Не похоже, что Мэтту от этого легче.

– Мне нужен человек, который тут был, чтобы он мог сказать, что мы делали той ночью, – говорю я. – Иначе мы будем просто бесцельно бродить.

– Люси, ты уверена… – осторожно начинает Мэтт, но не договаривает, останавливая взгляд на микрофоне. Вздыхает, проводя рукой по волосам. – Ладно. Неважно. Я помогу.

– Спасибо, – искренне говорю я.

– Спасибо, – говорит Бен, свободной рукой показывая ему средний палец.

Мэтт отвечает той же любезностью, затем разворачивается и указывает на свой грузовик.

– Я припарковался там. Как сказал Колин, мы приехали раньше них с Савви, и мы говорили с парой на парковке, но это были не они. Это были Нельсоны.

Дверь бытовки мягко захлопывается за ее спиной.

– О чем вы говорили? – спрашивает Бен. – Ты помнишь?

Оглушенная Виржини пытается заглянуть в глаза мужчине, которого держит за локоть, желая найти подтверждение словам социальной работницы или хотя бы убедиться в том, что он понял, что происходит, но он прячет глаза, смотрит в пустоту с отсутствующим выражением человека, утратившего всякую надежду выжить.

– Только потому, что рассказал полиции. Разговор был ни о чем – погода, какой в этом году жаркий май… Обменялись парой фраз и все вместе пошли туда, – указывает он. – Прием гостей был внутри. – Обходит здание, мы с Беном следуем за ним к боковому входу.

Виржини ведет его на парковку. Аристид успел подъехать ближе к бытовкам. Эрик вылезает из машины, усаживает задержанного на заднее сиденье.

– Ты где была? – сердито спрашивает Аристид с водительского места. – Я тебя везде искал… В этой помойке ничего нельзя найти. Ты не слышала, что я звонил?

Внутри пусто, водруженные друг на друга стулья стоят в углу. У стены барная стойка. Мои сандалии шлепают по деревянному полу.

Она обходит машину, кладет рюкзак в багажник, садится на свое место у него за спиной. Эрик вытягивает ремень безопасности, чтобы пристегнуть арестанта, держит его, пока Виржини со своей стороны вставляет пряжку в замок.

– Выглядит знакомо? – спрашивает Бен.

– Ну что, парень, – поворачивается к таджику Аристид. – Мы тебя, можно сказать, спасли из огня! Хоть спасибо-то скажешь?

– Только потому, что я бывала тут до того, на других свадьбах. – Я разворачиваюсь к Мэтту. – Ты помнишь, как тут все было расставлено?

– Ну… как на свадьбе. Я не знаю. – Он указывает на конец зала, противоположный бару. – Диджей был вон там. Столы вроде как стояли по бокам, вдоль стен. Круглые такие. Мы сидели… – Он разворачивается кругом и указывает в сторону бара. – А! Мы были около бара. Я помню, потому что Колин об этом пошутил. Что-то типа: «Круто, всё, что нужно, под рукой».

Они трогаются с места, разворачиваются, выезжают с территории Центра, оставляя позади дым и шум, снова вдыхая свежий лесной воздух.

«Класс! Прям у бара. Лучшие места в зале».

Эрик включает радиопередатчик, чтобы отчитаться перед диспетчером.

Замираю. Я вижу стоящего передо мной Колина в мятом костюме, улыбающегося при виде бара. Савви, уже с бокалом вина в руках, приподнимается на цыпочки и целует Колина в щеку. Она такая красивая в этом розовом платье… Тонкие лямки обнажают татуировки, юбка колышется вокруг колен, когда она двигается. Я и забыла, как выглядит это платье без пятен крови и грязи…

– ТН12, говорит ТВ12, приняли задержанного, везем в пункт назначения.

Перед глазами проносятся фотографии с места преступления. Розовое платье, спутанное вокруг ног, покрытое толстым слоем грязи… А потом это вдруг не место преступления. Она лежит передо мной, я смотрю сверху.

– Куда его, в Шарль-де-Голль?[9] – уточняет Аристид.

Но нет, такого не может быть, потому что сейчас день. Я не видела мертвую Савви днем.

– Да.

Кажется…

Листья деревьев сияют в свете фонарей, выстроившихся в ряд вдоль лесной дороги.

– Люси. – Чувствую руку на спине, поднимаю глаза и вижу Мэтта, его обеспокоенно сдвинутые брови. Бен стоит напротив меня, будто готовый снова меня ловить.

