Она подошла наконец ближе, но не к нему, а чтобы взять пульт и включить телевизор. Вот она, та девушка, так и сидит, скрестив ноги, не шелохнулась с тех пор, как он видел ее, уходя из министерства. Лоун бросил взгляд на каминные часы. Самолет Эймона вот-вот приземлится.

– Несколько дней назад главным твоим противником был мужчина, родившийся с серебряной, да еще и бриллиантами отделанной ложечкой во рту, член партии с большим стажем. А теперь – сирота-первокурсница, требующая для брата того, в чем было отказано отцу: могилы, где она могла бы сидеть и оплакивать ужасную, достойную слез катастрофу, что постигла ее семью. Посмотри на нее, Карамат, посмотри на несчастное дитя, которое ты вздумал превратить в своего заклятого врага, – посмотри, как ты унизил себя!

Ледяной гроб был теперь закрыт со всех сторон, огромные глыбы навалены и поверх трупа, лица больше не видно. Как далеко зашел распад, если девушка все-таки разрешила сделать это? Раньше рядом собирались люди, теперь она, похоже, осталась одна с мертвым братом – на опаленной траве, под баньяном, среди засохших розовых лепестков. Скоро его сын войдет в этот парк, в эту трупную вонь, посреди которой сидит любимая им девушка.

– Господи! – пробормотал он, впервые осмыслив: его мальчик, а вокруг – пропитанный запахом гниения ужас.

– Сына ты тоже потерял, – сказала Терри.

Она закрыла ему глаза ладонями, и от ее прикосновения что-то в нем замерло, что-то новое родилось. Он наклонил отяжелевшую голову, вверяя ее рукам жены. Как-то дождливым вечером, крупные капли били в окно, он сидел здесь, обнимая сына за плечи, помогая мальчику пережить первое любовное разочарование. Тринадцатилетний, только что научившийся отвергать отцовскую ласку – и вновь ищущий ее в минуту горя. Снаружи бушевали стихии, а Карамат чувствовал, как изнемогает от любви к мальчику, прячущему голову у него на груди, промочившему слезами его рубашку. Надо бы велеть ему быть мужчиной, выше голову, а он притянул к себе сына и радовался, что мальчик не к матери обратился, не к сестре, не к другу – к отцу, ведь он знает, отец любит его и всегда будет любить.

Терри убрала свои руки.

– Стань снова человеком. Исправь, что можно.

Шелест шелка – она ушла. Остались только он – и девушка на экране. Она протянула руку и потрогала крышку из льда. Карамат сложил руки, подул на замерзшие пальцы. В ту ночь, когда умерла его мать, он бодрствовал у ее постели до утра, читал вслух Коран, потому что она бы этого хотела – его сердца суры никак не задевали. И все же казалось необходимым неуклонно выполнять весь обряд, не потому, что Карамат верил, будто от матери осталась хоть частица, способная узнать, как он поступил, но потому, что он был ее сыном и в последний раз мог что-то сделать для нее.

Он сунул руку в карман – даже это движение далось с трудом, – достал телефон и набрал номер Джеймса.

– Спасибо, что убрали твит Эймона. А еще мне нужен телефон британского представителя в Карачи, – сказал он.

– Твит убрали не мы, сэр. Номер пришлю через минуту.

Он закончил звонок. Подумал, не пойти ли к жене. Или нет – сначала он все уладит, для сына, для той девушки, потом расскажет Терри. Он вытянулся на диване, скрестил руки на груди, глаза не закрывал. Кто будет бодрствовать ночь над его телом, кто будет держать его за руку в последние минуты?

* * *

Грохот разнесся в доме, на лестнице, в коридоре. Он встал – трое мужчин из его охраны ворвались в гостиную, выстроились стеной вокруг него, эта подвижная стена бегом вытолкнула его на лестницу, подхватила и понесла на руках, словно манекен, а он пытался вывернуться, отыскать жену, дочь. Выкрикивал их имена – Терри! Эмили! – только эти два слова сохранили смысл, все остальные ничтожны.

– Мы здесь! – голос жены, быстрые шаги позади.

– Я позабочусь о них, сэр!

Славный парень, этот Суарес! За окном сирены, человеческая стена движется прочь от входной двери, в подвал. У охранников в руках оружие, из рации команда: «Заприте двери, никого не впускать до окончания проверки». В убежище, жена и дочь следом, дверь закрывается, Терри поворачивает ручку сейфового замка.

– Зачем нас отвели в ванную? – удивляется Эмили, и Карамат не сразу соображает, что дочь еще не бывала дома с тех пор, как он сделался министром внутренних дел. Она здесь – гостья из прошлого, напоминание о прежней жизни.

– Теперь здесь убежище.

