«Могу поклясться, что все страхи, печаль и муки, которые ощущала во время своей беременности, передались тебе, — признавалась мама. — Ты так вопила, что перебудила все отделение».

Поскольку я отказывалась брать грудь и беспрерывно плакала, хорошенькая медсестра-австралийка по имени Патрисия решила вмешаться и взяла меня на руки, после чего я в конце концов успокоилась. Она так нежно заботилась обо мне, что мама решила назвать меня в ее честь, а для второго имени она выбрала Делия.

Мой отец задержался в Лондоне на пару дней, прежде чем смог вылететь в Париж для завершения приготовлений к открытию его первого французского магазина неподалеку от Вандомской площади. Цветы, которые он присылал ей через день, быстро заполнили ее больничную палату, а потом и квартиру. Однако даже море цветов не могло примирить ее с одиночеством. Едва способная позаботиться о себе, не говоря уже обо мне, в отсутствие бабушки Делии, которая могла бы показать ей, как нужно ухаживать за ребенком, ее по-прежнему пугала неизвестность для нас обеих. Мой отец всегда был добр и внимателен, но на последних стадиях беременности, когда она чувствовала себя менее привлекательной, он проводил с ней меньше времени, чем прежде. Что это, совпадение или умысел? — гадала она. Уйдет ли он от нее к какой-нибудь другой женщине? Или бросит ее в Англии?

«Единственное, о чем я могла думать, — говорила она годы спустя, — это о том, что будет, когда мы вернемся в Рим». Страх лишил ее сна, в котором она так сильно нуждалась, и ей было трудно обо мне заботиться. Она часто с трудом дотягивала до конца дня и про себя клялась, что, если получится, постарается никогда больше не беременеть.

Наш «ангел» Никола был тем, кто тащил на себе весь воз хлопот. После долгого рабочего дня он приходил домой к моей заплаканной матери, которая тут же отдавала меня ему: «Пожалуйста, Никола! Она плачет не переставая. Мне необходимо поспать!» Он, никогда прежде не заботившийся о младенцах, не мог придумать ничего лучше, как уложить меня в коляску и катать туда-сюда по коридору, чтобы дать моей матери немного отдохнуть.

Отец снова прилетел в Лондон ко дню моего крещения в римской католической церкви Св. Марии, которое состоялось 12 марта, почти через две недели после моего рождения. Построенная в 1877 году, эта церковь внешне представляла собой суровое викторианское строение и была одной из старейших римских католических церквей в Лондоне. Когда горстка гостей — друзей и соседей, которые формировали часть внутреннего круга моих родителей, — собралась вокруг белой мраморной купели, священник погрузил меня в святую воду. Никола стал моим крестным отцом, из Рима прилетела Лючия, чтобы быть моей крестной матерью; всех остальных присутствующих призвали обратиться к Христу, покаяться в своих грехах и отречься от всякого зла.

Хотя я была «очищена от всякого греха» путем крещения, моя мать все равно знала, что я в конечном счете была illegittima [незаконнорожденной. — Пер.]. Ничего не подозревавший священник, который подписал мое свидетельство о крещении, понятия не имел, что мои родители на самом деле не состояли в законном браке, — это была еще одна ложь, порожденная моим отцом.

Папа пошел еще дальше и официально зарегистрировал мое рождение в лондонском регистре рождений и смертей под своей фамилией, а фамилия моей матери была написана неразборчиво. Чтобы узаконить мое рождение, как и обещал, он написал: «Альдо и Бруна Гуччи». Полагаю, про себя он искренне верил, что так оно и было.

Страхи моей матери перед будущим усугублялись тем обстоятельством, что отец по-прежнему не упоминал о нашем возвращении в Рим. Только выслушав ее неоднократные жалобы на несчастную жизнь вдали от дома, он сдался. Когда мне было всего 28 дней от роду, меня вписали в паспорт матери, завернули в одеяльце и повезли самолетом обратно в Италию.

— Отныне нам придется быть гораздо осторожнее, — предостерег ее мой отец.

С моим появлением на свет у родителей не осталось никаких иллюзий касательно того, насколько осмотрительной и тайной должна стать отныне их жизнь. Больше не должно было быть никаких семейных выездов или прогулок по улицам, где люди знали их в лицо.

— Лучше я буду скромно жить в Риме, чем сидеть одиноко в Лондоне, — ответила моя мать, сытая по горло английским климатом, языком и местной кухней. Однако она не учитывала, насколько серьезно ей придется скромничать; она не могла возить меня в коляске в собственном районе, чтобы не пришлось отвечать на вопросы любопытствующих. Со мной гуляла специально нанятая няня-испанка, а родители встречались, как прежде.

Как женщина, которая когда-то была молодой матерью, не могу себе представить, каково это — не иметь возможности показать свою дочь миру и брать ее с собой туда, куда захочется. Однако это было другое поколение, и мои родители делали то, что должны были делать при сложившихся обстоятельствах, хотя мысль о том, что они вынуждены подчиняться таким жестким ограничениям, безмерно печалит меня.

Должно быть, они верили, что эту цену стоит заплатить. И именно так они ухитрялись держать мое существование в тайне — почти целый год.

Глава 11

Как тайное стало явным

Моя мать никогда не была спорщицей. Она была неуверенным в себе человеком и обычно не высказывала свои мысли вслух.

Я — ее полная противоположность. Роль пешки в чужой игре до некоторой степени характеризовала мое детство, не оставляя мне иного выбора, кроме как делать то, что велено. Однако с возрастом и пришедшей вместе с ним мудростью я сумела научиться выражать себя и давать другим знать, что чувствую.

Мама так и не сумела обрести собственного голоса. Когда возникали противоречия, она обычно уступала, замыкаясь в молчании. И только вообразите ее растерянность, когда однажды в Риме, находясь вдвоем со мной в квартире, она открыла входную дверь — и нос к носу столкнулась с богато одетой посланницей жены моего отца, Олвен.

— Синьора Гуччи все знает о вас — и о ребенке, — объявила эта женщина, поджав губы.

Сердце мамы подскочило в груди.

— Синьора Гуччи полагает, что ради блага всех заинтересованных сторон вам следует отказаться от всех притязаний на ее мужа, дотторе Гуччи, — продолжала она, пригвоздив мою мать стальным взором. — Вы еще молоды, — добавила она небрежно, — и сможете начать жизнь заново.

Не в силах произнести ни одного осмысленного слова, моя мать начала было, заикаясь, что-то говорить, но ей не дали возможности ответить.

— Если вы не можете заботиться о своем ребенке самостоятельно, синьора Гуччи готова освободить вас от него.

Мама отступила на шаг, пошатнувшись от услышанного.

Игнорируя ее реакцию, женщина заверила:

— Ребенок был бы обеспечен самой лучшей заботой.

Рука матери взлетела к груди, у нее перехватило дыхание.

— Подумайте об этом хорошенько, — закончила гостья, развернулась и оставила мою мать ловить ртом воздух.

Она, спотыкаясь, вернулась в квартиру и рухнула в кресло, вспоминая тот день, когда впервые увидела Олвен, которая пришла в магазин за рождественскими подарками. Тогда ее поразили скромность и мягкость манер этой женщины, которая была синьорой Гуччи с 1920-х годов.

«Она произвела на меня впечатление, — вспоминала моя мать. — Казалась такой милой и порядочной».

Какое чувство заставило ее отрядить к моей матери столь жестокую посланницу — высокомерие или отчаяние? В любом случае, насколько бессердечной она вообразила мою мать, если думала, что та отдаст ей собственного ребенка? Хотя моя мама знала, что брак моего отца существует только номинально, тем не менее чувствовала себя виноватой из-за их тайного романа, но этот шаг был одновременно и оскорбительным, и шокирующим.

Мы никогда не узнаем точно, как или когда Олвен узнала о нас, но, вероятнее всего, новости достигли ее ушей благодаря Джорджо, ее старшему сыну, которому недавно намекнули на связь его отца серией анонимных писем. Первое из этих писем было одинарным листком с напечатанным на машинке текстом, которое пришло в конверте с местной почтовой маркой. Его безымянный автор все знал о матери и обо мне и утверждал, что мой отец осыпает маму подарками, «как индийский набоб».


Последовали и другие письма, в которых содержались подробности моего крещения в Лондоне, наш адрес в Риме и места, где мои родители бывали вместе.


Поражающие дотошной точностью деталей, эти письма явно целили в моего отца и давали понять, что меня, дитя его тайной любви, можно разоблачить.

Моего отца было не так-то легко запугать, и эти ядовитые письма, несомненно, разозлили его, когда запинающийся сын показал их ему, однако он почти ничего не сказал и ничем не выдал своих эмоций. Он знал, что у Джорджо и Олвен близкие, доверительные отношения, и сын, естественно, бросится ее защищать.

Однако моя мать окончательно потеряла присутствие духа. После нескольких лет, когда им удавалось скрываться, оставаясь на виду у всех, их все-таки уличили.

«Я стала одержима желанием узнать, кто написал эти ужасные письма, — рассказывала она мне потом. — Чего этот человек хотел? В них содержалось столько личной информации, что я начала подозревать всех, даже Николу».

Проведя собственное расследование, отец сообщил маме о предательнице. Ею оказалась одна из ее доверенных подруг — женщина, которая знала о ней буквально все. Что еще хуже, она вступила в сговор с кем-то из членов его семьи, и они вместе все это подстроили. Разумеется, не обошлось без скрытого мотива: когда все выплыло на свет, мой отец уклончиво согласился с предложением избегать любого дальнейшего противостояния и положить конец всей этой истории.

Этот опыт оставил жестокую отметину в душе моей матери. Она не просто оказалась обманута близкой подругой — предательство подорвало ее доверие почти ко всем. Впервые в жизни она пришла к осознанию, что — не считая опасных юридических последствий связи с моим отцом — были и другие неприятные моменты, о которых она никогда не задумывалась, и не последнее место среди них занимала зависть тех, кого она считала друзьями.

Однако если мама испугалась, что этот зловещий визит посланницы Олвен положит конец их с папой отношениям, то она ошибалась. Когда она в слезах пересказала ему, слово в слово, что случилось в тот день, мой отец пришел в такую ярость, что на него страшно было смотреть. Хотя ей доводилось видеть собственными глазами, как он спускает собак на коллег, и слышать истории о том, как он выходил из себя в иные моменты, она никогда не видела его столь свирепым.