9

Я моргаю и отхожу от них обоих.

Не надо было делать вид, что ее это заинтересовало. Ей удается овладеть собой уже в районе ипподрома, у въезда для владельцев лошадей. Конечно, в других обстоятельствах она бы возмутилась, но сегодня ей не до того. Они сворачивают направо, на улицу Ферм, проезжают вдоль конюшен, минуют ландшафтную школу дю Брей. Ее больше не волнуют беды этого мира. Машина плавно, медленно проезжает перекрестки с круговым движением, деревья вдоль дороги красиво подстрижены, тротуары вымощены: кажется, что они давно покинули Париж, хотя в действительности они все еще едут по XII округу, вдоль самой его границы. Они не социальные работники, не адвокаты, не врачи. Они – полицейские.

– Что еще? Мы в основном были здесь?

– Извини, но я помню все очень смутно, – говорит Мэтт. – И мы с тобой в тот день не очень ладили, так что почти весь вечер были порознь. Савви меня недолюбливала и никогда не делала вид, что это не так. Что ж, пожалуй, у нее были причины…

Перевожу на него удивленный взгляд, но он смотрит куда-то в сторону.

В районе Ножан-сюр-Марн появляются первые частные дома. В животе у Виржини тихо бурчит, тут же накатывает боль, и она морщится в темноте салона. Кажется, что ее желудок мягко сжимает чья-то рука. Ей сейчас не до жалости к иностранцу, она думает лишь о том, что у нее в любой момент может случиться выкидыш. Наверное, начало действовать лекарство, которое она приняла в аптеке. Она не помнит его название и не решается проверить, вытащить баночки из кармана. Ей показалось, что это был антибиотик, но теперь она в этом не уверена. Акушерка, с которой она целый час разговаривала в Центре по контролю рождаемости, рассказала ей так много всего, что она совершенно растерялась. Акушерка говорила о лекарстве, которое не даст микробам попасть внутрь матки во время аспирации, и о другом лекарстве, которое размягчит шейку матки. «Сейчас она твердая, как ваш нос, а станет мягкой, как ваша щека» – пояснила акушерка, касаясь своего лица, жестом иллюстрируя собственные слова. Задержанный поворачивается к Виржини. Что ему нужно? Он хочет о чем-то попросить? Нет. Наверное, он понял, что ей нехорошо, заметил, что она никак не может удобно усесться. Живот снова скручивает, и она натужно улыбается. Ей кажется, что ее вот-вот разорвет. А может, это просто сильный желудочный спазм, отдающий в самый низ живота. Она ничего не ела с полудня. Виржини вспоминает, что лекарство надо было принять во время еды. Просовывает ладонь между сиденьем и спиной, в районе поясницы. В последние дни она ощущала в низу живота боль, как при менструации: акушерка объяснила ей, что матка увеличивается в размере, а сухожилия растягиваются, готовя тело к беременности. Неужели ее тело противится действию лекарств? Неужели до завтрашнего утра ее так и будет раздирать на части от боли? Неужели она так и будет молча терпеть на заднем сиденье? Внезапно колено ее соседа начинает нервно трястись. Да что с ним такое? Ей же сказали, что он спокойный! Его присутствие рядом с ней на заднем сиденье вдруг начинает ей мешать – словно он оказался здесь случайно, словно его здесь не должно быть. Она понимает, что он нравился ей больше, когда сидел в бытовке, опустив глаза. Она отворачивается, пытается читать указатели, огромные плакаты, сулящие невероятные скидки, названия – улица Габриэля Пери, генерала Федерба, Сен-Кантен. Акушерка рассказала обо всем, что с ней произойдет после того, как она окажется в операционной: ей сделают укол, усадят в гинекологическое кресло, усыпят на десять минут и за это время введут ей во влагалище расширитель, затем зонд для аспирации размером с эмбрион, – диаметр зонда, уточнила она, не больше, чем у шариковой ручки. Все, что находится внутри матки, удалят, а затем сделают «сонограммку», чтобы проверить, не осталось ли чего. После этого ее переложат на носилки и перевезут в посленаркозную палату. Виржини поколебалась, но затем все же спросила, что будет потом с эмбрионом. «Продукт аспирации сжигают», – сразу же ответила акушерка, привыкшая к этому вопросу, чуть ли не с нетерпением его ожидавшая. Затем они обсудили контрацепцию, восемь тысяч противозачаточных таблеток, которые женщина принимает в среднем за время активной половой жизни в определенное время дня, поговорили о том, что каждая непременно хоть раз, да забывает про них, и о том, что риск забеременеть увеличен в течение пяти дней до того, как она забыла принять таблетку, и недели после этого. Аристида акушерка называла «ваш партнер», «ваш спутник» и, с лукавой улыбкой, «мужчина, с которым у вас были столь плодотворные сексуальные отношения». Она рассказала Виржини обо всем в мельчайших подробностях. О шапочке, которую ей наденут на голову, о подножках гинекологического кресла в операционной, о круассане с джемом, который ей подадут на завтрак, когда все закончится… Виржини вдруг поняла, какой страх вызывает у нее эта процедура: до сих пор она гнала от себя мысль о грядущей операции, инстинктивно желая защитить себя, не представлять себе этого абстрактного ребенка, ни в коем случае не начинать что-либо чувствовать по отношению к нему. Она притворялась равнодушной, хотя в действительности не могла дождаться назначенного ей часа и мучилась от того, что ей пришлось вытерпеть отведенное законом время на размышления: ей хотелось лишь как можно скорее с этим покончить.

