Он остановит автобус здесь, сразу за следующим поворотом, за три улицы до того места, где огромная махина должна сбить Михаэля. Он порушит все временны́е расчеты Пьера и организует новое совпадение, которое вернет Альберто туда, где он хочет быть, при этом никого не убив. Гай точно на это способен.

Мысленным взором он видел то место, где сейчас находится автобус. Он должен ехать по чуть более длинному маршруту, чем тот, по которому бежал Гай. Гай уже знал наизусть маршруты всех автобусов города, и этот делает немалый крюк.

И вот когда он добежал до нужной улицы, то заметил, насколько он не в форме. К такой пробежке он был не готов. Вот он прыгает под колеса автобуса, который приезжает ровно по плану, вот машет руками и пытается закричать: «Стой!», но понимает, что запыхался так, что крика почти не слышно.

Вот автобус не замедляет хода, и беглый взгляд в кабину говорит Гаю, что водитель вообще не смотрит на дорогу. Вместо этого он развернулся к кому-то, кто сидит сзади и как раз спросил что-то секунду назад.

И вот небольшой, короткий всплеск ужаса, прокатившийся через все его нутро, когда Гай понял, кто этот человек. Который вообще не смотрит на водителя, он задал вопрос совсем не для того, чтобы получить ответ, он глядит вперед, смотрит прямо ему в глаза, пока автобус мчится и с силой врезается в Гая.

27

Информация о полетах высвечивалась на электронном табло.

Три рейса должны вылететь в ближайшие минуты, но Гай, как ни пытался, не мог понять, что там написано и куда они летят.



Он сидел на металлической скамье в центре зала в аэропорту. Он был уверен, что он здесь не один. Ведь он слышит гул толпы и видит отдельных людей, проходящих слева и справа от него. И все-таки что-то внутри него говорило ему, что это только часть декораций, а на самом деле он тут один.

Всякий раз, когда он пытался представить смерть, он никогда не воображал магазины дьюти-фри, но, видимо, реальность отличается от фантазий.

Напротив, на другом конце зала, он увидел ряд стоек регистрации. Все пустовали, кроме одной. Пухлый лысеющий стюард с головой, немного поблескивавшей от неонового света, сидел, жевал карандаш и, по всей видимости, решал кроссворд. Вокруг сновали люди, неся в руках нечто, что представляешь себе под названием «чемодан», но никто не подходил к стойке регистрации. Пухлый стюард сидел себе и решал свои задачки.



Гай осмотрел себя. Нет, он не выглядел особенно помятым. Он вроде бы цел и невредим. Видимо, разбитое тело осталось там, на улице. А это нормально, что он чувствует такое равнодушие к происходящему?

И почему аэропорт, черт побери? Странно, он всегда думал, что, когда все заканчивается, находишь ответы на экзистенциальные вопросы, а не задаешься новыми. Видимо, жизнь полна сюрпризов. И смерть тоже. Около его ноги стоял маленький коричневый чемодан. Гай поднял его, чтобы прикинуть, сколько он весит, и весьма удивился, обнаружив, что вес постоянно меняется, и чемодан то легкий, то тяжелый. Он положил его на колени и открыл.



Внутри была его жизнь.

В чемодан поместилось гораздо больше, чем могло поместиться на первый взгляд. Гай копался в нем и вдруг заметил, что его рука уже до плеча опущена внутрь. Проблема с законами физики, подумал он, но какая разница… Он порылся немного и извлек из недр чемодана вещи, письма, образы и быстро просмотрел их…

Лицо первого ребенка, который его вообразил; вкус любимого сырного пирога; первый раз, когда он заснул, поняв, что, вообще-то, есть такая возможность; отрывистый и раздражающий смех Арика; шорох листьев под ногами; острая боль, когда потянешь мышцу; лицо Среднего Джона, смотрящее на него из зеркала и постепенно трансформирующееся; смех Кассандры.

Он еще порылся в чемодане. Если здесь вся его жизнь, то и тот момент должен быть. Где он?

Он обнаружил его в углу, лежащим под первой утренней пробежкой. Круглое и блестящее воспоминание. Он посмотрел его на свет.



