– Ну двадцать один. Конечно, ты мне не безразличен, поскольку мы давно знакомы, но ведь ты не…

– Я знаю. – Я поднял руку, не дав ему закончить фразу. – Ладно, проехали.

Однако всего больше меня беспокоила моя всепоглощающая, ненасытная, безудержная похоть, столь же сильная, как естественная человеческая потребность в пище и воде, но, в отличие от нее, всегда сопровождаемая страхом быть пойманным в ночных вылазках на набережные Большого канала и в рощицы Феникс-парка или в тайных скитаниях по узким улочкам в окрестностях Бэггот-стрит и неприметным проулкам, извивавшимся от моста Полпенни к собору Церкви Христовой. Темнота скрывала мои преступления, но подтверждала, что я выродок, извращенец, мистер Хайд, сбрасывающий личину добродетельного доктора Джекилла, едва солнце сядет, а луна спрячется за медленно наплывающими облаками.

Ублажить похоть было легко. В городском центре всегда найдется парень с такими же склонностями, и достаточно простого перегляда, чтобы вы мгновенно друг друга поняли и отправились в укромное местечко, где в кустах, пряча глаза, будете друг друга обшаривать и осыпать жадными поцелуями, лежать на траве и молитвенно стоять на коленях. Потом кто-нибудь из вас изольется на землю и ему захочется поскорее уйти, но правила хорошего тона требуют дождаться извержения партнера. После торопливого «спасибо» вы разбежитесь в разные стороны, а по дороге домой будете благодарить бога, что вас не застукала полиция, и мысленно клясться: это было в последний раз, такого больше не повторится, с этим покончено навсегда. Однако через некоторое время зуд вернется, и на следующий вечер вы опять отдернете занавеску, проверяя, какая нынче погода.

Я не любил парки, где было полно старичья, желавшего заманить юнца на заднее сиденье своей машины, – старичья, от которого воняло пивом и потом, что убивало всякое желание. Я ходил туда от безысходности, страшась, что наступит день, когда я сам буду вот так же выискивать молодое тело. Я прекратил свои хождения в парк после того, как старики стали предлагать мне деньги. Притормозив возле меня и получив отказ, они сулили фунт за исполнение их прихотей. На безденежье я раз-другой согласился, но близость без желания меня ничуть не интересовала. Я не мог за деньги. Только по влечению.

Лишь один раз я осмелился привести незнакомца к себе на Четэм-стрит, и только потому, что был пьян и ошалел от похоти, а парень тот, чуть старше меня (лет двадцати трех – двадцати четырех), так напомнил мне Джулиана, что, казалось, ночь с ним позволит вообразить, будто друг мой уступил моим желаниям. Звали его Киаран, так, по крайней мере, он представился, а познакомились мы в баре на Харкорт-стрит, где замазанные черной краской окна позволяли клиентам почувствовать себя всеобщими кумирами, которые вынуждены скрывать свою любовь. Под предлогом пропустить пинту-другую я захаживал в этот бар, где всегда встретишь какого-нибудь застенчивого искателя вроде меня. Я увидел парня, когда он выходил из туалета, и мы понимающе переглянулись. Через пару минут он подошел и спросил, нельзя ли сесть за мой столик.

– Конечно, – сказал я. – Я один.

– В принципе, все мы одиноки, – криво усмехнулся он. – Как тебя зовут?

– Джулиан. – Имя выскочило, прежде чем я успел подумать о благоразумности такого выбора. – А тебя?

– Киаран.

Я кивнул и отхлебнул пива, стараясь не таращиться на собеседника. Он был невероятно хорош собой, гораздо красивее моих обычных скоротечных знакомцев, однако подошел ко мне сам, а значит, я его заинтересовал. Мы молчали. Я мучительно раздумывал, с чего бы начать разговор, но в голове было пусто, и я обрадовался, когда он взял дело в свои руки.

– Раньше я здесь не бывал, – сказал Киаран, но приветственный кивок бармену заставил усомниться в истинности его слов. – Говорят, тут клёво.

– Я тоже заглянул, проходя мимо. Прежде об этом баре я даже не слыхал.

– Можно спросить, чем ты занимаешься?

– Работаю в зоопарке. – Это был мой обычный ответ. – В террариуме.

– Я боюсь пауков.

– Вообще-то пауки из отряда насекомых, – со знанием дела сказал я. – К рептилиям относятся ящерицы, игуаны и прочие.

– Понятно.

Сидевший у стойки пожилой толстяк, у которого живот вываливался из штанов, искательно смотрел на нас, явно желая присоединиться к нашей компании. Но он был лет на сорок старше, а потому оставался на месте, размышляя, наверное, о своей злосчастной судьбе.

– Я тут ненадолго, – сказал Киаран.

– Я тоже. Утром на работу.

– Живешь далеко отсюда?

Я замешкался, поскольку еще никого не приводил на Четэм-стрит. Но тут случай незаурядный. Было бы жалко упустить такого красавца. И потом, он напоминал Джулиана. Хотелось чего-то большего, нежели судорожная суета в темном закоулке, воняющем мочой, жареной картошкой и застарелой блевотиной. Хотелось познать, каково это – кого-то заключить в объятия и самому очутиться в кольце чьих-то рук.

– Не очень, неподалеку от Графтон-стрит, – проговорил я. – Но есть кое-какие сложности. Может, к тебе?