– Вы с Савви были вместе почти весь вечер. Но не все время. Я в какой-то момент увидел, что она сидит за столом без тебя, потом через полчаса снова туда посмотрел, но тебя все не было.

– Я помню, ты рассказывал это полиции. – Перевожу взгляд на Бена. – Ты ничего не нашел, что объяснило бы, где я была?

Спазмы стихают, когда она отвлекается, но теперь машина едет слишком быстро, и она успевает прочесть лишь обрывки фраз, отдельные слова на рекламных плакатах. Арестант продолжает за ней наблюдать, она это чувствует. Но снова против воли морщится. Живот сжимается, как будто шейка матки уже начала раскрываться, и боль заполняет тело целиком, вплоть до шеи и плеч. После полуночи ей нельзя ни есть, ни пить, ни курить, нельзя жевать жвачку, нельзя смотреть в глаза таджику, нельзя делать ничего, что способно повысить кислотность ее желудочного сока. Она сосредоточивается на своем дыхании, довольствуется тем, что украдкой, краем глаза, посматривает на безвольно висящие, закованные в наручники кисти рук задержанного. Отблески уличных фонарей высвечивают выпуклые вены на тыльной стороне его ладоней. Руки у него такие тощие, что похожи на два обтянутых пленкой хряща, две лишенные кожного покрова лопатки. Она восстанавливает дыхание, выпрямляется, машинально читает на листке, прикрепленном к конверту, слово «Маршрут», видит предписание, выданное для авиакомпании «Эр Франс». Внезапно понимает, что хочет выучить этот документ наизусть, читает его несколько раз подряд. Чтение ее успокаивает. Света уличных фонарей не хватает, и ей приходится подносить листок к самым глазам. Ее сосед видит, как она возится с конвертом. Наверняка он пытается понять, что она задумала. Она просовывает палец под заклеенный край конверта и легко его вскрывает. Что за херня, думает она. Даже конверт толком не могут запечатать, ничего в этой стране не работает. Если ее в чем-то обвинят, она прикинется дурочкой. Ей нельзя читать дело задержанного, но она может и не знать об этом, поскольку она не конвоир. Она с самого начала знает, что ей не следует распечатывать конверт.

– Нет. Никто не помнит, чтобы ты была в каком-то подозрительном месте. – Он указывает рукой в сторону. – Туалет там, да? Давайте подойдем.

10

Иду за ним, а сердце бешено стучит. Делаю медленный вдох. Нет повода для волнения. Я иду по пустому свадебному залу.

В коричневом конверте лежат выданное консулом разрешение на выезд из страны, разрешение на пересадку в Турции, документы по административному процессу, вызов во Французское бюро защиты беженцев и лиц без гражданства, регистрация прошения о предоставлении убежища, решения об отклонении прошения самим бюро и судом, постановление о выдворении из страны.

Савви в коридоре, в розовом платье, с окровавленным ножом. Она широко улыбается и подносит его к лицу проходящего мимо Мэтта.

Виржини просматривает краткие сведения о жизни задержанного, светя на страницы из конверта экраном своего мобильного телефона.

«Надо использовать то, что есть под рукой, – говорит она. – Будь готова, как бойскаут![12] Приноси свое оружие!»