Зима, снежная буря, пронизывающий холод. Он стоит на краю мощной голой скалы где-то в ледяной пустыне. Ничего не видно дальше вытянутой руки. Кончики пальцев немеют, ботинки у него недостаточно теплые. Позади он мог слышать черную стаю волков, которые рычали на них двоих. Кассандра стоит в полуметре от него, но он почти не видит ее. Скала начинает шататься, и он слышит, как она говорит: «Хорошо, я готова вернуться».

Он воображал ее, а она – его, и они снова в парке, и она говорит ту самую фразу.



Он немного поворачивает на свету это воспоминание, чтобы прочувствовать до конца во всей его чистоте.



– Видно, правду говорят. Когда рядом правильный человек, тебе везде хорошо.



Он снова сидел и изучал воспоминания, из которых состояла его жизнь, пока внезапно не заметил, что вокруг происходит что-то странное. Подняв голову, он понял причину. Он был один. Мертвая тишина окутала пустой аэропорт, и единственным движением было качание головы стюарда, который сидел в противоположном конце зала. Он вернул на место все, что вынул из чемодана, и закрыл его. Настало время выяснить, что тут происходит.



– Одну секунду, – сказал стюард, когда Гай возник перед ним и поставил чемодан между ног.

Стюард продолжал жевать карандаш, все еще не поднимая глаз на Гая.

– Вы не могли бы мне помочь? – спросил он. – Что я должен вам дать? Семь букв, первая «К».

– Простите? – сказал Гай.

– Я должен дать вам что-то. – Стюард почесал голову. – Но я не очень хорошо помню подобные вещи, пока не настает их время. Трудно планировать что-то наперед, если ты всего лишь концепт. Трудно мыслить дальше, чем «сейчас», – сказал он.

– Вы всего лишь концепт? – спросил Гай.

– Конечно, – ответил стюард. – Вы же не думаете всерьез, что смерть – это аэропорт, правда? Я – то, что вы сейчас создали.

– Ого, – сказал Гай, глядя на него сверху вниз.

– Да уж, ого. Все так говорят. Каждый раз, – сказал стюард. – Приходится заново объяснять.

– Я подозреваю, что умер в первый раз, – сказал Гай. – Мне вы еще ничего не объясняли.

– Нет, не вам, – сказал стюард, – а всем, кто тут проходит. К тому же вы не совсем умерли.

– Нет?

– Нет. По крайней мере, пока не сядете на рейс. Официально вы еще не умерли.

– У всего в мире есть процедура? – вслух подумал Гай.

– Вы так говорите, будто это что-то плохое, – сказал стюард и добавил: – Конверт.

– Простите? – сказал Гай.

– Семь букв, начинается на «К». Конверт. Я вспомнил, – сказал стюард и протянул ему продолговатый белый конверт. – Видимо, сейчас мне нужно отдать это вам.



Гай взял конверт.

– Это указания на случай смерти или что-то такое? – спросил он.

– Нет, нет, – сказал стюард. – Какая-то девушка, которая проходила тут некоторое время назад, оставила это для вас.

Гай недоверчиво склонил голову:

– Для меня?

– Да, – сказал стюард, чуть улыбаясь. Карандаш по-прежнему торчал у него изо рта. – Вы можете сесть вон там и прочитать это, если хотите. Потом мы заберем ваш чемодан и проводим вас в самолет.

– Этот чемодан… – сказал Гай.

– Все ваши воспоминания, – сказал стюард.

– Я заберу их с собой? – спросил Гай.

– Не совсем, – сказал стюард. – Вы должны сдать его мне на хранение.

– А потом?

– А потом мы его потеряем.

– Потеряете?

– Да.

– То есть намеренно?

– Почему сразу намеренно? Мы потеряем его по ошибке. Но так всегда бывает. Это часть процесса.

– Какого процесса?

– Процесса начала жизни.

Гай чувствовал, что немного запутался.

– Я думал, вы сказали, что я умру, когда сяду в самолет.

– Но потом ведь вы сойдете с самолета, – сказал стюард так, как говорят очевидные вещи.

– И?

– Когда вы сядете в самолет, то закончите свой путь как творец совпадений, а когда вы сойдете с самолета, то начнете свой путь как человек.

– Человек? – насторожился Гай.

– Человек, – ответил стюард.

– Прямо человек? Из плоти и крови, смертный, клиент творцов совпадений, все это сразу?

– Да-да, – сказал стюард, все еще не теряя ангельского терпения.