Он покачал головой:

– Исключено.

Я подумал, как быстро мы сговорились, как мало слов нам понадобилось, чтобы выразить обоюдное желание оказаться в постели. Что там ни говори, натуралы были бы счастливы, если б в подобных обстоятельствах всякая женщина вела себя так же.

– Давай прогуляемся, – сказал я, готовый удовольствоваться всегдашним, раз не дано иного. – Погода хорошая.

Киаран на секунду задумался и опять покачал головой:

– Извини, я не шастаю по кустам. – Он положил руку мне на колено, и меня будто пронзило током. – Без обид, ладно? Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Может, в другой раз.

Киаран встал, и я, поняв, что сейчас его потеряю, мгновенно решился:

– Хорошо, попробуем ко мне. Но очень тихо.

– Уверен? – с надеждой спросил он.

– Шуметь нельзя, – повторил я. – За стенкой сосед, внизу хозяйка с сыном. Подумать страшно, что будет, если нас застукают.

– Я буду как мышь. Во всяком случае, постараюсь, – улыбнулся Киаран, и я, несмотря на все переживания, рассмеялся.

Мы вышли из бара и зашагали в сторону парка Сент-Стивенс-Грин. Имелась уйма веских доводов не приводить незнакомца к себе, но все они меркли перед мощным желанием соединиться с ним каждой клеточкой тела, а потому вскоре мы стояли перед крашенной суриком дверью и оставалось лишь вставить ключ в скважину. От волнения я не сразу в нее попал.

– Подожди здесь, – прошептал я, почти касаясь губами лица Киарана. – Я гляну, чист ли горизонт.

В прихожей свет не горел, на лестничной площадке тоже было темно – видимо, Альберт уже спал. Обернувшись, я поманил своего спутника, и мы взошли наверх. Там я втолкнул Киарана в свою комнату, запер дверь, и через секунду мы, точно пара юнцов, уже срывали друг с друга одежду, напрочь забыв о тишине, ибо занялись тем, что было нам написано на роду.

Я переживал нечто доселе неизведанное. Обычно хотелось поскорее все закончить и сбежать, но сейчас я желал, чтобы это происходило медленно. У меня не было опыта постели в ее буквальном смысле, и ощущение простыней под голым телом возбуждало невероятно. Еще никогда рука моя не скользила по чужой обнаженной ноге, а ладонь не чувствовала ее волоски, еще никогда ступня моя не касалась чужой ступни, а язык не пробегал по позвонкам, заставляя чужую спину выгибаться в наслаждении. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь занавески, все происходившее казалось неподдельным, и вскоре я, напрочь забыв о Джулиане, думал только о своем новом друге.

К рассвету я осознал, что испытал нечто прежде неведомое и оно гораздо сильнее вожделения и безумного желания излиться. Меня окатило счастьем, я был полон дружеского тепла к человеку, о котором не знал ничего, даже, наверное, его настоящего имени.

Он посмотрел на меня и покачал головой, на губах его появилась уже знакомая сожалеющая улыбка.

– Пора уходить, – сказал он.

– Останься. – Я сам удивился своим словам. – Уйдешь, когда сосед отправится в ванную. Тебя никто не заметит.

– Не могу. – Он вылез из постели и стал собирать свою одежду, разбросанную по полу. – Жена ждет. Я сказал, что работаю в ночную смену.

У меня ухнуло сердце, и только сейчас я понял, что царапало мне спину, когда он меня обнимал. Обручальное кольцо. Он женат. Ну да. И теперь застегивает рубашку, ищет ботинки, ничуть не смутившись своим признанием.

– Давно здесь живешь? – спросил он, тяготясь молчанием.

– Прилично.

– Ничего, тут славно. – Он огляделся. – Мне кажется или эта трещина в стене похожа на русло Шаннон?[28]

– Да, смахивает. Я просил хозяев ее заделать, но они волынят – мол, ремонт обойдется слишком дорого, а трещине уж сто лет, от нее никакого вреда.

Я лежал, укрывшись простыней, мне хотелось, чтобы он поскорее ушел.

– Можем как-нибудь повторить, если хочешь, – уже в дверях сказал он.

Я вернул ему его фразу:

– Не могу. Извини.

Он пожал плечами:

– Нет так нет.

Вероятно, для него все это было очередной заурядной случкой. Завтра будет другая, потом еще и еще. Он вышел, и мне было безразлично, если вдруг он столкнется с Альбертом, миссис Хоган или ее слепым сыном. Но внизу никто не зашумел. Видимо, он выскользнул незаметно.

В Ирландии гомосексуалистов нет

Через несколько дней я пошел к врачу. Кабинет доктора Доуриша располагался в краснокирпичном доме в районе Дандрум, который я знал неважно. У некоторых врачей, сотрудничавших с государственными учреждениями, служащие получали значительную скидку, но я, не доверяя профессиональному кодексу эскулапов, практикующих в католической Ирландии, не рискнул разоблачиться (буквально или образно) перед тем, кто может открыть мой секрет моим работодателям. Я надеялся, что врач окажется молодым и посочувствует моему положению, а потому расстроился, увидев человека предпенсионного возраста, в ком дружелюбия было не больше, чем в сонном школьнике, которого утром понедельника растолкали, чтоб шел на уроки. Весь прием он дымил трубкой, временами снимая табачинки с языка (показав желтые зубы) и пристраивая их в давно не мытую пепельницу. Сердце мое екнуло, когда на стене я увидел крест святой Бригитты, а на тумбочке – жутковатую статуэтку Святого сердца с мерцающей лампочкой внутри.