Когда он услышал ее рассказ о том, что Олвен предложила избавить ее от ребенка, внутри него словно лопнула струна. С лицом мрачнее тучи он сразу же уехал на виллу Камиллучча, чтобы переговорить с женой, с которой прожил сорок лет. Моя мать так и не узнала доподлинно, что происходило во время их бурного разговора, но впоследствии он уверил ее, что рассказал Олвен все о нас с мамой, подчеркнув в недвусмысленных выражениях свою неизменную любовь к нам обеим.

— Даже не пытайся совершить нечто подобное! — напоследок предостерег он Олвен.

Она и не пыталась.

Травмированная этим переживанием и по-прежнему полная леденящего страха перед будущим, моя мать решила начать экономить каждую лиру из тех денег, которые отец давал ей на расходы.

«Те украшения были чудесны, — рассказывала она мне, — но я не могла бы купить на них еду в случае необходимости».

Вместо того чтобы растрачивать деньги, которые он давал ей на оплату продуктов, услуг няни, одежды и домашней утвари, она шла на определенные жертвы: урезала расходы на хозяйство или решала, что можно обойтись без новых туфель. Не желая давать маме полную свободу действий, мой отец выделял ей столько средств, сколько сам полагал достаточным, не зная, что она откладывает деньги на черный день наподобие муравья, собирающего крохи.

Примерно в это время в нашей жизни появился второй мамин «ангел». Ее звали Морин; это была прагматичная молодая женщина из Сандерленда, что на севере Англии, которая откликнулась на объявление, размещенное моим отцом в журнале «Lady». Она сразу понравилась моим родителям, и они тотчас предложили ей работу. Мой отец всегда питал слабость ко всему британскому и хотел, чтобы меня воспитывала британская гувернантка и я смогла выучить английский язык — хотя ее явный тайнсайдский диалект, возможно, был не совсем тем британским английским, который он имел в виду.

Наша непридуманная Мэри Поппинс была примерно одного возраста с моей матерью; у нее были короткие рыжие волосы, понимающая улыбка, и она носила практичные туфли. Маме нравилось в ней все. Морин даже немного говорила по-итальянски, а мама с грехом пополам объяснялась по-английски, в результате они без проблем общались, переключаясь с одного языка на другой.

В младенчестве я требовала постоянного внимания, и Морин была только рада мне его уделять. Она называла меня «Поппет», то есть куколка, и «цветочек», и ухаживала за мной так, как моя мать просто не умела. Будучи без меры энергичным ребенком, который громко заявлял всем о своем существовании, по вечерам я отказывалась ложиться спать, стоя в своей кроватке и грохоча деревянными перекладинами ограждения, пока они не ломались. Бедняжка Морин терпеливо сидела рядом со мной, упираясь ногами в ограждение моей кроватки, чтобы не позволить мне разнести его, и пыталась читать книгу, пока у меня, наконец, не иссякала энергия.

Днем я была столь же беспокойной, хватая все, до чего могла дотянуться, и разрывая в клочья газеты. В отчаянии моя мать часто восклицала: «Вот уж копия своего отца! Должно быть, это наследственное». Будучи неопытной матерью, она ни за что не справилась бы со мной в одиночку.

По крайней мере, теперь, когда мы с мамой были разоблачены, в секретности стало меньше нужды, что, должно быть, принесло немалое облегчение всем сторонам; но моим родителям по-прежнему приходилось смотреть в оба и блюсти приличия. Единственным плюсом было то, что, как бы ни негодовала Олвен, она никогда не пошла бы на такую глупость, как выдать мужа властям. Последствия подобного скандала разрушительно сказались бы на ней и ее детях, чье благополучие зависело от успеха семейного бизнеса.

У моего отца были и другие поводы для размышлений, не в последнюю очередь — вопрос о том, как соответствовать росту спроса, последовавшему за рекомендацией принцессы Грейс Монакской. Бывшей голливудской актрисе Грейс Келли, воплотившей в жизнь сценарий «Римских каникул» и вышедшей замуж за своего принца, суждено было стать одной из самых верных поклонниц стиля GUCCI. Всякий раз, когда она входила в магазин на виа Кондотти, за ней следовали такие толпы папарацци и приветствовавших любимую актрису зевак, что карабинерам приходилось осаждать их. Во время одного визита в миланский магазин она спросила шелковый шейный платок с цветочным принтом. Стыдясь сказать «нет», мой дядя Родольфо поспешил заверить ее, что он сейчас разрабатывает данную линейку товаров и она будет первой, кто получит образец. Платок «Флора», специально созданный для нее, стал еще одним международным бестселлером, который способствовал популярности бренда GUCCI по всему земному шару.

В ответ на рост продаж мой отец решил переселить первоначальный флорентийской магазин на виа Торнабуони, главную артерию шопинга в этом районе, и организовал предрождественскую церемонию, чтобы отметить торжественное открытие магазина в 1966 году. Его сын Паоло и мой дядя Васко тем временем наблюдали за строительством новой фабрики в Скандиччи, на окраине города.

Однако планы отца едва не рухнули, когда в начале ноября из-за ливневых дождей река Арно вышла из берегов. Застигнутые врасплох потоками воды и грязи, не менее сотни людей погибли, тысячи остались без крыши над головой, а город Медичи лишился одного из своих лучших произведений искусства. Склад на виа делла Винья Нуова, полный товаров, которые следовало отправить в новый магазин в ближайшие недели, был быстро затоплен. Пока уровень воды в реке поднимался, а мой отец бессильно следил за новостями из Рима, его сыновья Паоло и Роберто вместе с Васко и несколькими сотрудниками героически спасали все, что могли, перенося товары на второй этаж. Они сумели спасти даже мебель, прежде чем наводнение прорвалось сквозь запертые двери, заполнив помещения магазина почти двухметровой толщей ила и сора.

Все это время мой отец лихорадочно следил за теленовостями и пытался по телефону выяснить, что происходит в городе. Позже в тот день он позвонил моей матери. По ее словам, она редко слышала его в более взвинченном состоянии. «Это катастрофа! Надеюсь, что все живы и в безопасности!» — восклицал он. К его безмерному облегчению, в итоге выяснилось, что все сотрудники GUCCI были вне опасности и благодаря быстрому принятию решений им даже удалось спасти бо́льшую часть товаров.

Подобно тому как папу воспитывали в духе конкуренции с братьями, так и он воспитывал своих сыновей, но в данном случае они отложили в сторону соперничество и объединили усилия.

— Для сплочения семьи всегда требуется нечто подобное. Я очень горжусь ими! — говорил он моей матери, прежде чем следующим поездом выехать из Рима и проверить, что еще необходимо сделать. Жители Флоренции тоже сплотились, вызывая восхищение всего мира, и им помогали волонтеры из разных стран, включая и многих знаменитостей, в результате чего родной город моего отца со временем был восстановлен в своем прежнем великолепии.

Моя мать знала, что бизнес был для папы всем, и понимала его потребность в таком плотном личном участии, однако с каждым разом, когда он уезжал, она все сильнее ощущала себя брошенной. Как бывало и прежде, к ней возвращалась бессонница, и она лежала в постели по ночам, с тревогой об избранном ею пути и о том, к чему он в итоге приведет. Безработная мать-одиночка с ребенком, она чувствовала себя бесполезным существом. Ее зависимость от отца была полной — финансовой, физической и эмоциональной.

«У меня не хватало мужества уйти, — рассказывала она мне. — Куда бы я пошла? Как бы мы жили? Что сказали бы люди о незамужней матери? Я попалась в ловушку».

Из-за подавленности и нарастающего ощущения собственной беспомощности ей казалось, что она утратила способность принимать простейшие решения и стала все больше полагаться на Морин.

Мой отец делал все, что было в его силах, стараясь развеселить ее, когда оказывался в Риме, но она все больше отдалялась, часто проводя весь день в постели наедине со своими мыслями. Как-то раз, знойным воскресным днем летом 1965 года, когда она совершенно пала духом, ему пришла в голову блестящая идея. Было нестерпимо жарко, и он предложил, чтобы мы все поехали на виллу Камиллучча и провели этот день у бассейна.

— Ты с ума сошел?! — воскликнула моя мать, думая об Олвен, но отец успокоил ее, сказав, что его жена проводит лето в Англии и прислуги на вилле осталось совсем немного. Ее пришлось уговаривать снова поехать в дом, в котором она была только однажды, на летней корпоративной вечеринке, казавшейся теперь далеким воспоминанием. Однако при участии Морин отец в итоге выманил ее из душной квартиры на виллу в холмах, с ее просторными лужайками и покачивающимися на ветру кипарисами.

Как, должно быть, странно было моей матери вновь переступать порог семейного дома Альдо и Олвен! Это место символизировало другой мир, в котором он жил, ту часть его жизни, какая протекала без нее. Как бы муж и жена ни отдалились друг от друга, возникало явное ощущение того, что мама вторгается в чужую близость, находясь в этих стенах.

Я в свои два года была слишком маленькой, чтобы запомнить этот день, но когда смотрю на фотографию, на которой мы сидим у бортика бассейна, то вижу, каким счастливым был мой отец и какой удивительно спокойной выглядела моя мать в своем купальнике и шелковом шарфике на голове. Для защиты от свирепого августовского солнца на мне был маленький чепчик и вязаный жакетик, а мама крепко держала меня, чтобы я случайно не свалилась в воду. Однако все мое внимание, похоже, было устремлено на Морин — моего собственного ангела. И именно ангелом она проявила себя, когда через несколько месяцев мать попросту исчезла из моей жизни.

Должны были пройти годы, прежде чем я точно узнала, что́ тогда случилось, но даже тогда дошедшие до меня подробности были отрывочными. Никто из моих родителей не был готов обсуждать со мной один из самых странных эпизодов маминой жизни.

— Я не могла спать, — вот и все, что она говорила потом. — У меня было слишком много мыслей. Жизнь стала невыносима.

К тому времени, когда мне исполнилось три года, врач диагностировал у матери клиническую депрессию. Он порекомендовал отцу обратиться за помощью к психиатру. Увы, аналитик, к которому он ее направил, влюбился в нее и стал строить козни ее союзу с папой и компании GUCCI. Поддавшись на его убеждения, мама начала воспроизводить его риторику.

— Это ты сделал меня такой, Альдо! — обвиняла она.

Отец настолько разозлился на него за «промывание мозгов» моей матери, что явился на один из сеансов и вылил свою ярость на психотерапевта. Он не позволил моей матери продолжать сеансы, но уже того, что мама внезапно лишилась влияния этого новоявленного Свенгали[32], было вполне достаточно, чтобы чаша переполнилась.