– Все творцы совпадений проходят через этот аэропорт, а потом рождаются людьми?

– Вы сейчас вдаетесь в технические детали, – сказал стюард и почесал бровь. – В целом – и нет и да.

– То есть?

– Не все творцы совпадений проходят через аэропорт. Только вы, потому что вы так решили. Но да, следующий этап после творца совпадений – это человек.

– А после человека? – спросил Гай.

– Don’t push it, – сказал ему стюард и добавил с многозначительным видом: – Это по-английски значит: понятия не имею. Если вы не знали.



– Хорошо. – Гай почему-то исполнился новой надеждой. – Тогда я возьму чемодан и поднимусь на борт.

– Конверт… – напомнил стюард. – Может, стоит прочитать сначала, что там.

– Я могу почитать в полете, – сказал Гай.

– Нет, нет, нет, – сказал стюард, – ничего нельзя брать с собой на рейс. Вы должны положить его в чемодан ко всем остальным воспоминаниям, чтобы и он потерялся.

– Но я только-только получил его, – настаивал Гай, – и это не совсем воспоминание из жизни.

– С процессуальной точки зрения он является таковым, – сказал стюард и указал в сторону скамейки. – Вы можете присесть там и почитать. Самолет без вас не улетит, не волнуйтесь.

– Хорошо, – сказал Гай, развернулся и пошел обратно на скамейку.

– И если вдруг вам придет в голову, что это за «вкус, который сейчас у меня во рту», шесть букв, то скажите! – прокричал ему вслед стюард.

Гай снова устроился рядом с чемоданом.

Он чувствовал, хотя, видимо, не должен был, удивительное спокойствие. Быть человеком. Он точно справится с этим. Ради такого можно и отказаться от коллекции воспоминаний.

Он прочитает эти новые указания в конверте, соберется с мыслями, может, выпьет что-нибудь (если он в своем воображении создал аэропорт, то может создать в нем и автомат с прохладительными напитками) и пойдет навстречу своей новой жизни. Жизни номер три. В конце концов, он прогрессирует, правда? Теперь он будет принимать более правильные решения.

На белом конверте не было ни марок, ни адреса. Только его имя маленькими буквами.

Когда он вскрыл его и вынул сложенные листы, то с удивлением узнал почерк, а когда прочитал само письмо, почувствовал, как душа куда-то проваливается.

28

Дорогой Гай, с чего же мне начать?



Видимо, в мире всего два типа людей.

Есть те, кто просто живет, сосредоточившись на настоящем моменте и на том, что надо делать сию секунду. Когда приходит любовь, они улыбаются и позволяют ей войти, но не отдаются по-настоящему. Они бы прекрасно жили и без нее, но это очень мило, что она пришла.

А есть второй тип людей. Те, кто всю жизнь чувствует, что тоскует по кому-то, кого еще не встретил. Кто все время ждет, когда тоска исчезнет и кто-то войдет в дверь. Мы, второй тип, проблемные. Ищем знаки в любом маленьком жесте. Звонок в дверь, незнакомец, который обогнал нас на пешеходном переходе, улыбающийся официант – все это знаки, возможности, которые нужно проверить. Может быть, внезапно явится кто-то и точно совпадет по форме с какой-то выемкой в душе, – как ребенок вставляет треугольную игральную кость в треугольное отверстие, а квадратную кость – в квадратное.



Так что уже тогда в парке, в начале курса, несмотря на то что мы встретились всего лишь секунду назад, мне хватило твоей фразы о том, что ты был воображаемым другом, чтобы сигнал тревоги зазвучал у меня в голове. На выяснение остальных деталей у меня ушло еще около двух недель, и все стало окончательно ясно. Твои рассказы о прошлом, твои любимые фразы – все совпадало. И когда ты впервые упомянул про Кассандру, то всё, круглая кость легла в круглую выемку.

А я – должна была молчать.



Много времени я спрашивала себя, когда же настал тот особенный момент и я поняла, что влюблена в тебя. Точка равновесия, в которой тот, кто тебе до этого просто нравился, становится центром твоей вселенной.

Это все равно что поймать момент, когда ты засыпаешь. Лежишь в постели, пытаясь оставаться в меру бодрствующим, чтобы уловить тот миг, когда ты переходишь границу бодрствования и сна, но все равно слишком поздно замечаешь, что ты уже за этой границей.