– Мистер Сэдлер, верно? – Врач взял полученный от секретарши формуляр, в котором я, естественно, указал вымышленное имя.

– Да, Тристан Сэдлер. Так меня зовут. С самого рождения.

– На что жалуетесь?

Я посмотрел на кушетку возле стены. Хорошо бы мне лечь, а врач пусть сядет в изголовье, как психоаналитик. Чтоб я поведал о своих горестях, не видя неизбежного отвращения на его лице.

– Может, я прилягу? – спросил я.

– Зачем?

– Так мне будет легче.

– Нет, – помотал головой врач, – это не для пациентов. Там я дремлю после обеда.

– Ладно. Значит, останусь на стуле.

– Сделайте одолжение.

– Я хотел кое-что рассказать. По-моему, со мной что-то не так.

– Разумеется, иначе зачем вам сюда приходить. Что у вас?

– Тема деликатная.

– Угу. – Врач усмехнулся и покачал головой. – Ничего, если я спрошу, сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Дело интимного свойства?

– Да.

– Так и я думал. Что-то подцепили, а? Все пошло к чертям собачьим, вот что я вам скажу. Все здешние женщины – грязные сучки. Будь моя воля, никогда не дал бы им право голоса. А то возомнили о себе.

– Нет, дело совсем не в том. – Пару раз со мной, конечно, случались подобные неприятности, но врач с северного берега Лиффи что-то мне прописывал, и напасть вскоре исчезала.

– А в чем? Ну же, выкладывайте.

– Видите ли, доктор… по-моему, я стал не вполне таким, как меня замыслила природа.

– Не понимаю.

– Я хочу сказать, у меня нет должного интереса к девушкам. Как у моих сверстников.

– Вон оно что. – Ухмылка врача угасла. – Но это не такое уж отклонение. У некоторых юношей задержанное развитие. То есть вас не особо тянет? К сексу, я хочу сказать.

– В том-то и дело, что тянет жутко. Я думаю о нем с утра до ночи. А потом вижу во сне. Иногда мне снится, что я сплю и во сне вижу сны о сексе.

– И в чем проблема? – Мое хождение вокруг да около врача заметно раздражало. – Не можете найти себе девушку, что ли? Парень вы симпатичный, многие девицы охотно закрутят любовь с вами. Робеете, да? Боитесь с ними заговорить?

– Я не робею. – Собравшись с духом, я решил выложить все, и будь что будет. – И девушка у меня есть, не беспокойтесь. Но я ее не хочу, вот в чем вся штука. Понимаете, я думаю не о девушках. О парнях.

Повисло долгое молчание. Не смея поднять глаз, я уставился на ковер, истертый сотнями пациентов, что сидели здесь до меня и в волнении, горе или унынии туда-сюда возили ногами. Молчание все длилось, и я испугался, что от потрясения доктор Доуриш умер и теперь на моей совести еще один покойник. Но вот я услышал, как кресло отъехало от стола, и, подняв взгляд, увидел, что врач подошел к шкафчику, с верхней полки которого взял какой-то пакетик. Потом он запер дверцу и вернулся на свое место, положив загадочную упаковку на стол.

– Во-первых, не считайте свой недуг уникальным, – сказал доктор Доуриш. – От эпохи Древней Греции до наших дней им перестрадала уйма юношей. Извращенцы, выродки и психи существуют с незапамятных времен, поэтому не мните себя кем-то особенным. Есть такие места, где этим никого не удивишь. Но вот что запомните накрепко, Тристан: ни в коем случае нельзя идти на поводу у мерзких желаний. Вы достойный ирландский юноша, добрый католик… вы же католик, правда?

– Да, – сказал я, хоть не исповедовал никакой веры.

– Молодчина. К несчастью, на вас свалилась ужасная болезнь. Она выбирает свои жертвы наугад, без всякой видимой причины. Но даже на секунду не допускайте мысли, что вы – гомосексуалист, поскольку это не про вас.

Услышав страшное слово, запретное в приличном обществе, я слегка покраснел.

– Да, гомосексуалисты есть во всем мире. Их полно в Англии. Пруд пруди во Франции. Я не бывал в Америке, однако, думаю, и там их предостаточно. Навряд ли их часто встретишь в России и Австралии, но там, наверное, какая-нибудь своя гадость имеется. Но вот что хорошенько запомните: в Ирландии гомосексуалистов нет. Возможно, вы себе втемяшили, что вы – голубой, но это просто-напросто ошибка. Вы ошиблись.

– Всё не так просто, доктор, – сказал я осторожно. – Я вправду считаю, что со мной это случилось.

– Вы меня не слышите, что ли? – Врач улыбнулся, словно перед ним сидел законченный недоумок. – Только что я сказал вам, что в Ирландии гомосексуалистов нет. И если у нас их нет, как, скажите на милость, вы можете им быть?

Я задумался, стараясь ухватить его логику.

– Почему вы решили, что вы из этих? – спросил врач. – Из гомиков то есть.

– Все очень просто: меня тянет к мужчинам, во всех смыслах.