Я была слишком мала и не понимала происходящего, а моя мать отказывалась об этом говорить; но, похоже, она перенесла чувствительный нервный срыв. Мой отец, безусловно, опасался за состояние ее рассудка и был в ужасе, видя, что его любимая женщина не в состоянии нормально функционировать. У него просто не осталось иного выбора, кроме как последовать совету врача, который рекомендовал маме провести некоторое время в клинике для лечения бессонницы, la cura del sonno, пока сон не восстановится. Кроме того, врачи настаивали, чтобы она не имела никаких контактов с внешним миром и ее оставили в покое, по крайней мере на первых порах. Спустя некоторое время мой отец сможет разговаривать с ней по телефону, заверили врачи. Моя мать одобрила эту идею, несомненно с нетерпением дожидаясь возможности получить передышку от своего личного ада. Зная папу, уверена, что он не считался с расходами. Мне известно: ей настолько понравилось в клинике, что даже после возвращения домой она временами добровольно ложилась туда на пару дней, «чтобы немного отдохнуть».

Эти события были, пожалуй, наиболее драматичными для отца, поскольку представляли собой те редкие моменты в его жизни, когда он ощущал собственное бессилие и чувствовал свою вину за то состояние, в котором она оказалась. Мама говорила, что никогда не забудет выражения му́ки на его лице, когда он собирался уехать и оставить ее в клинике. Едва не плача, он сказал ей:

— Я подарю тебе луну и звезды, Бруна. Скажи мне, что я должен сделать, чтобы все исправить?

У меня вообще не осталось бы никаких воспоминаний об этом периоде нашей жизни, если бы не инсайт[33] у гипнотерапевта, с которым я встретилась в Калифорнии лет сорок спустя. Проследив мою жизнь в обратном порядке до самого детства, он выявил травму, случившуюся, когда мне было три года, и спросил меня, что тогда происходило. В поисках ответа на этот вопрос я позвонила матери, которая просветила меня и объяснила, что несколько месяцев я оставалась наедине с Морин. Этот эпизод усугубил мое собственное чувство заброшенности, объяснил терапевт, во многих аспектах повлияв на мои дальнейшие отношения.

«Мамочке пришлось уехать, Поппет. Она плохо себя чувствует», — вот и все, что говорила мне в то время Морин. Она полностью посвятила себя моему благополучию, водила гулять, читала вслух и постоянно разговаривала со мной. Наше общение было до такой степени плотным, что мне даже сны начали сниться на английском. Она заменила мне настоящую мать. В то лето Морин собрала меня, и мы вместе с ней отправились в большое приключение — в Сандерленд, на свадьбу ее сестры. Я была только «за». Меня представили родственникам Морин как «цветочек», и все ужасно суетились и квохтали надо мной, разговаривая с тем самым акцентом, который я привыкла слышать у себя дома. Она, как позднее сама признавалась, была «невероятно довольна».

Глядя во все глаза и слушая во все уши, я не могла поверить, что жизнь огромной семьи Морин всегда проходит в таком гаме и шуме. Будучи единственным ребенком, я в основном росла без социального опыта взаимодействий такого рода, и оказаться среди столь теплых и ярких людей мне было внове. Подруги и родственники Морин щипали меня за щечки, ерошили мне волосы и подбрасывали на руках. Они кружили меня по комнате и осыпали поцелуями. Я хихикала и вопила от восторга, впитывая всю эту любовь, как губка.

Тот уик-энд открыл мне глаза. Никогда прежде я не была частью большой, счастливой семьи, и благодаря Морин смогла подпитываться воспоминаниями об этом еще многие годы.

Глава 12

Любовный роман Gucci с Голливудом

Всем нам знакомое обсессивное поведение может со временем прогрессировать до различной степени. Часто оно начинается с малого, но, если оставлять его признаки без должного внимания, обсессия может перерасти в компульсию[34], а то и нечто похуже.

Хотя в детстве я была довольно беззаботным ребенком, с возрастом стала ощущать, что определенно унаследовала от матери склонность к упорядоченности. Окружающие нередко называют меня перфекционисткой, а это качество вполне может стать сродни одержимости. Я научилась сдерживать свою потребность в абсолютной «правильности» всего на свете и спокойнее воспринимать недостатки и изъяны, возникающие на моем жизненном пути. Увы, моей матери это удавалось далеко не всегда.

К тому времени, когда она окончательно выписалась из клиники, где лечилась от бессонницы, у нее появился новый диагноз — «комплекс вины». Медицинские справочники описывают это состояние как обсессивное расстройство, при котором у пациента развивается параноидная неспособность справиться с чувством стыда.


Человек становится одержим идеей, что когда-то совершил неправильный поступок и теперь обречен все делать неправильно.


Больной начинает обвинять себя во всех смертных грехах.

Чувство вины было внутренне присуще моей матери и, по моему мнению, отчасти порождено ее католическим детством. Его, несомненно, усугубили роман с моим отцом и необходимость держать самую большую и важную часть маминой жизни в секрете.

В раннем детстве я по малолетству не понимала, что происходит, и ее медицинский диагноз не влиял на мои повседневные дела. Морин часами гуляла со мной, чтобы я не путалась у матери под ногами. Отец, когда бывал в Риме, навещал нас чаще, и я обожала его приезды, потому что он всегда фонтанировал жизнью и идеями. Незадолго до описываемых событий он присмотрел превосходное место на римских холмах, где планировал построить дом, и думал, что это идеально подойдет нам с мамой. Однако его восторгам не суждено было прожить долго. Когда врачи озвучили рекомендации для маминого выздоровления, эта информация сильно повлияла на нашу дальнейшую жизнь.

— Она чувствует, что слишком долго скрывалась и больше не может этого делать, — предупредили врачи моего отца. — В Риме слишком много мест, связанных с неприятными воспоминаниями. Ее необходимо удалить от источника несчастий. В другой стране, в ином окружении она расцветет и сможет начать новую жизнь.

Моя мать, которая полностью доверяла советам специалистов, согласилась с ними. Принимая ее интересы близко к сердцу, мой отец, не откладывая дело в долгий ящик, взялся за разработку альтернативного плана. Мы должны были вернуться в Лондон, поселившись в квартире в нашем прежнем районе, и снова вместе с нами будет жить Никола Минелли.

Когда мы немного упорядочили наш лондонский быт, Морин по-прежнему каждый день выводила меня на прогулку, чтобы мама могла отдохнуть. Мы шли пешком в Гайд-парк, чтобы кормить уток, или ездили на красных двухэтажных автобусах по музеям и кинотеатрам. Мы ходили к лондонскому Тауэру и Букингемскому дворцу, где я заглядывала в просветы между прутьями ограды и спрашивала: «А королева сейчас там? А она нас видит?» Морин была страстной читательницей и вскоре пробудила интерес к книгам и во мне. К трем годам я умела читать и писать — факт, который производил впечатление на всех. Больше всего мне нравились книги издательств Ladybird, Penguin Readers и детективные истории Энид Блайтон из серии «Великолепная пятерка», особенно если в них описывалась семейная жизнь.

— Каково это, иметь брата или сестру? — спрашивала я Морин. Или: — А у всех детей мамочка и папочка живут вместе?

Я часами просиживала над книгами днем, а потом не могла дождаться минуты, когда можно будет дочитать книжку ночью, забравшись с фонариком под одеяло. Я обожала игру слов, воображаемые миры и ощущение приключений, которое они создавали в моих мыслях.

Мой реальный мир оказался не менее захватывающим, поскольку через пару месяцев мы снова были в пути.

— Центральный Лондон — не место для воспитания нашей дочери, и мы должны определить ее в хорошую школу, — сказала мама папе. — Я бы хотела иметь собственный небольшой дом с садом.

С помощью одного из своих лондонских сотрудников папа нашел нам дом в псевдотюдоровском стиле в пригороде Хендона, к северо-востоку от города. Выбранный им район оказался в самом центре ортодоксальной еврейской общины. Над нашей входной дверью была привинчена мезуза[35] со стихами из Торы, а нашими соседями были евреи-хасиды, которые носили ермолки и пейсы. Я, точно завороженная, смотрела из окна спальни, как они отправляли религиозные обряды в своем саду, где выстроили маленький дом для молитв, и каждую субботу облачались в свои лучшие одеяния для шаббата. Это был невероятно далекий «культурный прыжок» в сторону от всего того, что мы знали в Риме, и, хотя я лично была в восторге, думаю, мамино чувство неприкаянности только усилилось.

Тем не менее она настроилась приспособиться к новому окружению и сразу же принялась обживать дом. Удовлетворяя свою потребность в порядке, она организовала ремонт в каждой комнате. На это время меня отослали в маленькую местную подготовительную школу. Ею руководила директриса по имени мисс Маккарти, чопорная старая дева средних лет, которая, казалось, непрестанно нависала надо мной. «Ты способна на большее, Патрисия», — говаривала она, подталкивая меня увесистой рукой, слишком чувствительно для четырехлетнего ребенка. Я жила в страхе перед ее острым языком и подзатыльниками, не понимая, почему она питает ко мне такой пристальный интерес, пока до меня не дошло, что моя фамилия была символом денег и престижа для ее небольшого заведения.

Я была прилежной ученицей и хорошо успевала по большинству предметов, особенно по английскому языку. Когда приезжала домой после школы, Морин усаживала меня за кухонный стол и наливала мне стакан молока, в то время как я читала вслух на языке, которым моя мать все еще не овладела, несмотря на еженедельные уроки. Бегло читая книжки про Питера и Джейн, временами я поднимала глаза на маму и всегда радовалась, видя, как она мне улыбается.

Наши соседи, должно быть, считали нас странной семьей: красивая, но печальная молодая итальянка, рыжеволосая англичанка и пятилетняя девочка-билингв с косичками. Еще необычнее было то, что я играла вместе с другими детьми на улице и беззаботно рассказывала им:

— У меня две мамочки: одна — печальная, а другая — веселая.

Полагаю, после этого все уверились, что моя мать и Морин — лесбиянки.

В «веселой мамочке» вскоре было не узнать ту женщину, которая когда-то вошла в нашу семью. Благодаря моей матери Морин сменила очки на контактные линзы, изменила прическу и выправила прикус. Ее гардероб пополнился вещами, выгодно подчеркивавшими ее фигуру. Практичную обувь сменили более женственные туфельки. Перемена была разительной. Моя мать говорила: «Я всегда знала, что внутри скромной серой уточки скрывается лебедь! Она стала очень хорошенькой и была к нам необыкновенно добра. Морин была нашим становым хребтом, и она любила тебя, Патрисия, как свою родную дочь».

