Одна. Дом, в котором они выросли, опустел, мигранты съехали со всей мебелью, из обстановки имеется только матрас, который Калим Бхай и Исма приволокли от соседей, «раз ты непременно решила спать здесь», широкий матрас для обеих сестер, но этот дом принадлежал близнецам, и только им. Она заставила Исму уйти – кричала, махала руками, вела себя как безумная и в конце концов ее прогнала.

Какой-то грохот внизу – что это? Кто-то ломится, хочет разорить дом в наказание за то, что под этой крышей жил террорист? Схватила чайник с четырьмя режимами нагрева – лучшее оружие, какое нашлось под рукой. Открыла дверь – Дэвид Бекхэм, Королева и Зейн Малик[14] заколачивают разбитые окна. Бекхэм от неожиданности чуть по пальцу себя не стукнул.

– Думал, тут никого нет, – пояснил он из-под маски голосом Абдула.

– Лучше зайти поскорее, может, газетчики еще караулят, – сказал Зейн Малик, на самом деле – отец «Дэвида Бекхэма».

– Чайку бы выпить в самый раз, – заметила Королева, она же зеленщик Нэт, кивком увенчанной тиарой головы указывая на чайник.

XII

Столько часов записи – и ни минуты его голоса.

Словно он давно уже готовился исчезнуть. Теперь он ей даже не снится. Сердится, вот почему.

XIII

СКОЛЬКО ЕЩЕ ПОНАДОБИТСЯ ТАКИХ ПАРВИЗОВ ПАША, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СИТУАЦИЯ ИЗМЕНИТСЯ?

Известие, что Адиль Паша, отец недавно погибшего террориста Парвиза Паши, много лет назад бросил семью и присоединился к джихаду, нисколько не удивило одноклассника молодого человека. «Ходили слухи, что его отец стал джихадистом в Афганистане и умер в Гуантанамо, – поведал пожелавший сохранить анонимность одноклассник. – Его сестры всегда это отрицали и уверяли, будто он умер за границей от малярии, но Парвиз не скрывал правду. Тогда я особо не обращал на это внимания, но теперь, когда вспоминаю, понимаю, что он еще в детстве считал джихад чем-то замечательным, чем стоит похвалиться».

Источники в полиции сообщают, что Адиль Паша участвовал в действиях боевиков в Боснии и Чечне в 90-е, а в 2001-м отправился в Афганистан, где присоединился к Талибану. Предположительно, вскоре после этого он погиб. «Мы понятия не имеем, был ли он убит в сражении, умер ли от малярии или от других причин. Если бы он находился в Гуантанамо, существовали бы соответствующие документы, а их попросту нет, – пояснил офицер особого отдела в отставке, который в 2002 году допрашивал родственников Адиля Паши. – Сына. Парвиза, я хорошо помню. Он был тогда маленький, но его приучали к культу отца, который воевал на стороне врагов Британии. Я забрал у него альбом с фотографиями, там его отец позирует с Калашниковым – и надпись: «Однажды ты присоединишься». Я рекомендовал контрразведке присматривать за мальчонкой, но к этому совету, к сожалению, не прислушались».

Глубокую озабоченность вызывает тот факт, что дети джихад истов, многие из них – родившиеся уже в Британии – не находятся под пристальным наблюдением. Сколько еще понадобится таких Парвизов Паша, прежде чем ситуация изменится?

XIV

В тот день Парвиз вернулся из представительства Пакистана и сообщил, что ему не пришлось платить за дорогущую визу для граждан Британии и проходить какие-то бюрократические процедуры, чтобы получить право на работу в Карачи, потому что, как выяснилось, у него уже есть какое-то «национальное удостоверение».

– А, да, – сказала Исма. – Я оформила всем нам, когда мы собирались съездить в Пакистан, да так и не поехали – помните?

Парвиз сбегал на чердак и вернулся, ликуя. Вот тебе и вот мне, сказал он, передавая Анике ламинированную карточку, на которой было написано «Удостоверение личности пакистанца, проживающего за границей». Она глянула на фотографию, вспомнила наконец, как нехотя потащилась с сестрой в представительство, недовольная затеей променять лето в Лондоне на каникулы в стране, кишащей родственниками, которые считают, будто узы крови дают право приставать с вопросами и советами и тыкать пальцем в хиджабы как в доказательство того, что британские пакистанцы «застряли в прошлом», а затем тыкать пальцем в джинсы как в доказательство того, что они «запутались и сами себя не понимают». В итоге телефонные переговоры с богатыми родственниками, обещавшими оплатить дорогу, пошли вкривь и вкось, Исма отказалась от поездки, а удостоверения отправились на чердак в коробку со свидетельствами о рождении, медицинскими полисами и рентгеновскими снимками сломанных костей.

– А как мы оказались «пакистанцами, проживающими за границей»? – спросила Аника.

Парвиз пожал плечами:

– Это просто означает, что наша семья родом оттуда и поэтому нам не нужны визы. Это все, что мне требуется.

– Нам, – поправила она. – Эта карточка мне пригодится, чтобы тебя навестить. Сунь ее в мою сумочку, ладно? Не хочу залезать на чердак с пауками и отыскивать ее там после твоего отъезда.

Она не запомнила, с каким лицом он выполнил ее просьбу.

Теперь ламинированная карточка с ее недовольной четырнадцатилетней физиономией лежала на столе в представительстве Пакистана, а человек с пластмассовой расческой печально ее созерцал.

– Вам следует слушаться старшую сестру и держаться от этого подальше, – сказал он. – Тем более женщин все равно на похороны не пускают, вы должны молиться дома, так не все ли равно, в Лондоне или в Карачи? Аллах услышит молитву немого со дна глубочайшего океана.

– Я имею право получить пакистанский паспорт? Да или нет?

– Да.

– Вот чек для оплаты срочного документа. Будьте любезны – кому я должна его отдать?

XV

ХИДЖАБКА!