– Но это еще не превращает вас в гомосексуалиста. – Доктор Доуриш решительным жестом отмел мой довод.

– Вот как? – Я растерялся. – Я думал, превращает.

– Отнюдь нет. – Врач покачал головой. – Вы слишком много смотрите телевизор, вот и все.

– У меня нет телевизора.

– А в кино ходите?

– Хожу.

– Часто?

– Обычно раз в неделю.

– Этого уже хватит. Какой последний фильм смотрели?

– «Элфи».

– Я не видел. Хороший?

– Мне понравился. А вот Мэри-Маргарет сочла картину мерзкой и сказала, что Майклу Кейну должно быть стыдно за роль подонка без капли самоуважения.

– Кто такая Мэри-Маргарет?

– Моя девушка.

Доктор Доуриш рассмеялся и раз-другой пыхнул трубкой, от чего в чашке то появлялся, то гас огонек.

– Вы сами-то себя слышите, Тристан? Раз у вас девушка, никакой вы не гомосексуалист.

– Но она мне не нравится. Всех осуждает, всё критикует. Вечно указывает, что мне делать, командует мной, как собакой. Она никогда не казалась мне красивой. Я ни разу не вообразил ее голой. Когда мы целуемся, я боюсь, что меня вырвет. Иногда я мечтаю, чтобы она кого-нибудь встретила и бросила меня, пусть кто-нибудь другой ее целует. И потом, от нее пахнет неприятно. Говорит, часто мыться – признак гордыни.

– Вы далеко не одиноки в этаком впечатлении о женщине. – Доктор Доуриш пожал плечами. – Я сбился со счету, сколько раз мне хотелось чего-нибудь плеснуть в вечернее какао миссис Доуриш, чтоб утром она не проснулась. А мне это легче легкого. Выпишу рецепт на отраву, и ни один суд на свете не подкопается. Однако все это не делает меня гомосексуалистом, правда? С какого черта? Мне нравятся Джуди Гарленд, Джоан Кроуфорд, Бетт Дейвис, я не пропускаю их фильмы.

– Я хочу, чтобы это закончилось! – досадливо вскрикнул я. – Чтоб я больше не думал о мужчинах и стал как все!

– Так ради этого вы ко мне и пришли. Могу вас обрадовать: вы не ошиблись адресом, я сумею вам помочь.

– Правда? – с надеждой спросил я, чуть воспрянув духом.

– Не сомневайтесь. – Доктор Доуриш кивнул на пакетик: – Вскройте его, будьте любезны.

Я исполнил приказ, и на ладонь мою выпал шприц, снабженный иголкой длиной с указательный палец.

– Знаете, что это?

– Да, шприц.

– Умница. Доверьтесь мне, хорошо? Дайте-ка шприц и пересядьте на кушетку.

– Вы сказали, она не для пациентов.

– Для выродков я делаю исключение. Так, снимите брюки.

Меня беспокоило, что будет дальше, однако я спустил брюки к лодыжкам и сел на кушетку. Врач подошел ближе, шприц в его руке не сулил ничего хорошего.

– Снимите трусы, – велел доктор Доуриш.

– Может, не надо?

– Делайте, что сказано, иначе я не смогу вам помочь.

Я боязливо помешкал, но затем подчинился его требованию и, пряча глаза, от пояса голый опять уселся.

– Так, я буду называть всяких людей, и мы посмотрим, какой отклик они у вас вызовут, договорились?

– Хорошо.

– Бинг Кросби, – сказал врач.

Я не шелохнулся, но, глядя перед собой, припомнил тот вечер, когда мы с Мэри-Маргарет пошли в кинотеатр «Адельфи» на Эбби-стрит, где опять крутили «Высшее общество»[29]. Подруга моя посчитала фильм отвратительным. Какой же надо быть потаскухой, возмущалась она, чтобы бросить одного мужчину, спутаться с другим, а в день свадьбы с ним вернуться к первому! Никаких моральных устоев! Уж она-то не такая!

– Ричард Никсон, – произнес врач, и я скривился. Прошел слух, будто в 1968 году Никсон намерен баллотироваться в президенты, но я надеялся, что этого не случится. Стоило увидеть его рожу в утренней газете, как у меня пропадал аппетит. – Уоррен Битти, – услышал я и даже вспыхнул.

Я просто обожал этого актера, с тех пор как увидел его в паре с Натали Вуд в фильме «Великолепие в траве»[30]. А годом раньше я был одним из первых в очереди на киносеансы «Обещай ей что угодно» в «Карлтоне». Однако я не смог насладиться воспоминанием, ибо меня вдруг пронзила боль, я вскочил и, запутавшись в спущенных штанах, рухнул на пол, корчась и хватаясь за промежность. Когда я осмелился убрать руки, на мошонке виднелось ярко-красное пятнышко, которого прежде там не было.

– Вы меня укололи! – заорал я, глядя на доктора Доуриша как на полоумного. – Вы ткнули шприцем мне в яйца!

– Именно так. – Врач отвесил легкий поклон, словно принимая благодарность. – Поднимайтесь, Тристан, и мы продолжим.

– Черта лысого! – Я с трудом встал, прикидывая, дать ему в морду или просто смыться. Наверное, я представлял собою комичное зрелище: спущенные штаны, член наружу, от ярости багровая физиономия.

– Вы желаете излечиться или нет? – по-отечески добродушно спросил доктор Доуриш, будто не замечая моих страданий.