Мне, маленькой, преображение Морин не бросилось в глаза. Я вообще замечала в ней только хорошие качества. Она была настоящим кладезем знаний и всегда вслушивалась в мои бесконечные вопросы. Морин стала частью нашей маленькой семьи, и я знала, что, когда понадобится, могу на нее рассчитывать.

Морин всегда заботилась и о моей матери.

— Поглядите-ка на это, — однажды сказала она маме, положив ей на колени газету. Статья была о том, как виолончелист Иегуди Менухин в занятиях йогой нашел спасение от депрессии. Через считаные дни Морин нашла для мамы индуистский ретрит[36] в нескольких километрах от нашего дома, в Хэмпстеде, и предложила ей попробовать заняться йогой.

Так Сари Нанди, йог из Калькутты, одевавшийся как английский джентльмен, вошел в жизнь моей матери и стал ее следующим «ангелом». Женатый на немке и имевший четверых детей, он утверждал, что раса и религия не имеют значения. «Бога можно найти повсюду и во всем, если только дать себе труд поискать его», — говорил он. Добрый человек с живыми глазами, который подарил мне книгу стихов при первой же нашей встрече, он вскоре стал наставником моей матери. «Ты провела все эти годы в молчании, Бруна, так что теперь поведай мне свою историю», — сказал он ей. И она впервые в жизни это сделала.

«Он был просто кудесником, — рассказывала мать. — И помог мне обрести свободу от психологических мук».

Однако, несмотря на все старания мамы, ей так и не удалось овладеть его техниками йоги, и она жаловалась:

— Я просто не могу так изогнуться!

С энтузиазмом, свойственным обсессивным людям, она полностью принимала и другие его учения и с нетерпением ждала возможности рассказать о них моему отцу, хотя и понимала, что прагматичного дотторе Гуччи вряд ли это заинтересует. Папу, конечно, веселило ее внезапное тяготение к постижению духовной жизни; но главное — он почувствовал облегчение, когда она стала хоть чем-то интересоваться. Довольный тем, что видит ее в таком приподнятом состоянии духа, он взял ее с собой в следующую поездку в Калифорнию, где планировал открыть очередной магазин, и уже писал ей из Нью-Йорка: «Я рассчитываю на твою помощь!»

Проблема заключалась в том, что он никак не мог выбрать место для этого магазина. В Лос-Анджелесе улицы казались ему в основном безлюдными, и он не мог представить, как розничная торговля может жить и процветать без толп прохожих на улицах. Поэтому он решил присмотреть место в Сан-Франциско, «городе у Залива», который ему описывали как самый европейский среди американских городов. У матери впечатление от этого города оказалось совсем иным. Сан-Франциско в 1960-е годы был насквозь пропитан духом свободной любви, психоделических наркотиков и бунтарского настроя. Качая головой, когда они бродили по улицам, наблюдая бесчисленных битников в джинсах, футболках и афганских дубленках, она настойчиво говорила ему:

— Это неправильно, Альдо. Нет, совершенно неправильно! Тебе нужно быть в Беверли-Хиллз. Именно там живут все кинозвезды.

Мой отец не привык, чтобы кто-то оспаривал его планы, тем более его интуиция до сих пор всегда была на высоте. Пусть мама когда-то и работала в фирме GUCCI, из этого вовсе не вытекало, что она понимает суть глобальной коммерции. С другой стороны, ее юношеский энтузиазм в отношении знаменитостей, которые могли обеспечить рекламную поддержку отцовским товарам, был заразительным, а такие персоны, как принцесса Грейс[37], уже творили чудеса для бизнеса в Италии; он решил, что стоит прислушаться к ее словам.

По ее настоянию они вылетели в Лос-Анджелес и отправились смотреть «Беверли Уилшир» — «дом вне дома» для таких звезд, как Элвис Пресли и актер Уоррен Битти. Этот отель располагался на углу довольно непритязательной улицы под названием Родео-драйв. Там, в доме номер 273, в 1961 году бизнесмен швейцарского происхождения Фред Хайман открыл свой роскошный бутик Giorgio Beverly Hills и заложил основу новой модной тенденции. В его магазине имелся бассейн, бар и библиотека для развлечения мужей, чьи жены были заняты примеркой новейших моделей одежды.

— Вот это то самое место, Альдо! — восклицала моя мать, когда они, взявшись за руки, шли по Родео-драйв в свете яркого солнечного дня. Здесь было не особенно многолюдно, и многие магазины торговали повседневными товарами и услугами, какие можно найти в любом обычном районе, но местная публика была модно одета, и нигде не было видно ни одного хиппи. Мой отец обещал подумать.

Конечно, размышляя над ее предложением, он не догадывался, что она втайне манипулировала им. С тех самых пор, как моя мать была заперта в ловушке лондонской квартиры с Николой и мной, убивая время за бесконечным просмотром телесериалов, она знала, что величайшая мечта Николы — жить в Калифорнии. Если бы магазин GUCCI открылся в Беверли-Хиллз, Никола мог бы работать одним из менеджеров и осуществить свои мечты: это стало бы весомой благодарностью матери за все, что он сделал для нас.

Ее хитрый план сработал, и через пару месяцев мой отец вернулся в США, чтобы присутствовать при открытии стильного двухэтажного магазина по адресу: Родео-драйв, дом 347, стоя рядом с радостным Николой. Это было началом любовного романа GUCCI с Голливудом, который не угас по сей день. Фрэнк Синатра так обрадовался, что компания решила открыть свой филиал в Лос-Анджелесе, что послал своего секретаря, чтобы тот купил ему пару лоуферов еще до того, как магазин открылся для публики. Джон Уэйн, Софи Лорен и Элизабет Тейлор стали его регулярными покупателями. Как правильно предсказывала моя мать, рекомендации знаменитостей действительно творили чудеса для торговли. Кроме того, появление магазина превратило Родео-драйв в модный адрес, где в 1970-х годах открыли свои филиалы такие модельеры, как Ив Сен-Лоран и Ральф Лорен, а в 1985 году там распахнул двери первый американский магазин Шанель.

Надо отдать должное моему отцу, он рассказывал всем заинтересованным лицам, что это моя мать сумела оценить потенциал этого места, а не он сам. Во время торжественной церемонии вручения ему символического «ключа от Беверли-Хиллз» спустя пару лет он сказал собравшейся толпе:

— Я должен поблагодарить свою молодую жену Бруну, потому что именно она убедила меня открыть магазин в вашем прекрасном городе — и оказалась права!

Когда моя мать услышала, что он публично назвал ее своей женой и выразил ей благодарность, она была очень польщена.

«На самом деле твой отец позволил мне почувствовать, что я сделала нечто важное, и, полагаю, так оно и было!» — говорила она позднее.


Успех Гуччи в Америке вымостил путь для дальнейшей экспансии на восток, а в последующие годы — почти во все уголки земного шара.


В то время как соотечественники моего отца бились в тисках экономической и политической дестабилизации, папино знамя со словами «сделано в Италии» гордо реяло и вскоре стало эталоном, которому следовали другие бренды.

Поскольку отец теперь подолгу отсутствовал, моей матерью овладела «охота к перемене мест», и она решила, что нам нужно больше простора, поэтому начала подыскивать подходящий дом в сельской местности. Морин была отправлена в отдел недвижимости «Хэрродс» за брошюрами, и каждый день, пока я находилась в школе, они с моей матерью уезжали на «охоту за домом». Морин играла роль штурмана, отслеживая дорогу по картам, а мама носилась на своем маленьком «Мини-Купере» по тенистым аллеям Суррея, Беркшира и Гемпшира. За рулем она была бесстрашна, уклоняясь от опасностей и ориентируясь в дорожных потоках, как истинная римлянка.

Поиски нового дома прервала только наша давно запланированная поездка в Нью-Йорк, чтобы провести Рождество вместе с отцом. К шестилетнему возрасту я начинала ощущать его отсутствие так же остро, как и мама, и не могла дождаться момента, когда снова его увижу. Я скучала по его выразительному лицу и смеху, гулко разносившемуся по дому. А главное, у мамы всегда было хорошее настроение, когда он находился рядом, и внезапно возникал прилив активности.

Отец любил Рождество не меньше меня и ничего не жалел, чтобы мы чувствовали себя желанными; эти две недели в Нью-Йорке стали для меня по-настоящему памятными. Мы столько всего успели сделать и посмотреть!

— Чем бы ты хотела заняться сегодня? — спрашивала мама за завтраком. Отец к тому времени уже уезжал в офис, и мы не виделись с ним до обеденного перерыва, но нам все же удавалось побыть с ним раз или два в день.

— А мы можем пойти на каток? — спрашивала я.

— Отличная мысль! Не забудь шапочку! — говорила мама, прежде чем отправить меня гулять с Морин. Взявшись за руки, мы бродили по улицам, заглядываясь на витрины магазинов, украшенные праздничной иллюминацией. Шел снегопад, и сквозь хлопья снега мы наблюдали, как фигуристы катаются по кругу на катке у Рокфеллер-центра. Я впервые увидела «настоящего» живого Санту. Однажды вечером мы даже ездили в Радио-Сити Мюзик-холл — всей семьей — смотреть выступление Rockettes[38], которых я обожала. Рождественские каникулы в Нью-Йорке оказались еще веселее, чем я могла себе представить, — все эти огромные здания, шум и суета, общительные люди и замечательный мир американского телевидения.

Возвращение в школу после всего этого радостного возбуждения воспринималось мной как сильнейшее разочарование. Даже новенький кукольный домик, который ожидал в Хендоне, не развеселил меня. Заглядывая в его розовые комнатки, я подбирала крохотные кукольные фигурки и ставила их на место, одну за другой. «Радостная мамочка» играла с маленькой девочкой, в то время как «печальная мамочка» лежала в своей кроватке. Однажды, наблюдая за моей одинокой режиссерской постановкой, мама заметила, как я беру фигурку мужчины и ставлю ее вне домика, как будто он идет прочь.

— Кто это, Патрисия? — спросила она.

— Это же папочка, который идет на работу, глупышка! — объяснила я маме, недоумевая, почему она вообще задает вопрос о том, что казалось мне в порядке вещей.

— А что происходит, когда он снова возвращается домой?

Подобрав «спящую» женщину, я заставила ее поспешить вниз по лестнице, чтобы приветствовать мужчину радостным танцем.