Она перескакивает от фразы к фразе, сначала не понимая толком, что читает.

Трясу головой, прогоняя образ.

Постепенно факты складываются в единую картину, дополняют слова сотрудницы АОСУСМ. Она листает бумаги, перечитывает, чтобы окончательно удостовериться. Протягивает Эрику решение об отклонении прошения.

Мы заворачиваем за угол. Останавливаюсь. Смотрю влево. Тут дверь, ведущая на улицу; солнце просачивается через небольшое окошко, будто подзывая нас подойти ближе.

– Почему ты открыла конверт?

– Кажется, я пошла туда.

– А что такого? – спрашивает она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более наивно. – Ты что, из полиции?

– На улицу? – спрашивает Бен. – Зачем? Ты терпеть не можешь улицу.

– Он разве тебе адресован? Нет? Вот и не надо было открывать.

Сдерживаю смешок, подходя к двери.

– Его даже толком не заклеили.

– Знаю. Но, кажется, я тогда вышла.

Эрик изучает конверт в свете уличных фонарей, осматривает липкую полоску.

Толкаю дверь, щурясь от яркого солнца. С этой стороны здания почти ничего нет. Только помойка вдалеке у стены и нечто похожее на останки сломанного навеса, прислоненные к стене.

– Вот тут надорвано.

– Ты уверена? – спрашивает Мэтт. Они с Беном стоят в дверном проеме. – Курилка была с другой стороны.

– Ты лучше прочти.

Он просматривает решение о выдворении из страны, которое предваряет биография арестанта, отдает бумагу ей обратно.

Делаю еще шаг вперед. Вижу небольшую нишу, где сейчас стоит несколько почти пустых ведер краски. Внезапно чувствую, как моя спина касается кирпича. Чувствую запах краски и прикосновение чьих-то губ к моим. Одна лямка моего платья спала вниз, мою грудь сжимает чья-то рука. Снова его целую. Это мужчина. Все еще чувствую, как он прижимается к моим губам…

– Люси, – зовет Бен.

– Так ты понял или нет? – спрашивает Виржини, удивленная тем, как быстро он вернул ей листок.

«Люси», – резко сказала Савви.

Дергаюсь. Я помню воздух на груди, когда он убрал руку. Я поправила лямку, а она смотрела на меня – как? Гневно? Она злилась?

– Да.

Пытаюсь разглядеть мужчину. Не могу. Чувствую его дыхание на моих губах. Его бедра, прижимающиеся к моим. Но там, где я пытаюсь увидеть его лицо, – пустое пространство.

– И все?

«Идем», – рявкнула Савви и развернулась на каблуках.

– Это брехня. Такие истории продают на Барбес[10] по пятьдесят три евро за штуку.

И дальше – пусто. Не знаю, попрощалась ли я с этим мужчиной. Не знаю, сразу ли пошла за Савви. Может, я осталась и занялась сексом с этим загадочным мужчиной. Судя по тому, как он ко мне прижимался, дело к этому шло.

– Не думаю, что он ее купил, тут многовато подробностей.

Смотрю на Мэтта.

Она злится, что Эрик ей не верит. Вновь берет в руки листок. Этот человек утверждает, что агенты Министерства обороны Таджикистана разыскивают его за нарушение общественного порядка. Он говорит, что его арестовали, бросили в машину, заковали в наручники, привезли в какой-то дом, заперли в подвале и несколько дней пытали. В любое время дня и ночи к нему могли явиться три-четыре человека в масках: они избивали его, пинали ногами, били дубинками, плевали на него.

– Что? – говорит он. – Ты вспомнила, почему была здесь?

– В Центре я столкнулась с женщиной, которая занималась его делом. Он разоблачил сеть незаконной торговли людьми.

В одном я уверена полностью. Целовалась я не с Мэттом.

Она читает вслух:

И выдавать себя загадочный мужчина тоже не собирался.

– Нет, – говорю я. – Не помню.

– Они связали меня металлической проволокой и в течение суток пытали электричеством. Тогда я еще курил, и у меня были с собой сигареты. Когда они устали, то спросили меня, не хочу ли я отдохнуть, покурить. Я сказал да, и тогда они взяли противогаз, сунули внутрь сигарету и надели противогаз мне на голову, чтобы я задохнулся. И дальше: Врач в больнице испугался, потому что ему нужно было подтвердить мои показания.

Мэтт поднимает бровь.