– Желаю, но чтоб не так больно!

– Другого способа нет. Мы приучим ваш мозг связывать тягу к мужчинам с нестерпимой болью. И тогда вы будете гнать от себя порочные мысли. Вспомните собаку Павлова. Здесь тот же принцип.

– Я не знаю Павлова и его собаку, но и они вряд ли представляют, каково это, когда тебя колют шприцем в яйца.

– Чудесно, – пожал плечами доктор Доуриш, – живите со своими мерзкими фантазиями. Пусть над вами главенствуют отвратительные греховные мысли. До конца своих дней оставайтесь изгоем. Это ваш выбор. Но заметьте: вы пришли за помощью, я ее предлагаю, а уж принимать ее или нет – решать вам.

Пока я обдумывал его слова, боль стихла, и я медленно вернулся на свое место. Меня трясло, я чуть не плакал, но ухватился за край кушетки и закрыл глаза.

– Очень хорошо, – сказал врач. – Попробуем еще раз. Папа Павел VI.

Мимо.

– Чарльз Лоутон.

Мимо.

– Джордж Харрисон.

Если в приемной ждали другие пациенты, они, я полагаю, сломя голову кинулись прочь, услыхав мои вопли, проникавшие сквозь оштукатуренные стены и грозившие их снести. Когда через полчаса я весь в слезах, еле передвигая ноги, выбрался из кабинета, там не было никого, кроме секретарши, выписавшей счет.

– С вас пятнадцать пенсов. – Она вручила мне квитанцию, и я медленно-медленно полез в карман за деньгами. Но тут дверь в кабинет распахнулась, и я, страшась снова услышать «Гарольд Макмиллан! Адольф Гитлер! Тони Кёртис!», уж было решил уносить ноги.

– Приплюсуйте три пенса за шприц, Энни, – сказал доктор Доуриш. – Мистер Сэдлер его заберет.

– Всего восемнадцать пенсов, – суммировала секретарша, и я, положив деньги на стол, заковылял на свежий воздух.

Неподалеку от торгового центра я сел на скамейку, нашел относительно удобное положение и закрыл руками лицо. Молодая супружеская пара (у женщины уже слегка округлился живот) остановилась возле меня и спросила, не нужна ли какая помощь.

– Все хорошо, – сказал я. – Спасибо за беспокойство.

– Вид-то у вас неважный, – покачала головой женщина.

– Как и самочувствие. Сейчас мне раз двадцать проткнули мошонку шприцем. Это жутко больно.

– Еще бы, – невозмутимо сказал мужчина. – Надеюсь, за такое лечение с вас денег не взяли.

– Я уплатил восемнадцать пенсов.

– Надо же, цена роскошного ужина, – сказала женщина. – Может, вам показаться врачу? Тут вот рядом…

– Так врач это и сделал. Мне бы такси, я хочу домой.

– Поймай такси, Хелен, – сказал мужчина. – Бедняга еле держится на ногах.

Машина подъехала почти моментально.

– Уж так сильно-то не переживайте, – сказала женщина, помогая мне влезть на заднее сиденье. У нее было доброе лицо, и почему-то хотелось выплакаться на ее груди, поведать о своих бедах. – Что бы ни случилось, все будет хорошо.

– Мне бы вашу уверенность. – Я захлопнул дверцу, и такси отъехало.

Дабы не вспыхнула вся машина

А потом нашего министра застукали со спущенными штанами.

Якобы примерный семьянин, каждое воскресное утро он тащил жену и детей на мессу, а затем на выходе из церкви в любую погоду общался с избирателями: жал им руки и обещал в следующие выходные свидеться с ними на стадионе. В дождь жена держала над ним зонтик, сама промокая до нитки. Нынче по неотложным делам депутата от сельского округа он заночевал в своей дублинской квартире, однако на рассвете воскресенья попался на том, что шестнадцатилетний наркоман, сутки назад освободившийся из колонии для малолетних преступников, где отбывал шестимесячный срок за нарушение общественного порядка, отсасывал ему в его машине. Министра арестовали и доставили в участок на Пирс-стрит, где он отказался назвать свое имя, но потребовал данные полицейских, грозя, что еще до конца дня все они лишатся работы. Когда он попытался сбежать, его скрутили и сунули потомиться в камере.

И часу не прошло, как личность его установили. Стоило одному младшему чину, в чьи обязанности входило разносить чай постояльцам вытрезвителя, взглянуть на эту жирную вспотевшую физиономию, как он вспомнил, что видел ее в вечерних теленовостях, о чем не замедлил сообщить сержанту, не жаловавшему нынешнее правительство, и тот сделал пару коротких звонков своему приятелю-журналисту. После того как министр предстал перед судьей, был освобожден под залог и вышел на свет божий, он узрел толпу корреспондентов и попал под шквал вопросов, обвинений и бесконечного щелканья затворов фотокамер.

Когда в понедельник утром я пришел на работу, перед министерством стояли фургоны телевизионщиков, а мои сослуживцы горячо обсуждали новость.

– Ну наконец-то, мистер Эвери! – сказала мисс Джойс. – Почему так задержались?

– Сейчас ровно девять. – Я посмотрел на часы и поставил портфель под стол. – А что случилось?

– Вы не знаете?