Понятия не имею, почему и когда это случилось.

Но сейчас я точно знаю, что это уже не пройдет. Сейчас я знаю, что ты застрял за моей дверью и никогда не войдешь, что невидимая колючая проволока протянута между нами, между моей настоящей любовью и твоей воображаемой любовью, и что есть вещи, которые никогда не происходят. Я должна была это знать.



Хорошо. Я слишком много болтаю. Вернемся к началу.

Вот мое первое воспоминание: я сижу на мягком диване, и восьмилетняя девочка с большими зелеными глазами кладет голову ко мне на плечо и ждет, что я поглажу ее по волосам. У меня было другое имя и другое лицо, но уже тогда это была я, именно я, такая как есть. И с тех пор я гладила ее волосы каждый день на протяжении долгого времени.

Я гладила их, когда они начали выпадать. Когда они исчезли совсем, я гладила лысину, а когда она выздоровела и волосы снова начали расти, я гладила ее плотные чудесные колючки. И когда ей уже не нужно было, чтобы я гладила ее, – я исчезла из ее жизни.

Тебе знакомо это чувство.

Да, я тоже была воображаемым другом.

И поначалу я наслаждалась каждым мгновением.

Видимо, есть разница между воображаемыми друзьями и воображаемыми подругами. От нас требуется гораздо больше мягкости, отзывчивости и понимания. Мне нравилась эта тонкая форма самоотдачи, то, как я могу залечивать раны, которые никто не видит.

Поначалу я, как и ты, сопровождала в основном мальчиков и девочек. Поддерживала, давала силы, говорила нужные слова. Позже, к моему удивлению, начался совсем другой период.

С годами меня все чаще и чаще воображали взрослеющие юнцы. И мужчины. Они уже не хотели, чтобы я просто гладила их по голове. Они хотели чего-то большего. Некоторые из них хотели человеческого тепла, другие – почувствовать силу, третьи – нежность, были и такие, кто жаждал чего-то извращенного и ужасного, но все они не смогли получить желаемое в реальной жизни и потому воображали меня.

Время шло, и я все больше чувствовала, что меня используют. Я нежно прижимала к себе детей, которые хотели со мной дружить, утешала юнцов, которые ставили на мне опыты первой любви, но я желала, чтобы поскорее прошли те мгновения, когда я была фантазией.

Понимаешь, когда все только начиналось, у меня были большие планы. Я хотела отдать все свои силы на то, чтобы менять, поддерживать, быть рядом с теми, кому я нужна. Но с годами я стала понимать, что большинству из них нужна не я. Они хотели, чтобы я вдохнула жизнь в пластиковую куклу, в которую они меня заключили, в маску, которую нацепили мне на лицо.

Менять? Поддерживать? Будь красивой и позволь воображать тебя так, как мы хотим. Никто не хотел представлять меня такой, какая я есть, а я не понимала почему. Меня самой вам недостаточно?

Когда тебя воображают так, понимаешь, что мир устроен иначе. Он работает по принципу «мне нужно больше», а не по принципу «это ровно то, что мне нужно». То, что я могла предложить, никто не хотел брать.



Даже самые одинокие и нежные в мире мужчины представляли меня не человеком, а лишь тем, что поможет им реализовать себя. Большинство из них не называли меня по имени. Они просто одевали меня в тело модели, которую видели в каком-то журнале. Некоторые выбирали для меня затейливые имена из своих любимых фильмов. Только дети иногда давали мне возможность представиться и назвать свое имя.

И тогда я представлялась Кассандрой.



Они никогда не любили меня, эти мужчины.

Желание, может быть. Жажда – определенно. Необходимость – без сомнения. Но на этом все заканчивалось. Нельзя любить кого-то, кто делает и говорит все, что ты хочешь, кто воплощает любые твои тайные мысли. Я была всего лишь проводником, так о какой любви может идти речь? Любовь возникает в результате трения между двумя людьми. Как спички, как коньки у конькобежца, как метеориты, которые загораются при прохождении сквозь атмосферу. Нам тоже нужно трение, чтобы что-то произошло с нашей жизнью.