Когда машина останавливается на красный свет, она протягивает листок Аристиду, но тот притворяется, что не понимает, зачем она это делает. Он якобы не может разобраться, с какой стороны читать документ, подносит его к глазам, держа кончиками пальцев, как кусок использованной туалетной бумаги. Заметив слова «страх», «электричество», «гематомы», он возвращает листок Виржини.

Он знает, что я вру.

– Я не умею читать.

По словам задержанного, он пересек границу, пытаясь сбежать от преследования. Добрался до Саратова, оттуда – до автовокзала в Рязани, затем до Москвы. Он шел пешком, ехал на поездах, автобусах, в грузовиках и в конце концов оказался во Франции. Виржини даже не знает, где находится Таджикистан, а вот он сумел попасть во Францию, хотя для этого ему пришлось укрываться в спальных отсеках грузовиков, пересекать границы, согнувшись в три погибели среди ящиков с грузами, надеяться на чудо, пытаться не задохнуться, забиваться в крошечные щели, прятать голову в колени. Теперь его двумя самолетами вернут в исходную точку: на все уйдет не больше пяти часов.

Глава 44

В верхней части решения ФБЗБЛГ она обнаруживает формальный отказ, фразу, которая звучит так гладко, что ее наверняка используют очень и очень часто: «Предоставленные вместе с прошением документы, призванные подтвердить изложенные в нем факты, лишены доказательной силы, а сделанные просителем заявления неточны и не дают достаточного представления о причинах его тюремного заключения; этих документов недостаточно для признания заявленных просителем фактов и обоснования изложенных им страхов».

ЛЮСИ

В конверте лежит еще одно, с виду совсем невинное письмо, переведенное силами Ассоциации по защите прав человека. Для Виржини оно становится последней каплей:

Подвожу Бена до отеля и придумываю причину, по которой не могу у него остаться. Я провела у него почти все ночи прошлой недели, но когда говорю, что слишком устала и еду к родителям, он не протестует. Да и ему, наверное, сейчас хочется склеить из этого всего выпуск. Сегодняшние события явно его взбудоражили.



Еду через весь город к своему старому дому. К дому Мэтта. Он открывает дверь и выходит на порог, как только я подъезжаю, будто он меня ждал.

Господин директор,

Черт. Аж противно, что я такая предсказуемая…

Я хотел бы сообщить вам о трудностях с предоставлением переводчика, с которыми я столкнулся в суде. Уточню, я просил, чтобы слушание велось на таджикском – это мой родной язык. Переводчиком на слушании моего дела был узбек, я сразу же это понял, и это привело меня в полное замешательство. Он плохо владел таджикским, что мешало мне уловить суть вопросов, которые задавал мне чиновник в суде. Я не понимал отдельных слов и выражений, а порой целых фраз. Я отвечал переводчику на таджикском, но не знаю, способен ли он был точно перевести мои ответы.



Подхожу к дому. Мэтт протягивает руку к дому, будто объявляя мое возвращение. Жалюзи открыты, свет внутри теплый и дружелюбный.

– Ты вовремя, – говорит он. – Я как раз собирался заказать нам ужин.

* * *

Она хотела взглянуть на его бумаги – и вот пожалуйста. Она делает глубокий вдох, выдыхает в тишине салона. Она пошла в полицию, потому что ее отец был полицейским, потому что ей нравилась дружеская атмосфера, царившая у них дома, когда коллеги отца приходили на ужин, потому что полиция – это одна большая семья, потому что ей хотелось помогать людям и наказывать преступников. Но очень скоро она забыла о взломщиках сейфов, убийцах и растлителях маленьких девочек. Черт с тем, что ее повседневная работа складывалась из всевозможных проявлений и запахов рода людского, из подлежащих регистрации доверенностей, домашнего скота, затруднившего движение машин по государственной автодороге, забытых в яслях детей, чудовищных драк, насильственного захвата помещений, краж личных вещей из автомобилей, нарушений тишины в ночное время, жалоб на лающих собак, штрафов за лысую резину, бесконечных расследований автомобильных аварий, выходок шизофреников в период обострения, ложных вызовов и розыгрышей, проделок мелких хулиганов, которых отпускают еще до того, как ты успеваешь дописать отчет. Черт с тем, что полицейских считали мастерами на все руки, вызывали в экстренных ситуациях, когда школа переставала справляться, когда социальные работники опускали руки, когда охранники не знали, что предпринять. Черт с тем, что они были палочками-выручалочками Республики и что им надо было соблюдать иерархию, оказывать уважение всем возможным начальствующим субъектам – притом что от них требовали перепахать океан, не меньше. Черт с тем, что во время работы ей не хотелось петь, черт с тем, что на нее беспрерывно обрушивались все возможные проблемы, какие только одолевают этот несчастный мир, черт с тем, что ей приходилось уворачиваться от брошенных в нее пакетов с мороженым горошком, тухлых яиц, батареек, шаров для петанка. Черт с тем, что им постоянно приходилось самим красить стены в комиссариате, что она стыдилась своей профессии, скрывала ее от соседей, от других родителей в яслях сына. Но сегодня вечером это был перебор. Сегодня вечером, в машине, в районе Ножан-сюр-Марн, ситуация оказалась вполне недвусмысленной. Рядом с ними, в их служебной машине, уселась смерть. Смерть со своей острой косой. Вонючая смерть.