– О боже, нас хотят убить!

На лицо дочери он смотреть не мог. Вместо этого принялся внимательно ощупывать дверь – словно он глава семьи, способный отыскать уязвимое место и сразу же его починить.

– Суарес! – крикнул он и застучал в дверь кулаками. – Что происходит?

Голос по другую сторону – кажется, Джонса – ответил:

– Постараемся как можно скорее выпустить вас.

Как будто министр внутренних дел с женой и дочерью застрял в неисправном лифте. Уж эти англичане, иногда они такие. Даже валлийцы. Он сунул руку в карман – телефона не было. Остался на столе в ожидании СМС от Джеймса. И Эмили и Терри тоже без мобильников. Он снова постучал в дверь.

– Мне нужны объяснения.

– Сэр, мы перехватили переговоры. О готовящемся нападении.

– Это бесполезно, – сказала Терри. Она обеими руками обнимала дочь. Ему бы подойти к ним, придумать какие-то успокоительные слова, но он сел в отдалении, прислонившись к кафельной стене. Что им сказать? Что все обойдется?

– Простите, – пробормотал он, надеясь, что хотя бы одна из них ответит: это не его вина.

Терри отвернулась от мужа и четко, разумно принялась разъяснять дочери протокол безопасности и как устроено убежище, а также что переговоры могут ничего не означать и ничего не случится, потому что если бы кто-то в самом деле планировал налет на дом министра, с какой бы стати обсуждал это по открытой связи.

Пуленепробиваемые стены… защита от взрывной волны… запас воздуха. Такими словами утешала она его дитя. Как прекрасны они обе, его жена и дочь. Его враги где-то за стенами этого убежища плетут интриги, чтобы его низвергнуть, организуют утечки, раскапывают грязь, все то, чем печально прославился Вестминстер, а он сидит в бронированной коробке с женой и дочерью, прячась от террористов. Он сложил руки – словно на молитве или словно отец, обхвативший младенческую голову сына. Или словно политик – читающий свою судьбу по линиям ладони. Все эти суеверия он не признавал, но как-то раз ему сказали, что линии левой ладони обозначают судьбу, с которой ты рожден, а на правой – ту судьбу, которую сам себе выкроил, и с тех пор он с удовольствием отмечал, какие разные у него руки – линия сердца, линия головы, линия судьбы, линия жизни. В какой момент он превратился в человека, способного думать о том, как бы спасти свою политическую карьеру, когда его дочь нуждается в отцовском ободрении? Он похлопал рукой по полу и, когда Эмили села рядом, взял ее за руку, притянул ее голову себе на плечо. Стал перебирать ее пальцы, считать, как считал у новорожденной, хотя до появления на свет Эймона думал, будто это сказки, никто из родителей так не делает.

– Твоя мама права, – сказал он. – Кто может напасть, нападает. А кто не может – болтает.

Она даже засмеялась слегка.

– Честно говоря, думаю, Суарес раздувает дело, это всего лишь проверка безопасности. Уж так он устроен. Ему непременно требуется убедиться, что все его парни – и женщины тоже, спешу добавить, пока ты меня не одернула, – умеют действовать в опасной ситуации.

– Ты говоришь это, чтобы меня успокоить?

– Я – Одинокий Волк. Успокаивать – не по моей части.

Он выставил напоказ зубы, и она доверчиво улыбнулась ему.

Они и в двадцать с лишним лет еще дети, это новое поколение. Он-то в возрасте Эмили уже навидался уродливого и страшного – и противостоял, и порой получал удовольствие. И кстати, хотя Антинацистская лига политически была беспомощна, ведь она выиграла в итоге? Разве он сам – не живое тому доказательство? Кто бы угадал в ту пору, когда он расхаживал со значком «Расист в постели ноль», высматривая случай подраться или потрахаться, что он доберется до таких высот? А если б ему представилось это, если б кто-то сказал, что он станет министром внутренних дел и будет прятаться в ванной комнате, перестроенной под убежище, потому что убийцы попытаются добраться до него, он бы и переспрашивать не стал, заведомо уверенный, что враги его – бритоголовые неонацисты. Но как посмели они – те, кого он считал когда-то своими. После всего, что его поколение сделало, стараясь превратить эту страну в их страну. И они посмели! Личные счеты – да, черт побери, так и есть!

– Папа! – вскрикнула Эмили, и он разжал ее пальцы.

Что они затеяли? Грузовик с динамитом на соседней улице, взрыв, который снесет целый квартал? Проберутся по канализации? Проникли в его охрану? Он оглянулся на Терри.

– Дыши, – одними губами напомнила она и села рядом с дочерью, по другую сторону.