Тогда я начала искать лазейки в законе. Маленькие бреши, которые позволят мне сделать то, что я делаю, менее пустым, стать в большей степени воображаемым другом и в меньшей – куклой с пустым взглядом. Я выучила все законы и подзаконные акты, которые регулируют мир воображаемых друзей. Я обнаружила, например, что можно говорить или делать вещи, которые не представлены конкретно, в случае если они не противоречат кардинально желанию моего воображателя. Выяснилось, что в строго определенных случаях я могу закончить «встречу» по своему желанию, а не по желанию моего воображателя. И что? Почти ни разу мне не довелось сказать «нет» и исчезнуть.

Я нашла еще кучу мелких законов, которые не имели отношения к делу. Например, у каждого воображаемого друга есть возможность подать прошение и стать «постоянным другом» определенного воображателя, то есть быть воображаемым другом только одного человека. Но у меня не было такого человека, чтобы я могла просить об этом.



И тогда я встретила тебя.

Другого воображаемого друга, сиявшего, как бриллиант в куче тряпья.

Каков был шанс, скажи?

Я помню, что после первой встречи с тобой, когда ты ушел, я сидела на том месте еще почти четверть часа, пока моя маленькая милая Натали воображала, как я рассеянно сижу возле нее, и дрожала всем телом.

Кто-то, с кем можно поговорить, кто понимает, что я чувствую, с кем я могу поделиться чем-то, опереться на него, почувствовать себя принадлежащей с ним к одной и той же маленькой группе, говорить с ним на общем языке. В самых розовых снах я не думала, что встречу еще одного воображаемого друга, кого-то, кто может стать по-настоящему другом.



И наконец ты стал для меня гораздо больше, чем другом.

Как это произошло? Что пленило меня? Понятия не имею.

Эта твоя уязвимость, когда ты поднимаешь бровь, собираясь сказать что-то, в чем ты не уверен; твоя решительность, с одной стороны, и желание понравиться – с другой; твой запах, ускользающий и непритязательный; твой взгляд, когда ты ищешь одобрения или отрицания в моих глазах; то, как ты рассказываешь о своем мальчике-воображателе; твое желание найти смысл во всем, что попадается тебе на пути.

Твоя редкая улыбка, немного неловкая, но все равно очаровывающая.

И твой смех.

То, как все твое тело будто пробуждалось, когда ты начинал смеяться над чем-нибудь, что я сказала. Словно ты только сейчас начал жить, а до этого была генеральная репетиция. Непроизвольный маленький скачок из серьезности: смущенное покашливание – безнадежная попытка остаться серьезным, – а потом будто отдаленный громовой раскат прорывается изнутри наружу, и в один миг у меня на глазах ты превращаешься в ребенка. Как же я люблю этот смех.

Видимо, благодаря ему, с его помощью ты и проник мне под кожу без всяких усилий.



Или будто ты расчистил для меня место в своем сердце – как освободил ящик в комоде.

Тот факт, что кто-то сделал маленький шаг назад, чтобы поверить в меня и дать мне понять, что он на моей стороне, сказал мне без слов: иди сюда, я освободил место для тебя такой, какая ты есть, иди, заходи сюда такая, какая хочешь. И вот я на незнакомой территории, как обычно, пытаюсь излучать сдержанное благородство, но знаю, что я далеко за пределами своей зоны комфорта. На мне уже нет никакой упаковки из пластика, никакого глянцевого покрытия.



Каждый раз, когда мы встречались, я была уверена, что это в последний раз.

Моя воображательница, Натали, уже не разговаривала со мной так много, и казалось, что близится конец нашей дружбе. Если бы ты знал, как я старалась убедить ее пойти в парк завтра или послезавтра.

И каждый раз, когда мы приходили к той скамейке и я видела, что ты там, я чувствовала, что пламенею от смущения. Я никогда не думала, что можно сочетать две такие противоположные вещи, пламя и смущение, но вот, пожалуйста. Какая дурочка.

И когда мы разорвали этот замкнутый круг, когда начали воображать друг друга, все стало ясно. Я была далеко за линией любви.



Я никогда не пребывала в таком в мире с собой, как в тот момент, когда подала прошение сделать тебя моим единственным воображателем. Не это ли та точка, в которой понимаешь, что влюблен? Когда выбираешь кого-то, а не получаешь извне? Когда меняешь что-то внутри себя ради него? Может быть.

Это было так просто. Однажды мы сидели на лавочке и разговаривали, а когда в следующий миг ты исчез, задыхаясь от смеха, потому что тебя вызвал другой воображатель, мне стало ясно, что мне никто больше не нужен в жизни, кроме тебя. И я нашла единственный способ.