БЛИЗНЕЦ ПЕРВИ ПАШИ ПОДСТРОИЛА СЕКС С СЫНОМ МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Аника «Трусики» Паша, девятнадцатилетняя сестра-близнец мусульманского фанатика Парвиза «Перви» Паши, уличена как сообщница своего брата. Она завязала знакомство с сыном министра внутренних дел Эймоном (24 года) и пыталась с помощью секса манипулировать им, чтобы он уговорил отца впустить ее брата-террориста обратно в Англию. «Трусики» прятала свое подлинное лицо от любовника и открыла ему свою истинную цель за несколько часов до того, как ее близнец был, к счастью, убит, когда пытался проникнуть в британское посольство в Стамбуле. Эймон Лоун поспешил сообщить министру внутренних дел о том, что женщина, которую он впустил в свою постель, пыталась через него повлиять на его отца, чтобы вернуть своего преступного брата в Британию. Карамат Лоун немедленно связался со службой безопасности, но, прежде чем удалось принять какие-либо меры, Перви Паша был убит. Наш славный министр, который решительно противостоит экстремистам, подвергая опасности собственную жизнь, хранил молчание, пока продолжалось полицейское расследование. Сегодня утром его офис опубликовал короткое заявление, извещающее об этой постыдной интриге. Обещана «полная прозрачность». Хотя хитроумная сестрица террориста пока не уличена в нарушении какого-либо закона, ей велено держаться подальше от сына министра внутренних дел, который, насколько нам известно, гостит у друзей в Норфолке. «Старания ее были напрасны. Министр внутренних дел никогда бы не пошел на уступки, ставящие под угрозу безопасность этой страны», – подытоживает источник, близкий к семье Лоуна.



Читайте внутри: Дочь и сестра мусульманских террористов. Тайная повесть секса. Эксклюзивная история Аники «Трусики» Паши.

XVI

Он выглядел насмешкойНа вкус – будто другой мирКазалось – барьеры рушатсяОн выглядел шансомНа вкус – будто надеждаКазалось – это любовьОн выглядел чудомНа вкус – будто чудоТак и было – чудоНастоящееИстинноеПрямо от БогаПреклони колени и молисьКак не молилась с тех пор как брат тебя покинулЧудо

Джеймс Гриппандо

XVII

Смерть в кредит

Сложила чемодан, выкатила его на улицу, впервые за все эти дни вышла из дома, раньше камеры-микрофоны-полиция не выпускали. Из дома тетушки Насим напротив выбежала Исма: «Куда ты?» Исме она больше никогда отвечать не станет. Пошла по улице, полицейский нагнал: «Мисс, вернитесь, пожалуйста, в дом», села в ожидавший автомобиль, на этот раз за рулем Дама Эдна, Абдул, ставший ее покровителем и союзником, он перемахивал через стену сада и, невидимый журналистам, входил в дом. Абдул с ее квитанцией съездил за паспортом, купил билет, заплатил за него сам, чтобы Исма не получила СМС из банка об операции по карточке.

Глава 1

Телевизионный фургон последовал за ними, к нему присоединился полицейский эскорт, не беда, прятать ей нечего, так даже лучше.

В Ухо Дьявола не проникает солнечный свет.

Об этом Энди Хеннинг, специальный агент ФБР, слышала от своих попутчиков уже в десятый раз. Они мчались во флоридские Джинни-Спрингс, а Ухом Дьявола назывался один из самых впечатляющих входов в подводное царство северной Флориды – водоносный пласт, опасный, непроглядный мир карстовых образований, переплетение каверн и пещер, ежедневно производящих семь и семь десятых миллиарда галлонов кристально чистой питьевой воды.

– Далеко еще? – спросила Энди, пытаясь перекричать рев выносного двигателя.

Лодка шла полным ходом, отдачей волны бередя угольную черноту берега. Санта-Фе – речка сравнительно мелкая и больше годится для каяков и каноэ, чем для моторок, а потому лишь опытный водила мог рассекать на такой скорости. Где-то в темноте притаились белые цапли и аллигаторы: ночной лес спал. На фоне усыпанного звездами бездонного неба темнели стройные силуэты кипарисов, раскинувших поросшие мхами ветви; реку окутала густая пелена тумана, доходившая до пояса тем, кто находился на борту, и катер резал ее, как лазер – сахарную вату. Было зябко, и Энди до подбородка застегнула куртку.

– Еще пара минут, и мы на месте! – крикнул тот, кто управлял катером.

Энди взглянула на часы. Оставалось надеяться, что эта пара минут у них есть.

Поздний звонок похитителя стал подтверждением тому, что, вопреки советам ФБР, семья заплатила выкуп. Для среднестатистического человека миллион долларов – приличная сумма, однако для Дрю Торнтона, одного из богатейших коннозаводчиков Окалы, миллион – чих, а не деньги. Монотонный голос по телефону сообщил, что миссис Торнтон можно забрать в Ухе Дьявола, – истинное значение этих слов дошло до присутствующих секундой позже. Шериф вызвал команду спасателей, к которым присоединились Энди и два агента из периферийного отделения Джексонвилла. Три недели ФБР пыталось вырвать жертву из лап похитителя, и все это время Хеннинг безвыездно находилась в Окале и вела переговоры с преступником.

Двигатель затих, спустили якорь, катер остановился. Все заняли свои места.

– Ныряем! – скомандовал командир спасателей.

Три водолаза плюхнулись за борт. В ту же минуту зажглись ручные фонари и темная гладь воды превратилась в бассейн, где бурлили прозрачные потоки. Катером управлял шериф Бадди Маклин, крупный мужчина лет пятидесяти. Они с помощником, а также Энди с двумя техниками оставались на борту. Помощник шерифа не спускал глаз со спасательного троса – длинной синтетической веревки, соединяющей каждого из спасателей с катером. Это была своеобразная «карта», с помощью которой им предстояло найти обратный путь в хитросплетениях пещеры. Техники тем временем настраивали оборудование: один монтировал экраны, на которые должны были транслироваться сигналы видеокамеры дайверов, другой налаживал проводную связь.

На поверхность вздымались сотни воздушных пузырьков от дыхательных аппаратов. Свет под катером становился все менее ярким и неожиданно исчез, словно кто-то потянул за шнур гигантского выключателя. Впрочем, картинка на мониторе свидетельствовала совершенно о другом.

– Вот оно, – проговорил шериф, – Ухо Дьявола.

Энди взглянула на экран. Благодаря мощным прожекторам оставшиеся на катере видели в точности то же, что и водолазы, когда группа проникла в подводную пещеру, располагавшуюся ниже уровня дна.

Хеннинг обратилась к шерифу:

– Ваши люди хорошо здесь ориентируются?