Увы, никаких радостных танцев для меня и моей матери в те первые месяцы 1970 года не предвиделось. Худшее было еще впереди, когда однажды апрельским днем она усадила меня за стол, чтобы сообщить сокрушительную новость.

— Мы с Морин должны уехать, — сказала она. — Нам нужно кое-что сделать. Ты на некоторое время останешься с мисс Маккартни.

Мне показалось, что я неправильно ее расслышала.

— С мисс Маккартни? Но…

— Это ненадолго. — Она попыталась улыбнуться. — Всего на два месяца.

В панике я бросила взгляд на Морин, которая неловко кивнула и поспешила заняться каким-то делом. Два месяца казались мне вечностью, и почему это я не могла, спрашивается, остаться с Морин? Но никакие мольбы не смогли заставить мою мать изменить свое решение.

— Мне потребуется помощь Морин, — отрезала она, даже не подумав объяснить мне, что мы переезжаем в новый дом, который она нашла для нас в Беркшире (и что сама мама стала настолько зависима от Морин, что ее собственная потребность в помощи стала важнее, чем мои потребности в заботе и уходе). — Сейчас середина учебного года, и мы вряд ли сможем оставить тебя дома одну, верно?

Никаких обсуждений больше не было.

С тяжелым сердцем я смотрела, как Морин упаковывала небольшую сумку с моими вещами.

— Я положу твои любимые игрушки, Поппет, — говорила она, пытаясь смягчить ситуацию. — А какие книжки ты хотела бы взять?

Закусив нижнюю губу так, что во рту появился привкус крови, я только пожала плечами.

Через несколько дней моя мать привезла меня в квартиру мисс Маккартни, которая находилась в старом викторианском здании в нескольких километрах от нашего дома. А потом умчалась, торопливо клюнув меня в щеку со словами:

— Будь хорошей и послушной девочкой.

Ей не терпелось поскорее убраться оттуда.

Я прямо в пальто, как была, вошла в гостиную, совершенно оглушенная переменами, гадая, что такого сделала, чтобы заслужить это наказание. Помню, на стене висел огромный, в натуральную величину, портрет короля Карла II. Потом, сидя под ним и в молчании поедая цветную капусту с рыбными палочками, я оглядывала унылое место заключения, к которому меня приговорили, и боялась, что мама может не вернуться за мной. Борясь со слезами, я в своем тогдашнем нежном возрасте не могла понять этого поступка, который казался мне намеренным актом жестокости.

Квартирка была настолько маленькой, что в ней невозможно было никуда скрыться от глаз мисс Маккартни. Мне даже приходилось делить с ней спальню, спать в односпальной узенькой кровати, где я лежала каждую ночь без сна, измученная ее храпом. Каждый час, проведенный там, казался мне бесконечным, и травма брошенного ребенка стала моим первым и самым сильным несчастливым воспоминанием моего детства.

— Когда мама приедет повидать меня? — спрашивала я.

— Сомневаюсь, что у нее будет на это время, — был ответ. — Она очень занята.

Она так и не приехала. Как и папа. Не разговаривала я с ними и по телефону, хотя уверена, что она или Морин наверняка звонили, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке. Беспомощная, я была заперта в мирке, где моя «тюремщица» надзирала за каждым моим движением. Злость на мать росла день ото дня.

Эти несчастные недели закончились, когда однажды днем я неожиданно заметила мать у школьных ворот.

— Мама! — закричала я, подбегая к ней. Я была безумно рада видеть ее, но она, казалось, не хотела попадаться никому на глаза.

— Я заберу тебя в пятницу после уроков плавания, — сказала она мне. — Мы переезжаем, и ты будешь ходить в другую школу, но ни в коем случае не говори ничего мисс Маккартни. Hai capito?[39]

Я была слишком мала, чтобы понимать необходимость секретности, которая была связана с ее общими страхами перед встречей с любым лицом, обладающим властью, неуверенностью в общении на английском языке и четким пониманием того, что моя тюремщица не обрадуется потере ученицы — точнее, потере дополнительного дохода, который она получала, беря меня к себе. Я знала лишь одно — меня освободят, и эта мысль наполнила меня такой радостью, что я тут же выпалила эту новость подружке. Разумеется, совсем скоро известие дошло до ушей мисс Маккартни, которая разозлилась — произошло именно то, чего опасалась моя мама. Плотно сжав губы, она помогла мне собрать вещи и вместе со мной на пороге дождалась маминого приезда.

Я трусливо наблюдала за их разговором с переднего сиденья машины, когда моя мать, багровая от смущения, неловко подбирая слова, извинялась перед учительницей за изменившиеся планы. Наконец, поспешно дойдя до машины, первое, что она сделала — это отвесила мне сильную оплеуху. Я совершенно растерялась и сидела, вся заплаканная, в молчании, пока она везла меня в наш новый дом — уже пятый по счету за шесть лет.

Дом, который моя мать нашла для нас в Беркшире, чем-то напоминал мой кукольный домик, только был намного больше. Стены в нем были не розовыми, а покрашены в белый цвет и выложены галькой. Когда мы резко затормозили на гравийной дорожке возле дома, на пороге появилась Морин с распростертыми объятиями, и мое счастье стало полным. Осматриваясь на новом месте, я даже не знала, что приводит меня в больший восторг — моя спальня или огромный сад, окружающий дом со всех сторон. На моей новой игровой площадке росли деревья, по которым можно было лазить, имелись теннисный корт, теплицы и коттедж для постоянно проживающего садовника. Там был даже деревянный «домик Венди»[40] — специально для меня. Все горести предшествующих двух месяцев растаяли бесследно, когда я обегала свои новые владения, попискивая от восторга. Они были прекрасны.

После безуспешных поисков, растянувшихся на несколько недель, когда мама уже почти сдалась, ей приснился красочный сон — просторное имение с перголой, увитой плетистыми розами; она прониклась уверенностью, что найдет нужный дом. Потом, когда Морин показала брошюру с описанием такого места, какое мать видела во сне, нефритовое кольцо мамы внезапно разломилось на три части. Она восприняла это как предзнаменование — с убежденностью, унаследованной от моей ясновидящей бабушки.

Всего через пару минут после того, как мама ступила в отделанный дубовыми панелями холл, она заявила: «Это именно он!» Ее «неописуемое впечатление» стало еще острее, когда она вышла в сад и заметила перголу, точь-в-точь такую, какую видела во сне. С этого момента она безоговорочно поняла, что жить в этом доме — наша судьба.

Позвонив папе в Нью-Йорк сразу же по приезде домой, она настояла, чтобы его вызвали с деловой встречи. Когда она, задыхаясь, стала рассказывать ему о доме, он прервал ее единственным вопросом: «Сколько?» Мама даже не обратила внимания на цену, но, когда прочла цифру вслух, найдя ее в документах на дом, пообещала возместить ему траты, вернув все, что он ей когда-либо покупал.

— Бруна, тебе вовсе не нужно этого делать! — укорил он ее. — Любая другая женщина потребовала бы луну и звезды, а ты никогда ни о чем не просила.

В свое время, когда у них был период ухаживания, он писал: «Я безумно влюблен в твою грацию, твою красоту, твои манеры, твой темперамент, твои семейные ценности». Он дивился тому, что она никогда не пользовалась преимуществами его положения, не просила дорогих машин, таунхаусов или яхт. Еще больше он был ошарашен теперь, когда мама сказала ему, что втайне накопила достаточно денег, чтобы покрыть депозит в 5000 фунтов.

— Да откуда ты вообще взяла такие деньги?! — недоверчиво переспросил он.

Настаивая, что она сама внесет первый взнос из тех денег, которые собрала понемножку, как запасливая белка, моя мать потратила все свои сбережения одним махом. Так же, как ужин, которым она когда-то угощала его в Лас-Вегасе, — это было дело принципа.

«Я была матерью-одиночкой, и мне перевалило за тридцать, поэтому знала: этот дом всегда будет обеспечивать нам страховку, что бы ни случилось», — рассказывала мать позднее. Это была азартная ставка, которая вполне окупилась, и мой отец был впечатлен.

Но особенно важно то, что и ему дом понравился. Все свои безумные годы странствий он жил на чемоданах, переезжая из одного отеля в другой. Вилла Камиллучча стала для него не более чем местом, где можно было переночевать и взять сменную одежду, прежде чем снова отправиться в путь. Его нью-йоркская квартира тоже была просто местом для ночлега. В Англии мама решила создать дом, который папа мог бы делить с нами, и он это делал — до некоторой степени.

Сейчас не могу припомнить, чтобы он когда-нибудь навещал нас в Хендоне, зато в Беркшир наведывался регулярно. Постоянно, когда папа был с нами, он смеялся, придумывал разные истории и ни разу не читал мне нотаций. Его энтузиазм был заразителен. С того момента, как отец переступал порог нашего дома, он оставлял свои заботы за дверью — или так мне казалось. Сняв костюм и переодевшись в домашнее, он шел в сад, чтобы посмотреть, как растут новые деревья, которые он посадил, или обсудить ландшафтный дизайн с нашим садовником и помощником по хозяйству Брайаном. Он обожал просыпаться под пение птиц и шорох листвы на деревьях. Английская глубинка давала ему желанную передышку от безумия его мира, который стал еще напряженнее с обострением клановой борьбы между его сыновьями и братьями.

Желая нажиться на статусе бренда, своевольный сын Паоло — с папиного поощрения — запустил линейку готовой одежды. Не так давно занявший должность главного дизайнера в головном офисе в Италии, Паоло, безусловно, обладал вкусом и маркетинговой хваткой, но мне сейчас кажется, что он всегда считал себя лучше остальных. Однако у него не было такой проницательности или деловой смекалки, как у папы, и, поскольку в голове у него крутилось множество мыслей, ему было трудно воплощать свои идеи. Безжалостно стремясь к высокому положению внутри компании, он видел себя достойным преемником, в то время как его более сдержанные братья, Роберто и Джорджо, казалось, довольствовались своими административными ролями.

Паоло был далеко не единственным, кто нацелился на этот «приз». Мой дядя Родольфо (Фоффо), который женился на актрисе, подарившей ему единственного сына Маурицио, незадолго до этого овдовел. Он больше не женился и посвятил свою жизнь сыну, который, как он надеялся, однажды станет пригоден для этой работы. Однако, к его негодованию, Маурицио связался с женщиной по имени Патриция Реджани, которую Фоффо не одобрял, утверждая, что она просто охотница за деньгами. Маурицио в приступе бунтарства ушел из GUCCI и занял пост в компании грузоперевозок, возглавляемой отцом Патриции. Пропасть между отцом и сыном казалась непреодолимой.