И я смогла, моя просьба была удовлетворена, и с тех пор Натали уже не воображала меня. Только ты мог это делать.



Ренессанс. Короткий и счастливый период. Всплески счастья, когда ты решал вообразить меня сидящей рядом с тобой, не пользовался мной, не вкладывал слова мне в уста, не заставлял делать ничего, кроме того, чтобы я была самой собой, просто ждал и смотрел, как я раскрываюсь перед тобой. Сколько воображаемых друзей могут похвастаться такой свободой?



Как же короток был этот период. Когда ты нарушил закон и сказал своему воображателю что-то, что запрещено было говорить, ты исчез из моей жизни. Мы оба ждали друг друга, каждый в своем несуществовании. Никто не воображал тебя, никто не воображал меня. Время остановилось. Но когда ты вернулся, то не поверил, что я тебя ждала. Ты больше не воображал меня. Сдался. Так быстро. Ах ты, мой маленький лентяй.

Это я знаю сейчас, когда уже собрала обрывки рассказов о том, что с тобой случилось. Но тогда я знала лишь то, что сижу на скамейке, после того как оставила работу воображаемого друга, и готовлюсь вскоре вступить в новую должность.

Ты можешь представить себе это чувство. Думать, что ты потерял все, что должен прокладывать новый путь, а ровно через минуту встретить кого-то, кто говорит, что был воображаемым другом.

В ту секунду, когда ты это произнес, я хотела закричать, что я тоже, но не смогла. Слова застряли у меня в горле, тонкие, как пыль, и я не понимала почему.

Только потом все встало на свои места у меня в голове. Молния ударила дважды в одно и то же место. Ты был тем, в чей плен я уже попадала. В первый день курса со мной случилось совпадение всей моей жизни, но я не могла ничего поделать. Из-за того что ты был моим официальным воображателем, мне было запрещено говорить тебе, кто я. Это было так удручающе: осознавать, кто ты, слушать, как ты рассказываешь о своем прошлом то, что я уже знаю, и об этой твоей Кассандре, и уклоняться от ответов на вопросы о моей прошлой работе.

Снова влюбляться в тебя и разочаровываться в тебе.



Я выясняла. Послала официальное прошение. Просила официального разрешения рассказать тебе, кто я.

Я трижды подавала прошение, заполняла по ночам длинные бланки, пыталась объяснить нелогичность происходящего. Генерал передавал ответы в маленьких белых конвертах. Только тогда я видела, как он проявляет свои чувства.

– Я сожалею, – говорил он.

Мне не разрешили, конечно. Официально я являлась плодом твоей фантазии, а ты не являлся плодом моей фантазии. Вот и все.



Но я пыталась обойтись без этого. Я правда думала, что сладится. Мы ведь уже однажды подружились. Ты меня уже любил. Сможешь полюбить снова, правда?

Мы однажды выстроили эту связь – один кусочек доверия, еще один… Это должно было снова случиться, это же так естественно.



Видимо, нет. Я понимаю это сейчас. Когда я позволила тебе воображать меня, я отняла у нас возможность по-настоящему быть вместе. Потому что ты уже не искал меня. Ты даже не искал любви, ты лишь тонул в памяти и строил воздушные замки из того, чего уже нет во мне.

Ведь если бы я однажды встала и сказала: «Я Кассандра» – я бы не смогла этого сделать, но допустим, – разве это изменило бы что-то в твоих чувствах ко мне? И если да, не значит ли это, что твоя любовь – это не более чем самовнушение, навеянное воспоминаниями о той, кем я была раньше?

Где же во всем этом сама я?

Ведь ты уже однажды любил меня – меня, меня, меня. Почему же сейчас меня уже недостаточно? Потому что я не воображаемая? Почему ты стал тем, кто хочет «больше», а не «ровно столько», – как и все, от кого я сбежала? Потому что я настоящая? Потому что нахожусь рядом все время, а не падаю в твою жизнь по капельке, только в подходящие моменты?



Как это случилось?

Ты был дверью, выходом, к которому я бежала. Такой же воображаемый друг, как и я, который понял всю никчемность этого соблазна – все время носить чью-то маску.

И вот, когда я стала реальной, тебе уже не нужно?

Что я должна чувствовать?