– Лучше некуда, – ответил тот. – Я и сам здесь все облазал, еще пацаном. Оттуда многие не вернулись, человек триста. Опустятся – и с концами: лично двоих вытащил. Да, Ухо Дьявола взяло дань с лихвой.

– Каковы шансы на то, что миссис Торнтон еще жива? – спросил помощник.

Энди не спешила с ответом.

– Бывали случаи, когда жертв заживо закапывали и их удавалось спасти.

– А под водой?

– Почему ты помогаешь мне, Абдул?

– На моем веку такого не было. Впрочем, все однажды случается впервые.

Собеседники умолкли – каждый из них втайне опасался, что спасательная операция закончится извлечением из-под воды трупа, хотя надежда все-таки теплилась.

– Есть кое-что, чего ты про меня не знаешь.

«Что, если она жива?» – задавалась вопросом Энди. Интересно, несчастная женщина отдает себе отчет в том, где находится? Там, внизу, под черной толщей воды, песка и известняка лежит живое существо, чья-то жена и мать. Одному Богу известно, сколько футов земной тверди отделяет ее от солнца и света. Возможно, ее спустили туда в герметичной капсуле, где воздуха хватит на пару часов. Или, что хуже, похититель бросил ее там в дыхательной маске с баллоном. В любом случае женщина оказалась в полной темноте и ей ни за что не найти – не нащупать! – выхода из этих подводных сот. Мимо несутся мощные водяные струи – жертва их слышит или чувствует, – холодная родниковая вода, которая перемещается со скоростью в сотню кубических футов в секунду. Возможно, она им сопротивляется, а возможно, отдалась на волю судьбе, не сумев сориентироваться в пространстве. Из стен выступают камни, которые режут как нож. Женщина могла попасть во внезапно сужающийся проход и лишиться дыхательного оборудования или потерять создание от удара о стену. Но даже в момент предельной паники ей и в голову не придет, что эти катакомбы простираются на целых семнадцать миль, и ее может затянуть под грунт, и что, прежде чем обычный литр питьевой воды достигнет поверхности, его лет двадцать носит по этим карстовым пещерам.

– Что ты гей, я узнала, наверное, еще раньше, чем ты сам.

Без сознания, подумала Энди. Жива, но без сознания. Для нее так было бы лучше.

– Не то – хотя спасибо, что никогда не выдавала. Это я рассказал кузену Фарука про Парвиза. В смысле слухи про вашего отца. Наверное, потому-то Фарук и отыскал его.

– Где они? – спросила Хеннинг.

Шериф Маклин пригляделся. Ныряльщики давно миновали отметку, где день отличается от ночи.

– Не твоя вина, что он решил ехать.

– По моим прикидкам, они углубились в пещеры уже футов на двести.

– Почему он надумал?

– Как вы поняли?

– Не знаю. Перестала задавать самой себе этот вопрос. Но потом он захотел вернуться, и для меня только это важно.

– Видите впереди каменный свод? – пояснил он, указывая на монитор. – Будто разинутая китовая пасть. Это первое серьезное сужение в Ухе Дьявола. Называется смычкой.

– Они туда плывут? – поинтересовался техник.

– Если тот вернется – Фарук, – я его убью.

– Именно. Аквалангисты уже находятся в галерее. Практически это большой коридор, ведущий от входа до первой развязки. Там, за смычкой, много интересного.

– Нет, не убивай. Сдери с него кожу самым маленьким скальпелем, какой сумеешь найти. Выковыряй глаза ложечкой для мороженого. Налей медленно разъедающей кислоты ему на язык.

– На какой они глубине? – спросила Энди.

– Я так понимаю, ты все продумала.

– Футов пятьдесят, наверно. В этой части глубже не бывает. Я потому и надеюсь, что, ну вы понимаете…

– На этом я могу сосредоточиться. А так мало на чем.

«…что миссис Торнтон, возможно, еще жива» – все было ясно без слов.

– Не думаю, что я справлюсь.

На мониторе первый ныряльщик исчез в «китовой глотке». Оператор – следом; пока он проходил в лаз, камера болталась, изображение швыряло. Когда группа воссоединилась внутри отсека, съемка наладилась – здесь не приходилось водить камерой сверху вниз, теперь в кадр попадала вся пещера, от песчаного дна до известкового свода. Аквалангистам пришлось перевесить баллоны со спины на живот – верх пещеры изобиловал острыми известковыми выступами, которые запросто могли повредить оборудование. Оператор брал пещеру с разных ракурсов, и в кадре возникали подсвеченные мощными фонарями стены. Это было похоже на древнюю гробницу – что-то вроде римских катакомб, если их затопить водой. Теперь, когда жизнь заложницы висела на волоске, Энди старалась не будить в воображении мрачные ассоциации.

– Понимаю. Ничего.

– Что это? – спросила она.

– И еще кое-чего ты не знаешь.

Оператор поймал в фокус длинный белый выступ на стене.

– Чего же?

– Похоже на кость, – заметил один из техников.

– Думаете, она принадлежит…

– Твой брат казался мне очень привлекательным, – это он произнес голосом Дамы Эдны.

– Никоим образом, – вмешался шериф. – Она здесь уже сотни лет – наверно, от кита или мастодонта. Там полно ископаемых останков. Еще больше было, пока безмозглые туристы не повадились растаскивать кости на пресс-папье.

– Спасибо, Абдул. А то я было разучилась улыбаться.

Кадр ушел в сторону, и в фокусе оказался третий ныряльщик. На него были устремлены все фонари: в защищенных резиновой перчаткой пальцах сверкнула стеклянная пробирка инклинометра. Он разломил ее, и по экрану проползла тонкая синяя полоса.

– Краситель, – пояснил шериф. – Хотят выяснить направление воды. Там течение не так-то просто определить. В принципе вода идет снизу вверх, как дым в каминной трубе, но надо делать поправку на дожди – насколько поднялся уровень поверхностных вод. Потом, может быть, в пещерах случились новые обрушения, появились новые колодцы или в грунте была усадка. Я сам видел, как осушаются озерца – так быстро, что деревья затягивает с берегов будто в воронку. Коварная штука здешние пещеры – тут даже опытному ныряльщику ничего не стоит заблудиться.

Она ожидала очередного допроса в аэропорту, но человек из службы безопасности глянул через ее плечо на полицейских, затем на новенький пакистанский паспорт и посадочный талон до Карачи и кивнул.

– Вы хотите сказать, что они заблудились? – спросила Энди.