Я покачал головой. Мисс Джойс, используя все известные эвфемизмы, попробовала изложить событие, но смутилась и окончательно запуталась, и тогда мистер Денби-Денби, досадливо всплеснув руками, решил сам все разъяснить. Он заговорил громко, избегая всяких недомолвок:

– Полицейские разбили окно в машине и увидели парочку со спущенными штанами – парень держал министерский член во рту. Теперь наш не отвертится. Буча поднимется страшная. Шутки в сторону.

И смех и грех, подумал я, от удивления разинув рот, что оказалось весьма некстати, ибо в тот момент, как мои губы застыли в форме буквы «о», в комнату влетел сам министр, бледный, взмокший и злой. Он наставил на меня палец и рявкнул:

– Вы! Фамилия?

– Эвери, – ответил я. – Сирил Эвери.

– Вздумали насмешничать?

– Нет. Прошу прощенья, сэр. – Я плотно сомкнул губы.

– Хочу вас уведомить, что за сегодняшнее утро я вдосталь наслушался всяких шуток и расквашу нос всякому, кто решит поупражняться в остроумии. Вам ясно?

– Да, сэр. – Я уткнул взгляд в пол, стараясь не засмеяться.

– Вы что-нибудь подготовили, мисс Джойс? – Министр повернулся к нашей якобы начальнице. – Мы должны действовать на опережение, чтобы ситуация не выскочила из-под контроля.

– Я тут кое-что набросала, – мисс Джойс взяла листок со своего стола, – только я не вполне поняла, какую позицию вы намерены занять. А мисс Амбросия написала заявление вашей жены.

– Прочтите.

Мисс Амбросия встала, отперхалась, словно перед пробой на роль, и раскрыла блокнот:

– «Мы женаты уже более тридцати лет, и за все это время я не имела ни малейшего повода усомниться в верности, глубокой набожности и неугасимой любви к женщинам моего супруга. Женские формы всегда его пленяли».

– Боже ж ты мой! Это никуда не годится, дура вы набитая! – Министр выглянул в окно и, увидев толпу корреспондентов, отпрянул вглубь комнаты. – В вашей подаче я выгляжу бабником, у которого хозяйство рвется из штанов.

– Так оно и рвется, – сказал мистер Денби-Денби. – И не смейте оскорблять мисс Амбросию, слышите? Я этого не потерплю.

– Заткнитесь, вы! – окрысился министр.

– «… И за все это время я не имела ни малейшего повода усомниться в верности и мужском достоинстве…» – предложила отредактированный вариант мисс Амбросия.

– Еще не легче! Вам известно, что означает «мужское достоинство»? Судя по вам, известно прекрасно.

– Ну это уже чересчур! – Мисс Амбросия села за стол. – По крайней мере, я не сосу мальчикам в машинах.

– Я никому не сосал! – заорал министр. – Если кому и сосали, так мне! Но это был не я, и вообще ничего не было!

– Отличная фраза, – сказал мистер Денби-Денби. – Надо непременно вставить ее в пресс-релиз: «Я не сосу мальчикам. Они сосут мне».

Министр пропустил его реплику мимо ушей и оглядел нас:

– Тут кто-нибудь умеет писать? Между прочим, это министерство образования. Здесь есть хоть один образованный человек?

– Господин министр, скажите, что вам нужно, и мы всё сделаем. – Мисс Джойс прибегла к тону, каким всегда пыталась уладить конфликт. Похоже, за десятилетия службы интонации ее были отточены. – В конце концов, это наша работа. Однако мы должны получить направление. А это, что ни говори, ваша работа.

– Ладно. – На мгновенье министр угомонился и сел за стол заседаний, но тотчас вскочил, словно измученный геморроем. – Первое и главное. Я хочу, чтобы полицейского, арестовавшего меня, сию секунду уволили из органов. Без обжалования, отпускных и пенсии. Свяжитесь с министром юстиции Лениханом и передайте, чтоб все это было сделано еще до обеда.

– На каком основании? – спросила мисс Джойс.

– Незаконное задержание члена правительства. – От ярости министр побагровел. – Я хочу, чтобы весь персонал участка на Пирс-стрит отстранили от работы, пока не выясним, кто слил информацию прессе.

– Но министр юстиции не подчиняется министру образования, – спокойно сказала мисс Джойс. – Вы не можете ему приказывать.

– Брайан сделает все, о чем я попрошу. Мы с ним давние друзья. Он будет за меня, без вопросов.

– В этом я не уверена. Придя на службу, я получила сообщение от коллеги из министерства юстиции, что мистер Ленихан не сможет принять ваши звонки.

– Вот сволочь! – Министр сбросил папку с моего стола, и сотни три служебных бумаг разлетелись по полу. – Тогда езжайте к нему и передайте лично. Скажите, если не выполнит мою просьбу, у меня достаточно компромата, чтоб его закопать.

– Невозможно, сэр, – возразила мисс Джойс. – Это нарушение протокола. Как государственный служащий я не могу участвовать в каком бы то ни было шантаже одного министра другим.

– Клал я с прибором на ваш протокол, понятно? Не сделаете, что велено, – сами вылетите с работы. И вот что усвойте: тот парень в машине – сын моего давнего друга, у него житейские передряги. Мы встретились совершенно случайно, я предложил подвезти его домой. На Уайнтаверн-стрит мы остановились, чтобы обсудить вариант его трудоустройства официантом в парламентский буфет. В разговоре юноша выронил сигарету и наклонился ее поднять, дабы не вспыхнула вся машина. По сути, он совершил геройский поступок, достойный одобрения.