Я скажу тебе что. Что все это было ложью. И что сегодня, как и тогда, я недостойна того, чтобы меня полюбили такой, какая я есть.



Вчера вечером я все поняла. Окончательно.

Ты не здесь. Ты не со мной.

Ты влюблен в воображаемую подругу и никогда не позволишь себе отказаться от нее ради кого-то настоящего, даже если это один и тот же человек.



До этого дня я почти каждую ночь видела тебя во сне.

Я была в незнакомом месте, мерзла и чувствовала, что ты стоишь позади меня. Посреди пустыни, на облаке, внутри длинного тоннеля, в тысяче других мест – я всегда чувствовала и знала, что ты стоишь позади. Каждый раз я поворачивалась к тебе, медленно, с огромным трудом, как будто пыталась остановить табун лошадей, и в итоге я видела, что ты все еще стоишь ко мне спиной.

Когда я начинала звать тебя, ты исчезал.

Так было во сне, и, если быть честными, так было и в жизни.



Вчера ночью я уже не видела тебя во сне. Я отпускаю тебя.

Я иду дальше, в новую роль, что бы это ни было.

Я желаю счастья тебе и твоим воспоминаниям и надеюсь, что кто-нибудь когда-нибудь сможет снять заклинание, которое ты сам на себя наложил. Ради твоего же блага.

Все еще чувствую то же самое,твоя,всегда,а может, уже нет,Эмили.

29

Арик сидел рядом с кроватью, в которой лежал Гай, и слушал.

Ожидание не должно слишком затянуться. Он думал, какой пересадочный пункт Гай выбрал для себя. Железнодорожную станцию, автобусную остановку? Он слышал, что некоторые делают это даже через кинозал. Очень трудно предсказать такие вещи.

Прибор у кровати следил за сердцебиением Гая, а Арик с интересом следил за прибором. Он сосредоточенно взглянул на кривую линию на маленьком мониторе и про себя начал обратный отсчет до удара, который станет последним. Милый приборчик, почти поэтичный. Одинокая линия с простым смыслом – если нет спусков и подъемов, то ты уже не живой.



Оказывается, гораздо удобнее, если есть аппаратура. В случае с Эмили было гораздо труднее определить тот момент, когда ее сердце перестало биться, но тут – тут это мягкое посвистывание сделало за Арика половину работы. Бедная Эмили, как она обрадовалась, когда увидела его в дверях за секунду до того, как упала на пол, за секунду до того, как он подлетел к ней и протянул руку к ее сердцу.



– Врачи не знают, что ты скоро умрешь, – прошептал он Гаю, – они все никак не диагностируют внутреннее кровотечение. Так бывает, когда попадаешь к врачу, который не спал тридцать шесть часов.

Гай не шевелился.

– Ты знаешь, я каждый раз удивляюсь, насколько все просто, – сказал Арик. – Дело лишь во времени, которое ты готов потратить, и в терпении, которым ты запасся. Люди так привыкли думать, что следствие наступает сразу за причиной. Однако если совершить ментальный прыжок в мир, где причина и следствие разнесены во времени, гораздо легче понять их суть.

Приборы продолжали пикать, выражая что-то вроде согласия.

– Знай: с тобой было приятно иметь дело, – сказал Арик, – ты довольно забавный парень, когда захочешь.

Он помолчал немного и добавил:

– Когда хотел.

Он немного наклонился вперед и сел поудобнее. Локти на коленях, кончики пальцев соединены.

– Надеюсь, ты не будешь злиться. Когда узнаешь. Если узнаешь.

Он склонил голову, задумавшись:

– Я сильно сомневаюсь, что это произойдет, по правде говоря. Ты мне был очень симпатичен, если это имеет значение. Ты был одним из моих самых любимых людей. Мне нравится твоя неуверенность, которая не воспринимается как неуверенность. В некоторой степени это как красивая женщина, которая не знает, что она красива. Это слепое пятно в твоем ви́дении себя делает тебя еще интереснее.

Осталось еще немного, он должен быть готовым протянуть руку в нужный момент.