Папа пытался поддерживать шаткий мир между враждующими членами своей семьи. С самого раннего возраста ему внушали, что семья стоит на первом месте, семья — это все, и клан должен работать сообща, чтобы поддерживать репутацию бизнеса и преумножать успех.


Мелочная зависть, которая восстанавливала брата против брата, кузена против кузена, отца против сына, причиняла ему бесконечную боль.


А в Англии мы с мамой столкнулись с собственными горестями. Спустя семь лет Морин решила, что ей пора покинуть нас и наладить собственную жизнь. Она планировала вернуться в Рим и искать новых приключений. У меня не было даже возможности попрощаться с ней. Просто однажды я пришла домой из школы, а ее уже не было.

Мне, ребенку, трудно было понять решение Морин уйти от нас. Может, я сделала что-то такое, что ее расстроило? Разве я не была хорошей девочкой? Моя мать даже не попыталась мне ничего объяснить — это умалчивание становилось стандартом, сохранившимся на всю мою жизнь.

«Морин скучала по Италии и хотела заняться чем-нибудь другим», — вот и все, что она мне сказала. К тому времени, когда достигла взрослого возраста, я, разумеется, стала гораздо лучше понимать решение Морин. Ее обязанности няни были практически выполнены, и нянчить ей приходилось только мою мать. Я была поглощена жизнью в новой местной школе Херст-Лодж, где подружилась со всеми одноклассницами в первые же пять минут первого дня учебы. Единственной компаньонкой Морин, помимо моей матери, была семейная собака, вес-хайленд-терьер по кличке Гиада, которую я всегда пыталась дрессировать, поэтому она не очень меня любила. Поскольку дел для нее становилось все меньше и меньше, а поговорить было не с кем, Морин по большей части бездельничала. Для нее настала пора начать все заново.

На протяжении семи лет она была моей надежной опорой. Именно она читала мне сказки на ночь и заботилась обо всех моих потребностях. Мы с ней вместе переживали приключения, и она познакомила меня с миром книг. Улыбающееся лицо Морин было последним, что сияло мне вечером перед сном, и первым, что будило меня по утрам. Она привносила безмятежность и последовательность в нашу хаотическую жизнь и заботилась обо мне все то время, когда этого не могла делать моя мать.

Садясь в такси и покидая нас с матерью, она оставила в нашем мире огромную зияющую прореху, которую никто и никогда так и не смог заполнить.

Глава 13

Жизнь в Англии

На протяжении всей своей взрослой жизни я находила огромное утешение в дружбе. В основном это были те люди, с которыми я выросла; мои друзья — сплошь великодушные люди родом из эксцентричных семей и нередко с дисфункциональным прошлым, похожим на мое собственное. Как и в моем случае, их воспитание было каким угодно, только не тривиальным.

Однако их, похоже, удивляет моя особенность не задавать много вопросов. «Ведь ты очень общительная и уж точно не стеснительная!» — говорят они. Что это — черта, которую я «подхватила» в годы своего формирования, или, вероятнее, врожденная — не знаю. Не то чтобы мне было безразлично или неинтересно — и небезразлично, и интересно; просто не считаю нужным вмешиваться в дела других людей. Моя любознательность находила себе настоящую отдушину только рядом с Морин в первые годы жизни в Англии, однако со времени ее отъезда я просто следовала наставлениям и старалась быть хорошей девочкой — готовой на что угодно, только бы не нарушать хрупкое равновесие в доме.

Моя мать заботилась о том, чтобы я всегда выглядела исключительно безупречно — с косичками, в носочках, в вездесущих туфельках фирмы Start-rite, которые носят практически все британские школьники. Я была самой счастливой среди своих одноклассников в Херст-Лодже, где сразу же прониклась чувством товарищества, которое сложилось в моем окружении, состоявшем из одних девочек. Моей лучшей подругой была Белинда Элворси, и, как это принято у британских школьников, у большинства из нас имелись прозвища, так что нас с ней любовно звали «Пи и Би». Нам было очень весело вместе.

Когда я возвращалась домой, где больше не с кем было откровенничать, это была совсем другая история. Несмотря на желание моей матери, чтобы отец навещал нас чаще, он по-прежнему приезжал только раз в месяц, так что недели между его визитами тянулись медленно. Дом, который она выбрала, был чудесен летом, но зимой в нем было холодно и темно, поэтому комнаты держали закрытыми и задергивали шторы.

В Хендоне у нас хотя бы были соседи, и хотя мама никогда с ними не разговаривала, сама мысль о том, что рядом кто-то есть, немного утешала. В Беркшире же мы жили в местности, где дома скрывались за высокими воротами, их не было видно. Выглядывая из окна, все, что мы видели, — это деревья да порой оленя, пересекающего лужайку. Помимо одного семейства, которое жило дальше по нашей дороге, мы ни с кем не подружились, и, кроме того, мать всегда ощущала неловкость, разговаривая по-английски.

Я нередко чувствовала себя не более чем придатком при живых родителях: отец обычно отсутствовал, а матери, хотя она и находилась рядом, трудно было присутствовать в моей жизни. Мама проделывала со мной необходимые бытовые действия примерно так же, как со своей собакой Гиадой. Когда меня нужно было накормить, она готовила мне еду. Когда приходило время помыться, она наполняла мне ванну. Потом усаживала меня перед телевизором, пока не наступало время готовиться ко сну. Она выполняла свой долг — и только.

Я быстро научилась сама находить себе дело, что привело к моей пожизненной самодостаточности. Оставаясь одна на выходных, я на целые часы погружалась в мир книг «Лев, Колдунья и платяной шкаф» или «Питер Пэн» — в обеих историях герои ускользали в места, где с ними происходили фантастические приключения. Я играла со своими Барби или болтала с воображаемыми подружками. Мне и в голову не приходило попросить собственное домашнее животное, чтобы играть с ним. На самом деле, я вообще никогда ни о чем не просила.

Моя мать заполняла свои дни учениями Сари Нанди, к которому по-прежнему ездила в северный Лондон раз в неделю. Час за часом она лежала на кровати, практикуя дыхание пранаяма как часть подготовки к трансцендентной медитации, которая на некоторое время оказывала успокоительный эффект и стала ее единственным источником удовлетворенности жизнью. Я в то время этого не понимала, но она отчаянно пыталась удержаться от нового сползания в черную дыру. Хотя это, возможно, было формой эскапизма, она просто делала все, что могла, с учетом тех средств, которые были в ее распоряжении.

Когда она уединялась в своей комнате для медитации, я знала, что ее нельзя беспокоить. В дождливые выходные капли барабанили по крыше и окнам, не позволяя мне выйти в любимый сад. Как только среди облаков проглядывало солнце, я убегала, чтобы порезвиться с детьми Брайана, или приглашала к себе Би. Мы с ней часами весело играли, наряжаясь в старую одежду моей матери, придумывая сюжеты и персонажей для маленьких пьес.

Я также с восторгом ходила в гости к Би, где ее всегда жизнерадостная мать Лиз обращалась со мной, как со своей дочерью. Я ни разу не видела отца Би и никогда о нем не спрашивала — настолько шумной, хаотичной и веселой была атмосфера Роуз-коттеджа, где они жили. Би была шалуньей, как и ее сестра с братом; брат Би стал первым мальчиком, который заставил мое сердце биться сильнее. Мы вчетвером устраивали кутерьму, играя в дурашливые игры и носясь как угорелые. После нас оставался страшный беспорядок, но, по крайней мере, это место казалось мне настоящим домом. У меня же дома царило совершенно иное настроение. Едва ли существовало хоть что-то, что не вызывало бы у моей матери паники, и часто она впадала в обсессивное состояние. Когда ее начинало беспокоить, что я слишком худая, она принималась пичкать меня едой от рассвета до заката и поила каким-то сиропом, стимулирующим аппетит. Когда ей казалось, что я слишком бледная, она щипала меня за щеки, чтобы вернуть им румянец. Если мои волосы казались ей тусклыми, она завивала их, чтобы я выглядела более презентабельно. Казалось, для нее всего важнее, чтобы я идеально выглядела — постоянно.

Би считала меня «счастливейшей девочкой на свете», поскольку у меня не было братьев и сестер, чтобы соперничать с ними за внимание мамы, и весь большой дом целиком принадлежал мне одной.


А я жаждала — больше красивой комнаты, модного платья или красивой прически — доброго слова.


Познакомившись с Лиз, я мечтала иметь такую мать, как она, человека, который питал бы ко мне искренний интерес, а не только искал недостатки там, где их и в помине не было. После того как наши матери познакомились, я надеялась, что моя мать «заразится» от Лиз какими-то качествами ее натуры, но, увы, этого не произошло. Когда мама была в моем возрасте, бабушка так душила ее любовью, что она уверовала, будто является центром вселенной. По какой-то причине, которую я так и не поняла, она, казалось, была не способна сделать то же самое для меня.

В сущности, могу припомнить лишь считаные моменты, когда мы хоть как-то развлекались. Одно воскресное утро, когда мне было около восьми лет, особенно выделяется на фоне этих воспоминаний. На улице было холодно и шел дождь, и пока мы не разожгли камин, мамина комната была единственным теплым местом в доме. Поскольку заняться было нечем, она позвала меня забраться к ней в постель в пижаме и смотреть телевизор. Ограниченный выбор программ быстро наскучил ей, и она сказала:

— Давай-ка я покажу тебе йогу.

Она начала с позы лотоса, объяснив мне, как выворачивать ноги, пока ступня не умостится во впадине колена. Потом показала позу дерева. Она давалась мне легко: несколько минут я могла балансировать на одной ноге.

— Смотри, мама! — воскликнула я. Это произвело на нее впечатление.

— Отлично, Патрицина, — сказала она, назвав меня прозвищем, которое использовала только тогда, когда бывала особенно мною довольна. — Ты гибкая, точно резиновая!

В восторге от того, что завладела ее безраздельным вниманием, я продолжала пробовать все позы, которые она показывала мне. И попробовала почти все, вплоть до стойки на плечах, пытаясь удерживать равновесие на голове и тянуть ноги к потолку. Пошатнувшись, я перекувырнулась назад, на ковер, сбросив с кровати заодно и маму. Мы вдвоем лежали на ковре, ухватившись за животы, хохоча до слез, которые стекали по нашим щекам, — редкий момент беззаботного дурачества в нашем довольно унылом существовании.