– Что вы надеетесь там найти? – крикнул один из журналистов из-за барьера, когда она проходила в зал отлета.

– Вряд ли, – ответил шериф. – Просто пытаются вычислить, в какой из коридоров могло занести миссис Торнтон.

– Справедливость, – ответила она.

XVIII

– В том случае, если она жива или… мертва?

Карачи, цветные автобусы и бесцветные здания, стены в граффити, билборды с рекламой мобильных телефонов, газировки и мороженого, птицы кружат в раскаленном добела небе. Парвиз опустил бы окна, чтобы впитывать в себя новые звуки, но она откинулась на спинку сиденья и ехала в тишине, которую нарушал лишь кашель кондиционера – молчание было ей навязано кузеном-гитаристом, который отказался объяснять, почему у трапа самолета ее встретила охрана аэропорта и отвезла в грузовой терминал, где кузен ждал ее в бежевом автомобиле с наклейкой на ветровом стекле, возвещавшей о принадлежности к гольф-клубу, – такая машина годится скорее бизнесмену, чем музыканту.

– В том случае, если она там, – сказал Маклин.

– Сними хиджаб и надень это, – вот и все, что он сказал, протягивая огромные тонированные очки. Она отказалась, но насчет очков потом передумала, уж очень солнце в глаза било.

Вода унесла синие размывы, и на экране снова показалась команда. Первый махнул рукой, и остальные развернулись.

– Они возвращаются? – поинтересовалась Энди.

Так в полном молчании доехали до высокого белого здания гостиницы, кузен свернул на подъездную дорожку, миновав рассеянного охранника, остановился и отмахнулся от паренька, пытавшегося забрать у него ключи.

– Да, но не тем путем, каким сюда вошли. Похоже, хотят обогнуть смычку, попасть в галерею обходным путем.

Ныряльщики направились в узкий коридор, ведущий в широкую полость. Пожалуй, специалист поразился бы чудным оттенкам вкрапленного в известняк олигоцена, восхитился бы мозаичными стенами, в коих отпечатались доисторические раковины, залюбовался бы наростами и рельефом стен, рожденных тридцать, а то и шестьдесят миллионов лет назад. Для Энди, смотревшей в монитор, все это слилось воедино, она потеряла способность отличать одно от другого. Множество ныряльщиков находили в пещерах свой конец, до последнего вдоха блуждая по бесчисленным коридорам и не подозревая о том, что спасение лежит в нескольких шагах, за ближайшим поворотом.

– Выходи здесь, – велел он.

– Идут к решетке, – проговорил шериф.

– Зачем?

– Что за решетка? – не поняла Энди.

– Проход, ведущий в главный тоннель, перекрыт стальной решеткой, – пояснил шериф. – Люди стали слишком часто гибнуть – вот власти и сочли разумным установить преграду, чтобы без нужды не заплывали.

– Вход в гостиницу вон там. Я зарегистрировал тебя на три дня под именем миссис Гуль Кхан. Тело прибудет завтра, к вечеру его похоронят. Мы подготовили место для погребения. Послезавтра я пришлю за тобой машину. В девять утра. Помолишься на могиле – и отправляйся домой. Ясно? Не звони мне. Не звони моей матери. Ты все поняла?

– Выходит, след от краски, по которому идут ваши водолазы, ведет в главный тоннель, где погибали люди?

Шериф не успел ответить: взоры обоих привлек некий предмет на экране. Поначалу это была просто клякса на фоне буровато-зеленого известняка. Она имела слишком неправильную, сложную форму, чтобы казаться человеческим телом. Оператор медленно настраивал предмет в фокус, пока разрозненные части не превратились в единое целое.

– Это ты должен понять. Не надо его хоронить. Я приехала забрать его домой.

– Господи… – вырвалось у Энди.

Кузен вскинул руки.

Страшная, какая-то даже сверхъестественная картина предстала их взорам. В кристально чистых водах развевались длинные волосы, напоминая локоны спящей русалки. Женщина находилась без сознания – если вообще была жива, ее тело распласталось о стальную решетку и удерживалось там силой течения. Одна нога застряла между прутьями решетки, преграждающей путь в гиблый тоннель, и была явно сломана, поскольку в нормальном состоянии человеческие члены не способны изгибаться под таким углом. Несчастная была в одежде, хотя ее брюки и рубашка изорвались в клочья, а на коже просматривались многочисленные порезы и ссадины. Энди вспомнилась утопленница, которую на ее глазах извлекли из реки Колумбия в ее родном штате Вашингтон, – труп здорово пошвыряло в потоке.

– Эшли Торнтон, – проговорил Маклин.

– Не хочу ничего слышать. Сумасшедшая. Знать ничего не хочу. Моя сестра в Америке, у нее там родится ребенок – ты или твой ублюдок брат хоть на минуту задумались о нас, с паспортами, которые для прочего мира не лучше туалетной бумаги, мы всю жизнь стараемся вести себя как можно осторожнее, только бы вид на жительство продлили. Не стой рядом с тем парнем, не читай этого в твиттере, не загружай из интернета книгу Ноама Хомски. А потом твой брат использует нас как прикрытие, чтобы присоединиться к каким-то психопатам-убийцам, а потом ваше правительство решает, что эта страна – помойка, где можно сваливать невостребованные трупы, а твоя семья рассчитывает, что мы возьмем на себя похороны юнца, чью фотографию все неделю показывали по телевизору как «лицо терроризма». А теперь еще ты примчалась, мисс Трусики Хиджаб, и мне пришлось потянуть за такие ниточки, за которые я вовсе не хотел тянуть, чтобы вытащить тебя из аэропорта и скрыть от журналистов всех стран, но ты, оказывается, еще какой-то фокус задумала, знать не знаю какой, но моя семья не будет иметь к этому никакого отношения, никаких отношений с тобой.

– Точно она? – переспросил техник.

– Она, кто ж еще, – сказала Энди.

– Я и не прошу, чтобы ты или твоя семья что-то делали. Только скажи мне, в котором часу его завтра привезут и с кем нужно поговорить о том, куда его доставить.

Водолазы ускорили ход. Оператор продолжал съемку, запечатлевая товарищей, перешедших в спасательный режим. Ведущий тут же принялся высвобождать застрявшую в решетке ногу, отгоняя мелких горчичного цвета угрей, которые вились возле тела подобно стае подводных сарычей. Другой, стянув с руки перчатку, стал нащупывать пульс пострадавшей и без промедления приложил к ее рту маску дыхательной системы.