– Я сказал медсестре, что я твой брат, – сказал Арик, – надеюсь, ты не возражаешь. Понятия не имею, как она поверила, мы вообще не похожи. Люди видят в тебе то, что хотят увидеть, наверное. Если у тебя достаточно озабоченное лицо, то поверят, что ты родственник, даже если ты не бог весть как похож. С другой стороны, ради тебя мне нередко приходилось менять внешность. Ты ведь знаешь, как я не люблю усы. Они чешутся и портят лицо. Я всегда думал, что усы придумал кто-то, кто забыл побрить эту область, потому что у него не было зеркала. Но когда выбираешь себе имя Пьер, тонкие усы – это практически моральный долг, правда?

Гай не отвечал.

– Хорошей поездки, дорогой, – сказал Арик нежно, – на чем бы ты ни ехал.

На мониторе отображались последние удары сердца Гая, и Арик протянул руку.

* * *

Ровно в этот же момент на бесконечном расстоянии от больницы Гай сложил письмо и теперь сидел, безвольно опустив руки.

Он поднял глаза и снова увидел, что в аэропорту никого. Только лысый стюард сидел на другом конце зала и поглядывал на него с любопытством.

Гай опустил взгляд и увидел ждущий его маленький чемодан, практически глядящий на него глазами, полными надежды.

Если в нем и была какая-то энергия, когда он начинал читать письмо, то сейчас не осталось ничего. Пусть все идет к черту.



Он медленно поднялся и пошел к стойке регистрации. В одной руке конверт и сложенное письмо, в другой – чемодан. Глаза стюарда все еще следили за ним.

Путь, который казался таким коротким, когда он шел к скамейке, сейчас длился вечность, но Гаю было все равно. Наконец он подошел и положил чемодан.

– Я хочу один билет, – сказал он равнодушным тоном.

Стюард будто вышел из оцепенения.

– Отлично, нет проблем, – сказал он, опустил взгляд на терминал перед собой и начал что-то быстро печатать. Затем спросил с надеждой: – Не подумали, случайно, над моим вопросом?

– Простите? – сказал Гай.

– Вкус во рту, – напомнил стюард, все еще печатая. – Шесть букв.

– Понятия не имею, – сказал Гай.

– Хорошо. Ничего страшного, – сказал стюард.

Он продолжал быстро печатать.

Гай подумал немного и ответил:

– Горечь.

Стюард вопросительно посмотрел на него, а затем поднял брови от радости.

– Верно! Верно! Сходится с «О» в двенадцать по вертикали, – сказал он. – Вы сделали это!

– Рад помочь, – сказал Гай кисло.

Стюард пропустил это мимо ушей.

– Положите чемодан сюда, пожалуйста, на ленту, – сказал он.

Гай повиновался.

– И конверт с письмом, – добавил стюард.



– Я… я бы хотел сохранить его, если можно, – сказал Гай.

Стюард печально покачал головой:

– К сожалению, нельзя.

– Это все, что у меня осталось от…

– Не нужно тащить за собой воспоминания из прошлой жизни, – сказал стюард, – это правило номер два. Номер один – не мочиться в общественных местах, номер два – не тащить за собой воспоминания из прошлой жизни.

Гай посмотрел на него в отчаянии.

– Мм, у меня плохо с чувством юмора, видимо, – сказал стюард, – приношу свои извинения.

Он указал на чемодан:

– Положите это внутрь.



Гай раскрыл чемодан и заглянул в него в последний раз.

Часть воспоминаний вылезла на поверхность. Воспоминания о Кассандре и об Эмили сгрудились рядом, как дальние родственники, которые нашли друг друга…

– Мне нужно кое-что проверить, – сказал Гай.

Он порылся немного в воссоединяющихся воспоминаниях, пока не нашел то, что искал. Медленно поднялся над чемоданом, держа в каждой руке по воспоминанию. Смех Кассандры и смех Эмили.

Он держал их против света и изучал, по одному в каждой руке. Оба смеха перекатывались, блестели и смешивались в его руках, свет проходил сквозь них и падал на его лицо. Они были одно и то же. Как, как он мог не заметить этого раньше, как?

Он положил их обратно в чемодан, и они тут же обнялись, посмеиваясь.

Несколько секунд он молча смотрел на конверт в руке, потом поднял взгляд на стюарда, и тот снова велел ему положить конверт внутрь.

Гай нагнулся и убрал конверт в чемодан, накрыв им группу воспоминаний об Эмили и Кассандре, а потом вновь запер его на замок.

– Не так уж и трудно, правда? – улыбнулся ему стюард и протянул билет.