– А во время его подвига, – подхватил мистер Денби-Денби, – ваш ремень расстегнулся, с вас обоих сползли брюки, и ваш елдак угодил ему чуть ли не в глотку. Отличное объяснение. Безусловно, не возникнет никаких вопросов.

– Пошел вон. – Министр щелкнул пальцами. – Вон отсюда, слышал? Ты уволен.

– Ты не можешь меня уволить. – Мистер Денби-Денби величаво встал и сунул газету под мышку. – Я государственный служащий. И здесь я, бог даст, до самой смерти. Схожу-ка в буфет, а то уж мутит от всей этой брехни. Взглянем правде в глаза, красавчик: еще до конца дня один из нас станет безработным, и это буду не я.

Казалось, сейчас министр бросится на мистера Денби-Денби, повалит и начнет бить головой об пол. Но он словно окаменел и только проводил его взглядом. Наверное, уже давно никто с ним так не разговаривал. Мы с мисс Амбросией переглянулись, кусая губы от рвавшегося наружу смеха.

– Скажете хоть слово… – Министр выставил палец, и мы уткнулись в бумаги.

– Господин министр, мы выпустим любой пресс-релиз, какой пожелаете… – Мисс Джойс оттеснила его к столу заседаний. – Но сейчас самое главное для вас – покаяться перед избирателями и не выставлять себя еще большим посмешищем. Не мое дело об этом говорить, это должен был сказать ваш политический советник.

От такой наглости министр опешил:

– Что-что?

– Вы меня слышали, сэр. Никто не поверит нелепой байке, которой вы нас потчевали. Никто хоть с каплей мозгов, разве что кое-кто из ваших соратников. Но стоит вам о ней заикнуться, и премьер-министр вышибет вас из правительства. Вы этого хотите? Навеки разрушить свою политическую карьеру? Со временем народ простит и забудет, а вот мистер Лемасс – никогда. Если желаете сохранить надежду на возвращение в будущем, сейчас надо исхитриться уйти, прежде чем вас выставят. Поверьте, когда-нибудь вы станете меня благодарить.

– Советчица нашлась, – презрительно сказал министр. – Что вы о себе возомнили? Слишком умная, да?

– Нет, не слишком. Но мне достанет ума, чтобы по ночам в общественном месте не оплачивать сексуальные услуги несовершеннолетнего и, видимо, крайне неблагополучного юноши. Уж это я соображу. – Мисс Джойс вернулась за свой стол, потом взглянула на собеседника, словно удивляясь, что он еще здесь. – Если у вас всё, вам стоит, не теряя ни минуты, отправиться к премьер-министру. Нам надо работать. Мы должны подготовиться к встрече вашего преемника.

Министр беспомощно огляделся, покрасневший нос его контрастировал с бледным лицом. Он, видимо, понял, что игра окончена. Вскоре после его ухода вернулся мистер Денби-Денби с чашкой кофе и пирожным в руках.

– Как думаете, кого нам назначат? – спросил он небрежно, будто события последнего часа уже стали сноской в его мемуарах. – Надеюсь, не Хоги. Как увижу его, мурашки по коже. У него такой вид, словно только что он скрыл трупы.

– Мистер Эвери, не могли бы вы съездить в Ленстер-хаус и последить за развитием ситуации? – обратилась ко мне мисс Джойс. – Будет что новенькое, позвоните. Весь день я на месте.

– Конечно, мисс Джойс.

Я схватил пальто и портфель, радуясь тому, что окажусь в гуще событий. Однако энтузиазм вскоре угас, и я, вышагивая по О\'Коннелл-стрит, а затем огибая ограду Тринити-колледжа, поймал себя на том, что мысли мои двойственны. С одной стороны, министр, державшийся со мной заносчиво, никогда мне не нравился, однако я прекрасно понимал, как трудно ему было утаивать свои истинные наклонности. Сколько времени он лгал жене, друзьям, родным и себе? Ему далеко за пятьдесят, значит, он врал всю жизнь.

В парламентских коридорах и нишах кучками стояли депутаты с помощниками, сплетничавшие, точно базарные бабы. Со всех сторон несся шепоток: пидор, голубой. Воздух был пропитан злобной враждебностью, все старались отмежеваться от замаранного коллеги, заявляя, что никогда с ним не дружили и вообще намеревались к следующим выборам удалить его из списка кандидатов. Проходя под портретами Уильяма Т. Косгрейва, Имона де Валеры и Джона Костелло, обливавших меня ханжеским презрением, я повстречал правительственного пресс-секретаря с перекошенным лицом, который, видимо, все утро отбивался от журналистов. Мы разминулись, но потом он приостановился и окликнул меня:

– Эй! Кажется, я вас знаю?

– Вряд ли, – ответил я, хотя мы не раз встречались на всяких мероприятиях.

– Точно, знаю. Вы из министерства образования, да? Эвери, кажется?

– Верно, сэр.

– А где сам? Он тоже здесь?

– Нет, он на Мальборо-стрит. – Я догадался, что вопрос о нашем министре.

– Со спущенными, поди, штанами?

Я покачал головой:

– Час назад они были на нем. Об их нынешнем местоположении я не ведаю.