– Что значит «куда его доставить»? Ты собираешься поселить труп в номере гостиницы?

Энди проговорила:

– Ты в самом деле хочешь услышать ответ?

– Если у нее легкие заполнены водой, воздух не пойдет.

– Нет. Выходи.

– Надо попытаться, – пояснил Маклин. – В чистой прохладной воде время выживания повышается.

– Счет идет на минуты, – сказала Энди. – Пресная вода поступает прямиком в кровяное русло. Пока мы здесь разговариваем, эритроциты лопаются – у нее сейчас гипоксия или сердечный приступ, если она вообще жива.

– С кем нужно поговорить о том, куда его доставить?

Водолазов атаковала новая стайка маленьких угрей, они вертелись вокруг тела и покусывали безвольно обвисшие члены, проверяя на вкус новое «подношение». Второй водолаз снова проверил пульс женщины. Глядя в камеру, он отрицательно покачал головой, что не предвещало ничего хорошего. Теперь оставалось надеяться только на массаж сердца, а для этого жертву необходимо было срочно извлечь на поверхность – при этом водолазам грозила кессонная болезнь. Спасатель махал рукой, торопя ведущего, который отчаянно пытался высвободить ногу женщины из решетки. Отложив камеру, оператор ринулся на помощь.

Он нашарил в бумажнике визитку и швырнул ей.

Аквалангисты исчезли из кадра, но запись продолжалась. Зрителю, наблюдавшему за происходящим с борта, было видно лишь песчаное дно и рука жертвы.

– Что это там? – спросила Энди, указывая на экран.

– Спасибо. Кстати, далеко ли отсюда британское представительство?

Остальные тоже пригляделись: на запястье похищенной было что-то закреплено – не украшение из тех, что носят женщины; это скорее напоминало пластиковый больничный браслет с фамилией пациента.

– А миссис Торнтон до похищения не лежала в больнице? – поинтересовалась Энди.

– Посмотри в гугле, – посоветовал он, перегибаясь через нее, чтобы открыть дверь.

XIX

– Я об этом не слышал, – ответил шериф.

– Кажется, там что-то написано.

Британское представительство было окружено колючей проволокой, блокпосты и вооруженные микроавтобусы не дали бы никому приблизиться. Но в нескольких минутах пешком – парк, баньяновые деревья, их древние корни под землей прочнее ржавеющей от морского воздуха проволоки, и ружей, чьи стволы забивает пыль, и тех расчетов, что делают политики, думая о будущих выборах.

Техник настроил контрастность, чтобы лучше просматривались детали браслета. Появились буквы.

– Вы можете прочесть? – спросил шериф.

Здесь она будет сидеть рядом с братом, пока мир не изменится или пока оба они не сольются с этой землей.

– Нажмите «паузу», – попросила Энди.

Техник остановил изображение.

– Тут вроде два слова, – проговорил он. – Попробую сделать покрупнее и почетче. – Он что-то сделал, и взглядам предстала первая буква.

Карамат

– «О»… что-то там, – сказал он. – Последняя буква вроде бы «й».

– Попытайтесь извлечь остальное, – попросила Энди.

Специалист поработал с настройками, и появились два размытых, но вполне читаемых слова.

– «Ответ неверный», – зачитала Хеннинг.

– Ответ ему не понравился. Нашел себе забаву, – рассердился шериф.

8

– Шутник! – буркнула Энди, не отводя глаз от экрана. – Это сообщение, и, кажется, оно все проясняет.

Карамат Лоун не обращал внимания на то, как его тень на беговой дорожке вдоль Темзы непривычно перекрывается другими тенями. Он остановился, во второй раз налил себе кофе из термоса в бумажный стаканчик. Дважды Эймон дарил ему на день рождения толстостенные кружки, старался как мог, вот только не понимал, что кружка греет лишь кофе, а не руки держащего ее человека. Применительно к сыну «старался как мог» было у Карамата положительной оценкой. Дочь, единственный, кроме сына, кандидат на подобную снисходительность, вовсе не нуждалась в скидках. Бедолага, пожимал плечами Карамат, сравнивая способности и достижения сына с теми, что видел у дочери, и ему в голову не приходило, что сам Эймон вовсе не замечал собственной – ужасно так говорить о единственном сыне, однако иного слова тут не подберешь – неадекватности. Его наивный оптимизм, который Карамат одобрял, считая, что мальчик мужественно делает хорошую мину при плохой игре, показался постыдным, когда выяснилось, что это все искренне. «Она меня любит, – твердил парень вопреки очевидным доказательствам. – Почему тебе так трудно в это поверить?» Неприятно было отвечать на такой вопрос. Карамат поднес к липу бумажный стаканчик, пар защекотал ноздри, согрел щеки. Точно отсчитаны мгновения, пока можешь наслаждаться этим теплом – иначе температура кофе упадет ниже оптимальной, при которой его стоит пить.

Глава 2

Он закончил юридический факультет Йельского университета, четыре года защищал приговоренных к смертной казни, отпахал приличный срок на посту федерального обвинителя, а затем снова вернулся к частной практике, где ему доводилось вести увлекательнейшие уголовные дела. И после таких достижений яркая карьера Джека Свайтека, сына бывшего губернатора Флориды, приобрела любопытный оборот.

– Два соседа затеяли тяжбу, – объяснял он суть дела своему лучшему другу Тео Найту.

Он проглотил кофе, почувствовал приятный ожог внутри, а взгляд его все так же был устремлен на Вестминстерский дворец и его отражение в воде, желтые каменные стены стали розовато-золотистыми на рассвете. Самое сердце английской традиции, с этим согласится любой, но мало кто знал Британию так, как знал ее Карамат Лоун, который понимал, что в самом потайном чертоге этого сердца традиции работает двигатель радикальных перемен. Здесь Британия свела на нет власть монарха, здесь приняла решение отказаться от империи, здесь узаконила всеобщие выборы, здесь внук человека, рожденного в британской колонии, займет должность премьер-министра. Чаще всего Карамата Лоуна критиковали за то, что он выступает то реформатором, то традиционалистом, но критики просто ничего не понимали, не умели отличать, где традиции, где новое. Взять, к примеру, его намерение распространить право министра внутренних дел отзывать британские паспорта в том числе и на уроженцев Британии, имеющих единственный паспорт. Очевидно же, что это будет разумным применением до сих пор не в полную мощь действовавшего закона. Определять право на гражданство следует исходя из поступков, а не места рождения. «Очередные драконовы меры!» – заявляют его противники слева. «Очередное покушение понаехавших в Британию мигрантов на истинных англичан» – заявляет другая группа противников, крайняя правая. И те и другие, наверное, пьют кофе из толстостенных чашек.

