс рассказал, со сколькими Spice Girls он спал», «Робби Уильямс наконец все рассказал о своих сексуальных отношениях со Spice Girls», «Робби Уильямс говорит, что уложил в постель ВСЕХ Spice Girls». После этого на ту же самую австралийскую радиопрограмму пришла Мел Би, которая в Австралии работает судьей на одном реалити-шоу, и стал отрицать, что спала с Робом, но выбрала для высказывания такую форму — «меня единственную он не уложил» — которая ненамеренно, да явно совершенно случайно, сдала ее коллег по группе.
Один из диджеев, Кайл, потом еще больше раздул пламя, вспомнив, что Роб однажды рассказал ему, как тайком вынес из своей квартиры Джери Холлиуэлл в спортивной сумке. И так и продолжается.
«Ну конечно, мистер Бэкхем на меня снова разозлился, — вздыхает Роб. — Но это была шутка. Вот шутка — и все. Если люди ее восприняли серьезно — я что могу сделать?»
Ну вот сказанул — пятеро из пяти. История про спортивную сумку — правда. Она произошла, когда Роб жил в Ноттинг-Хилл-Гейт, и ту квартиру так осаждали папарацци, что он уже в полном отчаянии обратился в полицию с вопросом, на что он вообще право имеет. Пришел полицейский, Роб начал рассказывать ему, но полицейский почти сразу оборвал его: «Разрешите прервать вас… понимаете, когда вы начинаете свою карьеру, вы очень хотите, чтоб у вас была пресса. Но когда они хотят чего-то от вас, вам это не нравится, верно? Не нравится вам это…»
Так что да, Джери там была, в доме, а вокруг — плотное кольцо папарацци. «В общем, упаковали мы Джери в вещмешок, я закинул ее на плечо, спустился, положил мешок в багажник „Астон Мартина“ и захлопнул багажник».
Ты положил Джери Холлиуэлл в багажник?
«Ага».
И как она к этому отнеслась?
«Ну, она пролежала в багажнике минут пятнадцать всего. — Джери очень маленькая».
* * *