Часть меня надеялась, что Мэтт решил начать новую главу своей жизни и бросил пить после интервью Джулии, но как только я захожу, замечаю полностью забитую барную тележку. Она там же, где и раньше, – в гостиной, справа от огромного бирюзового дивана.

Диван, который купила я. Барная тележка, которую купила я.

– В его деле мне не все понятно, – заметил Эрик. – Почему они решили его экстрадировать, зная, что, как только он вернется домой, его укокошат? Вот подумай.

Останавливаюсь, оглядываюсь по сторонам. Висит несколько новых картин – нечто абстрактное, изображающее либо цветок, либо просто сине-желтые кляксы, что не вызывает у меня восторга, – но в остальном всё по-прежнему. Шикарный темный паркет, высокие потолки, справа – блестящая белая кухня с огромным островом по центру. Я всегда считала, что огромные кухонные островки – нечто гениальное, и была права.

– Это бюрократические проволочки.

Но странно, насколько мало здесь все изменилось. Если б я не знала, что Мэтт женился второй раз, по интерьеру я ни за что не догадалась бы. Джулия не оставила своего следа на доме. И наверное, на Мэтте тоже.

– А, ну конечно.

– Так сказала та женщина.

– Хочу выпить, – говорю я, прекрасно понимая, что с Мэттом мне пить нельзя. Надо поощрять его трезвость. Так делал бы взрослый, ответственный человек в присутствии кого-то с зависимостью. – Чего-то покрепче, – добавляю я.

11

Мэтт смеется.

– Вожу я плохо, зато быстро, – предупреждает Аристид и газует, выезжая на бульвар Страсбур.

– Я с тобой.

Он добавляет, что не рад оказаться за рулем «Рено» в тот редкий раз, когда им нужно ехать не в соседний квартал, а чуточку дальше. Он пытается завязать разговор, снова вспоминает про «Форд Фокус» – к его огромному сожалению, администрация больше их не закупает.

Взрослых и ответственных тут нет.

Он не спрашивает, чего мне налить; просто берет водку и клюквенный сок, поскольку знает, что мне нужно после тяжелого дня.

– Помните, они еще так урчали на ходу, и все прохожие оборачивались. Они надежнее, прочнее, и двигатель у них что надо.

Сажусь на диван (мой диван), Мэтт смешивает нам напитки.

– В некоторых отделах еще работают на «Мондео», – замечает Эрик.

– Я рад, что ты наконец пришла, – говорит он, встряхивая шейкер.

Им самим было бы проще, не знай они, что сейчас делают. Теперь Виржини понимает, почему конверты запечатывают. Коллеги-конвоиры из СТКЗ не изучают их содержимое и потому лучше работают. Сочувствие не позволяет действовать эффективно. Дистанцироваться куда правильнее. Чувства не дают идти вперед, мешают действовать рационально.

– Почему все как было?

– Я, конечно, ничего не говорю, но он все время терся у кромки поля, ему в команду инвалидов надо, а не в профессиональный спорт, – бросает Аристид.

Он переливает жидкость в стакан.

– Да у них в запасе никого не осталось, – вдруг распаляется Эрик. – Не было у них других вариантов, они могли выпустить только Гризманна. Что тут говорить.

– В смысле?

– Джулия не хотела тут что-то поменять?