– Член не поделили, – добавил Тео.

Опять ты позволяешь себе презирать людей, сказала бы Терри.

Джек поморщился.

Одно из немногих заблуждений, оставшихся у жены на его счет. Презрение, надменность, высокомерие – эти эмоции представляют собой точки на замкнутой кривой, что выходит из чувства собственного превосходства и к нему же и возвращается. Карамат Лоун считал эти чувства бесполезными: они поддерживают статус-кво. Мужчине требуется огонь в венах, чтобы прожигал мир насквозь, а не лед, который пытается заморозить все как было.

– Назовем это эстетическими предпочтениями.

– Всему виной член.

Он думал, что овладел искусством направлять этот огонь, но вчера, под камерами, услышав односложный ответ этой девчонки на вопрос, ради чего она покидает Англию, не удержался и воскликнул: «Она едет за справедливостью в Пакистан?»Название страны он выплюнул с отвращением сына мигрантов, прекрасно понимающего, чем пожертвовали его родители – семейными связями, привычной средой, языком, знакомым миром, – потому что страна, к которой они принадлежали изначально, оказалась неспособна обеспечить им возможность жить с достоинством. Придется ему вскоре ответить на возмущенное замечание министра иностранных дел по поводу этого комментария – или не придется, если премьер-министр предпочтет и впредь соблюдать молчание, причем, как опасался Карамат, премьер молчал не столько ради своего министра внутренних дел, сколько потому, что был возмущен тем, как премьер-министр Пакистана пытается нажить политический капитал на этой ситуации: ханжески заявил, что Пакистан, соблюдая принципы своей государственной политики, себе в убыток репатриирует собственных граждан, в то время как правительство Великобритании возлагает на скорбящих родственников многотысячные расходы, если те хотят вернуть останки любимых.

– Ладно, пусть так, раз уж ты такой любитель резать правду-матку.

Затянутый в лайкру бегун приблизился и, узнав министра внутренних дел, резко свернул, едва не задев ограждение, поднял руку, чтобы охранники не сочли его угрозой. Смуглокожий. Карамат прищелкнул языком. Снова снял крышечку с термоса, слегка его покачал, присмотрелся к плескавшейся в стеклянной колбе жидкости. Похоже, несмотря на почти бессонную ночь, кофе ему не понадобится. Адреналиновые чудеса – давно уже он не бодрствовал ночь напролет, гадая, как поступят оппоненты. Обычно люди очень предсказуемы.

– Если б я был любитель резать правду-матку, я бы сказал, что вся каша заварилась из-за очень твердого, четырнадцатидюймового…

– Сэр! – окликнул из-за спины Суарес, напоминая об осторожности.

– Ну хорошо. Так ты мне поможешь или нет?

– Этот был чересчур мусульманского облика?

Тео улыбнулся:

– Ясное дело, помогу, не зря же я приперся.

– Этот был латиноамериканец.

Удивительно, но с подачи Тео «очень твердый член» весьма даже органично звучал в контексте последнего дела Джека. Тео был собственным «следователем» Джека, если можно так выразиться. Всегда, когда бы у Свайтека ни возникали проблемы – труп ли обнаружили в ванной его дома или надо срочно вылететь из Африки, или выбить признание из придурка, подпалившего его кабриолет, – всегда Тео приходил на выручку и неизменно добивался своего, к вящему изумлению друга. Порой тот напрямую спрашивал, как ему это удается, хотя чаще предпочитал оставаться в неведении. Подобную дружбу нельзя было назвать хрестоматийной: сын губернатора, выпускник престижного университета, стал водиться с недоучкой из негритянского гетто. Повстречались они на скамье смертников – Джек был адвокатом, а Тео – его подзащитным. Благодаря настойчивости и упорству первого чернокожий парень в тот раз избежал скорого свидания с электрическим стулом, и избегал его до тех пор, пока в моду не вошла генетическая экспертиза и предъявленные правосудию факты не доказали его полную непричастность. С тех самых пор Джек, сам того не замечая, стал неотъемлемой частью возродившегося к жизни Тео, где-то сопровождая его от нечего делать, где-то поражаясь рвению, с которым друг наверстывает упущенное время.

– У вас всегда кто покрасивее – ваши родичи, а не мои.

В пятницу, в четыре пополудни, они сидели в зале для судебных слушаний мэрии Корал-Гейблз. Здесь Джек должен был осветить некий вопрос перед всемогущим собранием архитекторов. Те в большинстве своем являли действующих исключительно из благих побуждений добровольцев, которым предстояло вынести суждение о некоем архитектурном объекте. И сделать выводы относительно того, соответствует ли он строгим эстетическим требованиям, диктуемым общей архитектурой города с оглядкой на персональные пристрастия самых непреклонных членов собрания. Суть вопроса сводилась к тому, что клиент, чьи интересы представлял Джек, возвел на заднем дворе своего дома семнадцатифутовую статую, точную копию флорентийского Давида. Скажем так, почти точную. Шедевр итальянского скульптора, как подметили эксперты, отличается одной особенностью. Вероятнее всего, автор заранее предполагал, что творение его будет стоять на пьедестале и обозреваться снизу вверх, а потому стремился создать у зрителя иллюзию пропорциональности, изваяв правую руку своего богатыря гораздо крупнее левой. Вряд ли клиент Джека руководствовался столь же художественными соображениями, ибо это нарушение пропорций он истолковал по-иному. О чем свидетельствует крупная мужская длань в наш двадцать первый век, помешанный виагре, – по крайней мере на взгляд женщин? В итоге на свет появился очередной Давид. И если бы мы пожелали уменьшить его до пропорций обычного человека, то пенис данного скульптурного совершенства простирался бы вперед дюймов на четырнадцать.

– Сэр, нам пора.

Соседка подала заявление в суд.

Джек взялся за дело.