Остальное время мы жили ради тех дней, когда домой приезжал мой отец и жизнь становилась намного живее и ярче. Наш большой старый дом часто бывал безмолвным и мрачным, а папа напоминал взрыв солнечного света. Комнаты вновь отпирались, шторы отдергивались, в вазах появлялись цветы. Едва заслышав хруст шин, катящихся по подъездной дорожке, я спешила к входной двери, обгоняя мать. Улыбающийся, с сияющими глазами, он никогда не подхватывал меня на руки, не кружил вокруг себя, но любовно гладил по голове или целовал в обе щеки.

Потом он обнимал мою мать. Как только папа переступал порог, она начинала жаловаться: «Альдо, я не могу с ней справиться…» или: «Посмотри на ее табель. Что нам делать?» Она никогда не говорила ему ничего хорошего обо мне, не показывала мои школьные рисунки.


Мать заставляла меня чувствовать себя вечным разочарованием, в то время как единственное, чего я хотела, — быть особенной в ее глазах.


Папа не особенно прислушивался к ее словам, говоря мне с понимающей улыбкой: «Мы с тобой поговорим позже, Патрисия!»

Потом меня изгоняли на второй этаж. «Vai in camera tua!»[41] — командовала мать, уводя отца в кухню и обещая позвать меня, когда будет готов обед. Меня, конечно, возмущала ее собственническая манера. Мне тоже хотелось о многом ему рассказать. Были роли в пьесах, которые я играла в школе; книги, которые читала; танцы, которые разучила. Мне не терпелось похвастаться, как я буквально вела все хозяйство, отвечая по телефону своим самым взрослым голосом и подписывая накладные на доставку, когда мама заболела. Я даже как-то раз приготовила ей завтрак, который со всей осторожностью на подносе принесла на второй этаж.

— Я сварила два яйца, поджарила два ломтика хлеба и приготовила чай, — с гордостью рассказывала я. — Она поздравила меня с тем, что я ничего не забыла — даже мед к чаю.

Мечтала, чтобы на несколько дней мы стали обычной семьей. И хотела создавать маленькие счастливые пузыри идеального времени, пусть даже и знала, что в реальности так никогда не будет.

Однако за недели одиночного заключения мама успевала изголодаться по взрослым разговорам. Зная, что отец мысленно готовился снова уехать с самого момента приезда, она составляла списки и бомбардировала его бесконечным перечислением проблем, пока он молча сидел и слушал. Для нее каждый из его предельно сжатых визитов представлялся единственный шансом выговориться. И она использовала его по полной программе, что обычно приводило к ссоре, а потом к примирению — и все это за какие-то сорок восемь часов. Драмы тоже было хоть отбавляй.

— Всего этого было слишком много, чтобы я могла справиться, — признавалась она позднее. — Было безумное влечение и много чего еще. На эти пару дней я должна была стать любовницей, матерью, другом, слушательницей и кухаркой — вроде его личной Флоренс Найтингейл[42]. У нас не было возможности просто насладиться друг другом. Бо́льшая часть времени, которое он с нами проводил, ощущалась как чувство долга.

Жаждая поделиться тем, что узнала от своего гуру, мама цитировала высказывания из своей растущей коллекции книг о разуме, теле и душе. Папа всегда поощрял ее духовные поиски, но однажды решил, что с него хватит.

— Бруна, Бруна, пожалуйста, прекрати свои проповеди, — взмолился он. — У нас так мало времени! Ты знаешь не так много, как думаешь. Мне нет необходимости читать твои книжки. Я каждый день занимаюсь реальной жизнью, — и, смягчившись, добавил: — Спасибо, но все, что мне нужно знать, есть у меня в голове.

Полагаю, он реагировал на ее потребности с удивительной снисходительностью — для человека, столь известного своей нетерпеливостью. В основном он кивал, слушал и говорил ей с улыбкой, как она восхитительна. Говоря с ней по-итальянски, он называл ее ласковыми прозвищами и хвалил, мол, какая она meravigliosa [замечательная. — Пер.], коли самостоятельно справляется со всем так хорошо: «Brava, Бруна!» Выслушав все ее новости, отец посвящал маму в последние события своего мира, стараясь не говорить ничего такого, что могло бы ее расстроить. После декомпрессии от своей привычной «высокооктановой» жизни он постепенно раскрывался перед ней так, как не мог раскрыться ни перед кем другим. Она становилась его наперсницей, когда он делился своими тревогами по поводу внутренних раздоров в семье или рассказывал о возникших трудностях.

Однако больше всего он любил просто сидеть у кухонного стола и позволять маме себя баловать. Если у него была простуда или кашель, она торопливо готовила ему пару микстур и накладывала свои «целительные руки» на его суставы. Любимым его занятием было наблюдать, как она готовит ужин. Моя мать была замечательной поварихой, умела приготовить еду буквально из ничего, наполняя дом вкуснейшими ароматами. Не думаю, что она когда-нибудь была счастливее, чем когда стояла в фартуке у плиты, помешивая и снимая пробу. Одним из самых предвкушаемых папиных блюд было coniglio alla cacciatora — «охотничье» рагу из мяса кроликов, пойманных в саду, которое готовилось с помидорами, луком, перцами, вином и травами. Подчищая хлебом тарелку, чтобы посмаковать соус до последней капли — финальный акт любой домашней еды, называемый scarpetta, — он болтал и смеялся, а она суетилась вокруг него и подкладывала добавку.

Ни в одном другом городе мира ни одна женщина так не заботилась о нем. Мама была его безопасной гаванью, даря ему единственное место, где он мог «перезарядить аккумуляторы». Летом они с мамой качались на dondolo, креслах-качалках, на террасе, нежась на солнце и заговорщицки посмеиваясь. Она дразнила его за характерный тосканский диалект, знаменитый пропусками твердого «к» и заменой его на более мягкий «х».

— Альдо, — говорила она игриво, — vuoi la Hoha Hola con la hannuccia horta e holorata?[43]

Он, в свою очередь, пародировал ее римский акцент с его двойными согласными и усеченными словами, посмеиваясь над разделением на север и юг, которое в Италии по сей день является глубокой расселиной.

Отдохнув вместе с нею, он начинал отдыхать и со мной. Воскресными утрами папа брал меня в церковь, а потом мы заходили в маленькую пекарню за пирогами. Вернувшись домой, он садился у камина, попыхивая трубкой, и смотрел вестерны с Джоном Уэйном. Однако он никогда не досматривал фильм до конца, а задремывал, удобно откинувшись на диване. Я не возражала. Мне было сладко сидеть рядом с ним, просто вглядываясь в его лицо. В моей памяти эти моменты столь же драгоценные, сколь и редкие.

Это чувство близости исчезало, едва он уезжал. Дни сразу становились мрачными, поскольку мы знали, что пройдет по крайней мере еще месяц, прежде чем он вернется. Мама запиралась в своей комнате, как (по ее собственным словам) «монахиня-затворница», а я шла к кукольному домику и уводила фигурку папы прочь по дорожке. Как бы я ни пыталась поддерживать жизнерадостную атмосферу, мне никогда не удавалось заполнить вакуум.

Без отцовской привязанности моя мать увядала, как заброшенное растение. Когда я возвращалась в школу, в доме становилось так тихо, что она слышала собственное дыхание. Как и я, она жила ради его приездов. Как и я, она могла кормиться одними воспоминаниями. «Я скоро вернусь!» — кричал он, всякий раз весело махая рукой на прощание. В глубине души я знала, что отец сдержит слово, и он любит меня, что бы ни случилось.

Моя мать, казалось, не была в этом уверена и еще глубже уходила в себя. Вскоре отец снова стал тревожиться за ее душевное здоровье. После одного совместного уик-энда, когда она казалась особенно потерянной, он нашел решение:

— Если бы Патрисия перешла на полный пансион, ты могла бы ездить со мной.

Она ухватилась за этот шанс, как и я.

Хотя я никогда не просилась стать пансионеркой и это решение было принято в угоду матери, с моей точки зрения, такое повышение статуса было одним из лучших событий в моей жизни. Жаждая обрести свою нишу, я сразу же нашла родственные души. И полюбила свой новый распорядок и особое чувство, которое рождает жизнь на полном пансионе, полюбила розыгрыши и возможность шептаться с подружками далеко за полночь.

С этого дня и впредь единственным временем моего пребывания дома были моменты, когда мои родители возвращались из своих очередных странствий. Однажды мне пришлось провести целый семестр без встречи с родителями, и хотя скучала по нашим совместным уик-эндам, у меня была собственная жизнь, и я была счастлива, как весенняя птичка. Время, проведенное в Херст-Лодже, стало лучшими годами моего детства, и в окружении подруг мне хотелось остаться там навечно.

Глава 14

Редкие счастливые воспоминания из детства Патрисии

Первые события — важные вехи в жизни любого ребенка: первая улыбка, первый зуб, первый шаг. В нормальных семьях родители с радостью упиваются этими моментами и с гордостью рассказывают о них своим друзьям.

Став матерью, я хотела поговорить с моими дочерями о собственном детском развитии, но, должно быть, только Морин была свидетельницей моих «первых шагов», поскольку добиться от матери каких бы то ни было сведений об этих ранних годах — дело непростое.

— Сколько месяцев мне было, когда я начала говорить? — спрашивала я.

— Не помню. Должно быть, годик.

— А какие были мои первые слова?

— Ой, не знаю…


Однако кое-что помним мы обе — мое первое причастие.


Вскоре после моего девятого дня рождения мы полетели в Рим специально ради этого события. Когда оглядываюсь в прошлое, принятие таинства от той самой церкви, которая осудила бы мое рождение, кажется довольно ироничным актом, но в своем длинном белом платье, вышитом маргаритками — любимыми цветками моей матери, и таких же перчатках я чувствовала себя настоящей принцессой. После богослужения мой отец организовал обед для семьи и гостей, которые пришли, чтобы стать свидетелями моего праздника. Среди них была моя тетя Габриэлла, с которой я несколько раз встречалась за эти годы. Они с мамой значительно сблизились после отчуждения, возникшего после смерти бабушки. Тетка Габриэлла, веселая и живая женщина, вечно посмеивалась и была полной противоположностью сестры. Оказавшись в центре внимания, с первым в жизни бокалом шампанского в руках, я была окружена людьми, которые, казалось, искренне мною интересовались.