Он сосредоточился на вдохе и выдохе, на том, что держит дочь за руку. На мысли о том, что зло далеко не всегда компетентно. И на мысли о том, что из убежища он выйдет героем, появится шанс возглавить партию. И снова – вдох и выдох и рука дочери.

После бесконечно долгого, как показалось, молчания, Эмили сказала:

– Будь Эймон с нами, он бы анекдоты рассказывал.

Карамат глянул на часы. Сын уже в Карачи.

Он кашлянул:

– Терри, еще одно…

В дверь застучали, условный сигнал, которым Суарес давал знать, что опасность миновала, потом и голосом начальник охраны подтвердил: можно выходить. Карамат вскочил, слишком резко, голова на миг закружилась. Он повернул ручку замка, услышал, как все стержни выскользнули из отверстий, не удерживали больше дверь. Услышал, как расплакалась от облегчения дочь, повернулся обнять ее, и Терри тоже ее обняла, все трое цеплялись друг за друга, а когда расцепили объятия – вот и Суарес, улыбается, довольный.

– Всего-навсего розыгрыш, сэр. Зато мы все потренировались.

– Откуда вы знаете, что розыгрыш?

– Они утверждают, что добрались до вас, сэр, а это же очевидная ложь.

Щелчки в рации. Голос на том конце – торопливый, испуганный.

* * *

Каждый телеканал повторял эту сцену до бесконечности. Юноша в голубой рубашке входит в парк. Его узнали, подбегают журналисты, он отстраняет их, выкрикивает имя той, ради кого пришел. Камеры разворачиваются к ней. Только она одна ничего не замечает, прижалась щекой к крышке из льда, лед подтаял и сделался почти прозрачным. Журналисты расступаются, пропуская молодого человека. Навстречу ему делают шаг двое мужчин в бежевых штанах и блузах.

– Наконец-то приехал! – говорит один, широко раскинув руки. Юноша в голубой рубашке смотрит мимо этих мужчин, на девушку, но он здесь чужой, он боится по незнанию кого-то обидеть, и позволяет себя обнять. Первый мужчина прижимает его к себе, удерживая руки, а второй обхватывает его за талию – затем оба отступают, разворачиваются, бегут прочь. Они уже карабкаются на ограду парка, и только тут юноша в голубой рубашке понимает, что за пояс обвязали вокруг его тела. Он дергает пояс, кричит, просит дать ему нож, что-то, чем можно перерезать ткань – но все разбегаются к разным выходам, все вопят, взывают к Богу, кто еще спасет их теперь? Один оператор, ветеран, останавливается на краю парка, там, где, насколько он может оценить, взрывная волна его не затронет, и его объектив охватывает опустевшее поле. Девушка поднялась. Юноша в поясе с взрывчаткой поднимает обе руки, пытаясь ее остановить. «Беги! – кричит он. – Беги от меня, беги!» И она бежит, врезается всем телом в него, камера вздрагивает – оператор, держащий ее на плече, пригнулся в ожидании взрыва. Юноша в голубой рубашке хочет спасти, оттолкнуть девушку, но она крепко обхватила его руками, что-то шепчет, и он замирает. Она прижалась щекой к его щеке, он наклонил голову, целуя ее в плечо. Мгновение замерло, есть лишь двое влюбленных в парке, под старым деревом, в брызгах солнца, прекрасные, утешенные.



Джатиндер Варма из Tara Arts подал мне идею перенести сюжет «Антигоны» в современный контекст. Большое спасибо, Джатиндер, извини, что я предпочла жанр романа пьесе.

Фонд Санта Мадцалена по-прежнему играет благотворную роль в моей жизни. Спасибо Беатрисе Монти за место для работы, за ее дружбу и собак. Спасибо также Дермоту О’Флинну за стол с видом на море.

Спасибо, Виктория Хоббс, Александра Прингл, Бекки Салетан, Анжелик Тран Ван Сан, Дженнифер Кастер, Фаиза Кхан и все в Bloomsbury, Riverhead и А. М. Heath, кто принял участие в появлении «Домашнего огня».

Спасибо другим моим издателям и переводчикам.

Благодарю также переводчиков Софокла: «Антигона» в переводе Энн Карсон (Oberon Books, 2015) и «Похороны в Фивах: “Антигона” Софокла» Шеймаса Хини (Faber & Faber, 2005) были со мной неразлучны, пока я писала этот роман. Еще одна моя радость – «История Антигоны» Али Смит (Pushkin Children’s Books, 2013), как и сама Али Смит.

Спасибо Шами Чакрабарти за разрешение процитировать ее слова, произнесенные на посту главы «Либерти» (liberty-human-rights.org.uk) в связи с планами лишать провинившихся граждан британского паспорта.