Карамат обернулся и внимательнее посмотрел на главу своей охраны. С самого начала Суарес принял к сведению позицию министра: тот ничего не желает знать о возникающих угрозах. «Делайте свое дело и не мешайте мне делать мое», – сказал ему Карамат. Разумеется, когда в его саду спилили деревья и расставили по периметру людей из особого отдела, он не мог не понять, что появились какие-то «новости», однако Суарес сохранял невозмутимость. А вот сегодня он явно был взвинчен, и хотя Карамат настоял на том, чтобы выпить кофе у реки (такому способу восстанавливаться после бессонной ночи он оставался верен со времен, когда занимал заднюю скамейку в парламенте), второй раз Суарес на уступки не пойдет.

Тео, естественно, был в восторге.

Разумеется, Джек с готовностью принял бы точку зрения оппозиции. У него не было желания становиться владельцем Давида с пенисом Голиафа, и, возможно, он не желал бы любоваться подобным сооружением из своих окон. Но клиент уперся руками и ногами, и задачей Джека стало убедить собрание архитекторов в том, что каждый владелец собственности вправе возводить на своей территории что его душе угодно. Дело было проигрышное, и Джек взялся за него ради смеха.

Карамат уже вставал, когда мобильный зазвонил и на экране высветилось имя его сына. На миг он сжал телефон обеими руками и почувствовал, как по старой, бессмысленной привычке губы сложились в слово «бисмилла». Потом ответил.

– Дамы и господа, – начал он, обращаясь к дюжине степенных заседателей. – Спасибо за то, что не пожалели своего времени на наше мероприятие. Если не возражаете, я бы хотел начать свою речь с песни – не абы какой песни, а официального гимна штата, «Олд фолкс эт хоум», широко известной под названием «Лебяжья река». Для вас ее исполнит а капелла мой прославленный и одаренный помощник господин Тео Найт. Маэстро, просим.

Председатель собрания подался к микрофону на изогнутой подставке и сказал:

– Привет, папа. Так и думал, что ты уже не спишь. – Спокойный ласковый голос, и не скажешь, что этого самого юношу пришлось с применением силы удерживать от возвращения в руки шлюхи-манипуляторши. Хотя он ведь не по рукам ее так сильно скучал, верно? Впрочем, Карамат зря позволил себе так пошутить.

– Господин Свайтек, это не входит в регламент.

– Мы быстро, обещаю. Тео, исполните кульминацию.

Напарник выждал, желая лучше прочувствовать образ. Тео был фигурой внушительной: крепко сбитый и плечистый, высоченный, как баскетболист, этакий стероидный жеребчик. Когда ему дали срок, никто не удивился – тот еще персонаж. Зато образ плечистого забияки и тут сослужил ему хорошую службу – Тео умел так улыбнуться и так взглянуть, что каждому становилось ясно: с этим громилой шутки плохи.

– Ты в порядке? – Они ни разу не общались с тех пор, как по просьбе Терри Макс и Элис увезли мальчика в одно из семейных поместий Элис. Это после того, как истерика сменилась апатией. СМИ полагали, что имение находится в Норфолке, но кто его знает, может, и в Нормандии, – Карамат не просил специально Терри скрывать от него эту информацию, но она и сама знала, что лучше ему не говорить, потому что на вопросы журналистов он обязан отвечать честно. Его жена всегда прекрасно понимала, кто он такой, кем должен быть как публичная фигура, и тем страннее, что она вздумала собрать часть его гардероба и вынести в спальню цокольного этажа, когда его офис сделал заявление о связи Эймона с той девушкой. «Ты мог его защитить – и не защитил», – сказала она, словно муж был настолько глуп или вовсе лишен принципов, чтобы попытаться прикрыть сына. И она нисколько не смягчилась, когда большинство газет совершенно справедливо описали Эймона как легковерного мальчишку, а некоторые даже высказали предположение, что он порвал с девушкой, как только понял, ради чего она его подцепила.

Тео приготовился к исполнению: ссутулил плечи, поник головой – ни дать ни взять с рассвета пахал на плантациях. И тут каменные палаты наполнил густой баритон, и «раб» навзрыд запел:



Мое сердце летит далеко-далеко,
В те места, где бежала Лебяжья река,
Где вы, годы младые,
Где друзья дорогие…



– Да. Извини, мне самому теперь жаль, что я так себя вел.

– Господин Свайтек, я бы вас попросил, – нахмурился председатель.

– Продолжай, Тео. Вступает хор.

Карамат скрестил ноги, присмотрелся к осетрам – пучеглазым, хвост зацеплен за хвост, – которые украшали основание фонарного столба. Обычно ему они казались нелепыми, но теперь, под его благосклонным взглядом, предстали забавно-милыми.

Тео начал драть глотку, подражая хору:



Черномазого брата проруха-судьба.



– И мне жаль, что тебе предстоит пройти через нелегкий период. Вероятно, перебраться в Нью-Йорк, как советовала твоя сестра, – неплохая идея.

– Спасибо, – проговорил Джек. – Вы это слышали? Прошу вас, исполните последнюю фразу еще раз.



Черномазого брата проруха-судьба.



– Я больше беспокоюсь о тебе, чем о себе.

– Благодарю, достаточно.

Джек молча созерцал присяжных. Теперь суть вопроса отдана во власть поэзии: прервав Тео в нужном месте, он сделал акцент на нужной строчке, обрушив ее на самодовольные головы, и она окутала этот уважаемый совещательный орган подобно вызывающему зуд одеялу. Каждому стало не по себе, и каждый молчал, утопая в море политкорректности и не зная, как выплыть из сложившейся ситуации.

Карамат поднялся, отошел к столбу, оперся на него, отвернувшись от охранника.

Наконец Джек озвучил свой скептицизм:

– Очень мило, но с какой же стати?

– Так значит «черномазого»? «Черномазого»?! Между прочим, это гимн. Как вам такое нравится?

Члены архитектурного совета обменялись взглядами: ситуация создалась неловкая. Наконец председатель осмелился высунуть из-под фигурального одеяла нос и, поглаживая пегие подковообразные усы, проговорил:

– Похоже, с твоей позиции не разглядеть, как это выглядит. Правительство отсылает граждан в другую страну, если их поведение нас не устраивает. Разве это не означает, что мы не справляемся с собственными проблемами? А отказать родным в погребении близких – такое никогда и никому не сходит с рук. Вот о чем люди заговорили, и я их слышу. Если твои советники предпочитают об этом умолчать, тебя должен предупредить сын.