Еще одним незабываемым «первым шагом» был тот день, когда я побывала в магазине GUCCI на виа Кондотти вместе с мамой ради нашего специального шопинг-загула во время той памятной поездки в Италию. Вплоть до этого момента я лишь смутно представляла себе, чем мой отец зарабатывает на жизнь и куда уезжает каждый раз, покидая нас. В школе я пришла к пониманию, что странная итальянская фамилия, которую носила — некоторые девочки насмешливо коверкали ее, говоря «Гу-ки» или «Гу-си», — на самом деле была не просто «дурацким» непонятным словцом. Однако я не могла оценить подлинных масштабов предприятия моего отца вплоть до того дня, когда он договорился с несколькими доверенными работниками, чтобы те задержались после окончания рабочей смены, пока он будет водить нас по тому самому магазину, где когда-то работала моя мать.

Тот факт, что все они настолько почтительно обращались с нами, подарил мне мимолетное ощущение радостного волнения, но я чувствовала, что маме неуютно снова оказаться там; она, несомненно, думала обо всех досужих сплетнях о нас, пока мы бродили по магазину. Я же, напротив, чувствовала себя как дома, особенно когда отец сказал мне, что могу что-нибудь выбрать для себя:

— Почему бы тебе не примерить какие-нибудь туфельки?

У меня глаза разбежались, пока менеджер не показал мне мягкие белые мокасины, в которые я тут же влюбилась. Это была моя первая пара обуви от GUCCI, и я носила ее до тех пор, пока не переросла. Папа в своем костюме цвета индиго, с платочком в горошек в нагрудном кармане, был воплощением элегантности и лишь посмеивался надо мной. Мне казалось, что он нигде не выглядел так органично, как в этом магазине.

Несомненно, счастливейшим для меня «первым шагом» было общение с папой, когда он взял меня в поездку по Швейцарии. Мама осталась дома, так что мы отправились вдвоем. Мы поехали навестить моего дядю Родольфо в его шале в швейцарской деревне Сувретта, недалеко от Сент-Морица. Строго говоря, это не были каникулы, поскольку отцу надо было заниматься делами, но я не возражала. Просто с нетерпением ждала возможности побыть с ним какое-то время.

— Fai la brava[44], Патрицина! — повторяла мне мама перед нашим отъездом. Как будто я собиралась делать что-то другое! Даже в том моем нежном возрасте люди всегда восхищались тем, как себя подаю и какая я взрослая. Конечно, перспектива отправиться в долгую поездку с папой наедине казалась восхитительной, но, зная, что ему и без моих выходок будет чем занять голову, мать решила, что лучше предостеречь меня — ради него. Я понятия не имела, что он тогда боролся с сопротивлением родственников, которые отчаянно стремились утвердить свою власть над семейным бизнесом; к тому же его надежды вывести фирму GUCCI на итальянский рынок акций были сокрушены братьями, считавшими такой шаг слишком поспешным. Мой отец мечтал назначить своих сыновей директорами, чтобы вознаградить их за упорный труд на протяжении всех этих лет, но Родольфо и Васко восстали и против этой идеи, расценив ее как непотизм[45]. Кроме того, такого рода назначения были бы несправедливыми в отношении их собственных детей, утверждали они, невзирая на тот факт, что эти дети были слишком юны, чтобы рассматривать их как кандидатов на высокие должности. После многих лет трудов ради общего, как считал отец, дела ему, должно быть, было тяжело испытывать на себе бремя семейных раздоров.

Его шофер Франко семь часов вез нас из Рима в Милан, то и дело останавливаясь по дороге, чтобы заправиться и перекусить. Затем мы три часа ехали на поезде, пересекли границу, а потом ныряли из одного тоннеля в другой; папа читал газету, а я сидела рядом с ним с книжкой. Мы пообедали в вагоне-ресторане, и я стала смотреть в окно, надеясь впервые увидеть Альпы.

Мужчина, которого мой отец называл Фоффо, оказался вовсе не таким открытым и теплым, каким надеялась его увидеть. Он проявлял вежливость, но показался мне печальным и как-то стушевался в присутствии моего отца. Приветственно расцеловав в обе щеки, он проводил меня в мою комнату и проследил, чтобы у меня было все необходимое; но его манера держаться была несколько отстраненной. А еще мне показалось, что он жил прошлым. Его шале, названное Чеза д’Анкора — в память о его довоенном сценическом псевдониме Маурицио Д’Анкора, — было набито вещицами, связанными с фильмами, в которых он снимался. В отдельном шале, которое стало настоящим святилищем его карьеры, имелся домашний кинотеатр, где он просматривал многие свои старые киноработы.

Мы поужинали вместе, за одним концом длинного стола, но когда закончили трапезу, он доверил меня бывшей гувернантке своего сына, которая отвела меня в шале по соседству, чтобы они с моим отцом могли переговорить наедине. Причиной печали Родольфо, как я впоследствии узнала, были продолжавшиеся отношения его «заблудшего» сына Маурицио с Патрицией. Пропасть между отцом и сыном углубилась, и они вообще перестали разговаривать друг с другом. Когда меня усаживали смотреть фильм «Камелот», папа предложил ему совет на правах главы семьи. Несмотря на то, что у моего отца была репутация «уголька», который мог вспыхнуть по малейшему поводу, я знала его только как спокойного и разумного человека.

«Мы вместе могли бы это сделать», — сказал он, редко используя слово «я». Или: «Может быть, если мы попробуем взглянуть на вещи с его точки зрения…» Папа всегда подчеркивал важность инклюзии[46], когда принимал решения, влиявшие на перспективы семейного бизнеса.


Недосмотры и ошибки, несомненно, действовали ему на нервы, но когда речь шла о разрешении кризиса, он оставался хладнокровным, как рыба.


Если кто и мог навести мосты через пропасть между Родольфо и Маурицио, так это мой отец, и поездка в Швейцарию подготовила путь к их примирению спустя некоторое время.

Что касается меня, я просто обожала, просыпаясь, смотреть из окна на панораму гор, как на открытке, — я впервые увидела их. Моя отделанная деревянными панелями комната была уютной, с односпальной кроватью и периной, в которой можно было утонуть. По утрам после завтрака мы отправлялись на прогулку, а однажды все вместе пустились в долгий поход по каменистой тропе через долину Энгадин. Когда над долиной с ее извивающимися тропками и живописными каменными домиками сияет солнце, на свете нет места красивее. Там впервые мой отец заговорил со мной о годах своей молодости. Я внимательно слушала, пытаясь угнаться за мучительным темпом ходьбы, который он задал, бодро шагая по тропе с альпенштоком.

— Когда я был моложе, то катался в этих горах на лыжах, — говорил он, указывая на далекие вершины. — Но потом однажды сильно разбился и после этого занялся скалолазанием. — Видя мое удивление, он рассмеялся: — Не всегда же заниматься одной работой! Я любил спорт и был страстным лошадником.

Я была поражена и гадала, что еще он может рассказать мне о своей юности; но этой вспышкой откровенности все и закончилось, он вообще мало что говорил.

Мы шли дальше, а мой дядя Фоффо и гувернантка все больше и больше отставали от нас. Когда я спросила, не следует ли нам подождать их, отец фыркнул:

— Они скоро нас догонят.

Несмотря на то, что потом у меня несколько дней болели ноги, я была безмерно горда, что не только не отстала от отца, но и сумела дойти в тот день до конца 20-километрового маршрута. Больше всего удовольствия мне доставляло время, проведенное с моим папочкой. У этой поездки был непередаваемый вкус приключения, и, хотя она длилась всего два или три дня, воспоминание о ней драгоценно.

Это время бежало слишком быстро, и едва мы вернулись в Рим, папа тотчас уехал. Мой отец никогда не был так загружен, как в 1970-е годы. Одна итальянская газета окрестила его «великим Альдо» в знак признания его последних достижений в Америке. Продажи в этой стране достигли самых высоких показателей в истории, и обслуживанием покупателей, которые выстраивались в очереди на улицах в нетерпении подержать в руках новейшие модели, занимались более пятисот сотрудников. К тому времени в Манхэттене существовало уже три магазина, включая и тот, что на углу Пятой авеню и Западной 54-й улицы. Когда он открыл еще один, прямо через дорогу, местные жители прозвали эту территорию «городом Гуччи». Затем он присутствовал на открытии магазина, занимавшего площадь свыше полутора тысяч квадратных метров на Норт-Мичиган-авеню в Чикаго. Этот магазин был на тот момент самым роскошным, с собственной искусственной лужайкой, выложенной на тротуаре и покрывавшей весь угол на пересечении улиц. Стоя плечом к плечу с моим дядей Васко, отец отвечал на вопросы о будущем компании и с гордостью называл своих сыновей «тремя пушечными выстрелами с общими целями», уверяя репортеров: «Все мы говорим на одном языке».

Новые магазины открылись в Токио и Гонконге, и бренд GUCCI становился столь популярным, что массовые покупки рисковали растиражировать марку и поставить под угрозу репутацию бренда. Когда какой-то японский турист зашел в нью-йоркский магазин и купил разом шестьдесят сумок, отец решил, что пора что-то предпринять. Прекрасно осознавая, что этот человек повез их в Токио, чтобы продать на черном рынке втридорога, он ограничил продажи одной единицей каждого товара в одни руки.

Потом ему пришлось столкнуться с очередной проблемой — подделками. Ничто не приводило его в большую ярость, чем видеть эти имитации в продаже. Мысль о том, что дрянной товар продается под видом «настоящего Гуччи», настолько бесила его, что, как говорили, он набрасывался на уличных торговцев, а потом скупал весь их товар и выбрасывал. Как-то раз он купил целую коллекцию поддельных часов от GUCCI и время от времени надевал их, чтобы проверить, заметит ли кто-нибудь разницу.

Всякий раз, обнаружив у кого-нибудь в руках фальшивую сумку от GUCCI, он незамедлительно указывал на подделку ее обладателю.

— А вы знаете, что это подделка? — без обиняков говорил он.

— Почему вы так уверены? — удивленно спрашивали его в ответ.

Он снисходительно улыбался и отвечал:

— Дорогая моя, а как мать узнает собственных детей?

Известен один случай, когда он заметил, что у пассажирки рейса, летевшего из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, была при себе фальшивая сумочка якобы от GUCCI. Наклонившись через проход, он похлопал ее по руке и спросил с улыбкой:

— Простите, синьора, но что такая элегантная женщина, как вы, делает с подделкой под GUCCI?

Видно было, что его собеседница захвачена врасплох:

— Мне купил ее муж!

Сочувственно кивая, папа написал что-то на одной из своих визиток и протянул ее женщине. На визитке было написано: «Пожалуйста, предоставьте этой леди 30-процентную скидку на настоящую сумочку от GUCCI. Подпись: Альдо Гуччи».