– Вздумали позубоскалить, Эвери? – Пресс-секретарь подошел так близко, что в его дыхании я учуял стоялую вонь табака, виски, сыра и жареной картошки с луком. Вокруг нас собирались зрители, предвкушавшие стычку. В такой день чего только не случится! – говорили их лица. – А чего вы так вырядились? Что за пальто на вас? Какой это цвет, розовый?

– Вообще-то, бордо. Я купил его за полцены на распродаже у Клери.

– Ах вон как, у Клери? – ухмыльнулся пресс-секретарь и глянул на зевак, приглашая посмеяться надо мной.

– Да.

– Он лично брал вас на службу? Я о министре. Собеседование на диване при закрытых дверях? Играли в «Найди мою сосиску»?

– Нет, сэр, – сказал я, весь красный от возмущения. – Я получил место через собственные связи. Мне помогла третья, ныне бывшая жена моего приемного отца. Раньше она здесь работала и…

– Кто-кто?

– Жена приемного…

– Вы сами из этих, что ли? Ну так я и думал.

– Из кого – из этих, сэр? – нахмурился я.

– Из педрил. Как ваш начальник.

Я сглотнул. Вокруг нас собралось уже не меньше полсотни человек – секретари, депутаты, министры. Даже сам премьер-министр Шон Лемасс подошел глянуть, что тут за сборище.

– Нет, сэр, – просипел я. – У меня есть девушка. Мэри-Маргарет Маффет. Она работает в обменнике Ирландского банка, что на Колледж-Грин, и каждый день пьет чай в кафе универмага Швицера.

– Ну и что, даже Оскар Уайльд был женат. Дымовая завеса. У вас там, смотрю, весело в министерстве образования, да? Знаете, что я сделал бы с гомиками, попадись они мне? То же самое, что Гитлер. Что о нем ни говори, у него были хорошие идеи. Согнал бы их в кучу, повязал и всех скопом – в газовую камеру.

Я почувствовал, как во мне вздымается злая обида.

– Ужасно так говорить. Вам должно быть стыдно.

– Правда?

– Да, стыдно.

– Пошел ты на хер!

– Сам пошел! – заорал я, не желая сносить оскорбление. – Только сначала зубы почисти, старый козел! У тебя изо рта так воняет, я чуть не вырубился!

– Что ты сказал? – опешил пресс-секретарь.

– Что слышал! – рявкнул я, ободренный сочувственным, как мне показалось, ропотом зрителей. – Прополощи рот, если хочешь…

Я не закончил фразу – резкий джеб сбил меня с ног. Я вскочил и ответил крюком справа, вложив в него всю злость, накопившуюся за долгие годы. Однако противник успел уклониться, и удар мой, нацеленный ему в челюсть, пришелся в стену. От боли я взвыл и, потирая ушибленные костяшки, изготовился к новой атаке, но получил прямой левой точно в бровь. Депутаты делали ставки:

– Три к одному на парня.

– Десять к одному, не хочешь? Ты глянь, он почти в нокауте.

– Отстаньте от него! – вдруг возник женский возглас, и толпа расступилась перед заведующей буфетом, точно Чермное море перед Моисеем. – Что здесь такое? – В голосе ее слышалась властность человека, который в парламенте прослужил дольше любого депутата и останется на своем месте, когда все они лишатся кресел. – И вы тут, Чарльз Хоги. – Она посмотрела на министра сельского хозяйства, который поспешно спрятал десятифунтовую купюру в бумажник. – Что вы тут устроили несчастному парню?

– Не волнуйтесь, миссис Гоггин, – промурлыкал Хоги и, шагнув к заведующей, взял ее за плечо, но она резко сбросила его руку. – Мы немного повеселились, вот и всё.

– Повеселились? – взъярилась буфетчица. – У него лицо в кровь разбито, не видите? И где – в цитадели парламентской демократии! У вас ни капли стыда, что ли?

– Успокойтесь, дорогуша, – сказал Хоги.

– Я успокоюсь, когда вы со своей бандой уберетесь отсюда, ясно? Уходите, иначе я ей-богу вызову полицию.

Улыбка на лице министра угасла. Казалось, Хоги набросится на нее с кулаками, но он лишь прикрыл глаза, справляясь с собой. Через секунду министр был абсолютно спокоен.

– Пошли, ребята, – сказал он сборищу, готовому выполнить любой его приказ. – Оставим молодца на попечение буфетной стервы. – Министр шагнул к миссис Гоггин, взял ее за подбородок и процедил, брызгая слюной: – В следующий раз, милочка, выбирай выражения. Я человек терпеливый, но хамства потаскухе спускать не намерен. Я знаю, кто ты такая и что из себя представляешь.

– Ничего вы обо мне не знаете. – Буфетчица дернула головой, высвобождаясь из его хватки. Она храбрилась, но в голосе ее слышалась тревога.

– Я знаю всё обо всех, – усмехнулся министр. – Работа у меня такая. Будьте здоровы, приятного дня.

Я сидел на полу, привалившись к стене. Во рту было солоно. Я потрогал верхнюю губу – на пальцах осталась кровь.

– Пойдем со мной. – Миссис Гоггин помогла мне подняться. – Надо привести тебя в порядок. Ничего, до свадьбы заживет. Как тебя зовут-то?

– Сирил.