– К чему вы ведете, господин Свайтек?

– Спасибо за вопрос, господин председатель. Сегодня мы спорим, вправе ли человек поставить на своей собственности статую – статую, оригинал которой является неоспоримым шедевром и выставляется в музее на обозрение миллионов людей. А виной всему – личная неприязнь некой страшно богатой особы, которая в один прекрасный день выглянет из окна своего элитарного особняка на берегу моря и ее эстетические чувства будут задеты некой деталью. А в то же время в гимне поется о «черномазых» и никто не пикнет. Вам не кажется, что вся суть вопроса – в больших деньгах, и только. Тот самый случай, когда толстосумы в очередной раз делают из мухи слона.

– Мой сын наставляет меня в политике с высоты своего опыта общения с джентльменами-землевладельцами, – произнес Карамат, вдавив кулаки в выпученные рыбьи глаза.

Джек еще несколько минут завораживал собравшихся, разжигая их любопытство своей изобретательностью. Впрочем, надо признать, что и сам Микеланджело оказался бы бессилен изменить резцом тонкий вкус и чувство благопристойности этой публики. Собрание единогласно постановило снести скульптуру. По крайней мере на какое-то время Корал-Гейблз сохранит свою репутацию красивого города.

– Я говорю тебе это, потому что дорожу твоей репутацией. Больше, чем ты думаешь.

Двадцать минут спустя Джек с Тео сидели за кружечкой пива в забегаловке «У Хьюстона», так далеко от Чикаго и Чудесной Мили, и посмеивались над событиями дня. Начала прибывать будничная толпа, желающая испить недорогого пивца, но у бара еще оставалась пара свободных табуретов. Друзья осушили по первой, и Тео заказал еще по кружке на брата.

– Прими мои соболезнования, – проговорил он. – Жаль, что ты проиграл дело. Ты и впрямь считал, что от моего музицирования что-то изменится?

– Это она тебя подучила, верно?

– Да ладно, какая теперь разница.

– И правильно. Чтоб такой видный адвокат занимался такой хренью?..

– Я не говорил с ней. Ты же знаешь. Я сделал все так, как ты велел. Не звонил, не писал. Ты сказал, если я послушаюсь, ты ей поможешь. И как же ты ей помог?

Джек взял с блюда кусочек маисовой лепешки.

– Уильям Бейли попросил, в качестве одолжения одному клиенту.

– У ее дома установили полицейский пост, чтобы ее защитить. Я не допустил, чтобы публика увидела, какое видео снимал ее любимый братец. Ее не продержали две недели под арестом до предъявления обвинения даже после того, как она призналась, что соблазнила моего сына, чтобы помочь террористу. Ведь ты видел протокол допроса, правильно? Она призналась.

Тео состроил гримасу – кое-чего он явно не одобрял. Уильям Бейли был управляющим партнером адвокатской конторы «Бейли, Беннинг & Лангер», самой старой и крупной в Майами, чье руководство было весьма высокого о себе мнения. Все, кто вращался в определенных кругах, знали, что «ББ&Л» подыскивает хорошего адвоката, выступающего в суде первой инстанции, который смог бы возглавить отделение судопроизводства.

– А они в тебя вцепились, как я погляжу. Проведешь парочку дел, ознакомишься с клиентурой. Глазом моргнуть не успеешь, а у тебя уже тепленькое местечко, две дюжины зеленых адвокатишек ловят каждое твое слово и счет на три буквы.

– Разумеется, она так сказала, решив, что я ее бросил.

– Что еще за три буквы?

– «ККЧ – катитесь к черту!» Это те накопления, при наличии которых ты можешь спокойно подойти к напыщенному педриле, подписывающемуся на ведомости с твоей зарплатой, и сказать: «Пошел на три буквы, такой-сякой, я сваливаю отсюда». У партнера «Бейли» должна быть кругленькая откупная.

– Ты самого себя слышишь?

– Я не продаюсь.

– Верю. Только знаешь, как говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

– Ты самого себя слышишь? Ты считаешь, будто оказал человеку услугу уже тем, что не запер его на две недели без всякой на то причины.

Тео хотел еще что-то добавить, но прервался на полуслове: взгляд его был прикован к входным дверям. Джек обернулся: к официантке направлялась невероятной красоты брюнетка. Она не поражала нарочитой сексуальностью, как пышногрудые красотки, каких так много в южной Флориде, выступающие ходячей рекламой пластической хирургии. Незнакомка покоряла на более тонком уровне. Это была пленительная женщина-загадка, облаченная в черный костюм в стиле Шанель, с вырезом, предлагающим лишь намек на ложбинку между грудей и, благодаря хорошему крою, наводящему на мысли о восхитительной фигуре, сопровождающей это классическое лицо.

– Боже! – пробормотал Джек. – Она пришла. Вот та женщина, с которой я хотел тебя познакомить.

– Будь добр, не разыгрывай из себя отважного бойца. Хребет слабоват. Она сделала тебе такой крутой минет, какого ты в жизни своей не получал? В этом все дело? Поверь мне, найдутся и более умелые.

– Это Мия? Ты с ней встречаешься?

– Да, уже почти два месяца.

Пауза, а затем голос сына, аристократически-ледяные интонации:

Впервые за десять лет Тео лишился дара речи.

– Полагаю, на этом мы закончим разговор, отец.

– Что с тобой? – спросил Джек.

– Ты мне не говорил, что она шикарная.

– Ну, может, не счел важным.

Конец. Карамат обернулся, сдавил в кулаке бумажный стакан. Суарес шагнул к нему, протянул руну, чтобы забрать стакан, на подушечке большого пальца – отчетливые следы зубов. Он заметил, что Карамат смотрит на вмятины, и поджал палец, пряча столь зримое напоминание о том, как Эймон отчаянно молотил кулаками и ногами по воздуху, а зубы его впились в ладонь, которой Суарес зажал ему рот. Уклонившись от протянутой руки, министр запулил бумажным комком в урну. Снаряд ударился о край отверстия, отскочил и провалился внутрь.

– Ага, конечно. А меня избрали губернатором штата Юта. Ты уже два месяца встречаешься с такой женщиной, и даже глазком не дал взглянуть.

– У тебя все время находились отговорки. Я решил, что тебе просто неинтересно.

Убирайте мусор. Поддерживайте чистоту в Британии.