Слова отдают мертвечиной, падают в пустоту, словно формы, лишенные всякого смысла. Они подводят итоги, перепроверяют, да, действительно, это невероятно, это двойное наказание, они размышляют, ну ладно, они молодцы, делают свою работу, они справятся или нет, и все тут, я хочу сказать, офигеть, можно лишиться руки, глаза, почки, надо заправиться, нет, главное – поорать погромче, забросать тишину бессмысленными словами, пустыми фразами, заполнить паузы, создать шумовой фон, хотя никто ничего не говорит. Но уже слишком поздно. Разговор уже валится на землю, не заметив подставленной смертью подножки. Они не могут больше вести себя так, словно не знают. Не могут делать вид, что яд сомнений не начал действовать. К середине бульвара Страсбур, к заправке «Тоталь», в машине воцаряется тишина. Вдали горят огни – это Нейи-Плезанс или даже Нейи-сюр-Марн.

– С чего вдруг? У тебя отличный вкус.

– А…

Она думала, что сумеет со всем справиться: родила, завела любовника, сделала аборт и как ни в чем не бывало вернулась к работе. Но смятение растет, расползается по телу. Она – та, кто приносит беду. Это просто недоразумение. Я никогда не ношу с собой документы, потому что боюсь их потерять. Я не пристегнулась, потому что не успела даже тронуться с места. Я проехала не на красный, а на желтый. Я не говорила по телефону, я слушала сообщения. Недоразумение, да-да, в духе оправданий, которые она слышит на протяжении всего дня. Эрик отодвинет сиденье назад, положит ноги на торпеду. В бардачке найдутся забытые мятные конфеты и пара компакт-дисков. На берегу океана их будут ждать друзья. Приморские сосны и Далида. Диастола и систола. Они поедут в отпуск к морю. Трое друзей – вот кем они будут казаться. Никому даже в голову не придет, что они из полиции.

Мэтт подходит ко мне с двумя стаканами, протягивает мне один.

12

Справа, перед мостом через железную дорогу, вырастает магазин «Диа». Вывеска дисконт-супермаркета и виднеющийся из-под подголовника крепкий затылок Аристида воскрешают в памяти его квартиру.

– Что значит «а»? – Садится рядом со мной.

Виржини не понимает, как он мог пригласить ее туда, ни о чем не предупредив. Ей стало за него стыдно, она тут же поняла, что зря согласилась, хотела развернуться и уйти – словно уже сама обстановка в его жилище громко кричала ей о том, что сейчас случится. Обыденность и пошлость измены поглотили ее с головой. Она в жизни не видела более печальной, необжитой квартиры. Надо было насторожиться еще в вестибюле здания, украшенном талисманом фэн-шуй из черной гальки, в обшитом звуконепроницаемыми панелями коридоре, где свет загорался автоматически – как порой бывает в гостиницах. Аристид жил в новом доме, высота потолков была рассчитана строго по нормам до сантиметра.

Делаю глоток и ставлю стакан на кофейный столик.

– Это значит, что я поняла, что ты просто не дал ей что-то изменить.

Квартира Аристида: две комнаты с плиточным полом, обставленные случайной мебелью, – ящики с меламиновым покрытием, полки из «Икеи», африканские барабаны, небольшой музыкальный центр, черная пластиковая стойка для компакт-дисков. Кухонная мебель с отделкой под дерево – здесь явно никто не готовил: электроплитка, холодильник, рыбные палочки. В ванной душевая кабина с синтетической шторкой, где Аристид мылся шампунем, когда заканчивалось мыло, – как раз пора было пополнить запасы. Тут и там в свете энергосберегающих лампочек уже второй год пылились неразобранные после переезда коробки. В шкафчиках на кухне никогда не было ни чая, ни кофе. Новая, плохо проветриваемая квартира с отличной звукоизоляцией: соседей словно вообще не существует.

– Я бы так не сказал. Я упомянул, что мне нравится, как тут все обустроено, и ее это не волновало.

Перешагнув через порог, Виржини почувствовала себя такой бестактной, словно пролезла Аристиду прямо в душу. Она обнаружила его слабое место: он явно не знал, кто он такой. Его квартира обозначила непреодолимую пропасть, разделившую их раз и навсегда, – такой же пропастью стали бы противоположные политические взгляды или слишком явная разница в возрасте. Тогда-то она осознала, что они никогда не будут вместе, что она никогда не сможет по-настоящему его полюбить, что пропасть слишком велика. Она наблюдала за ним со спокойствием энтомолога, желая контролировать ситуацию, оставаться собой, не позволять себе лишнего. Это было глупо – ведь она прекрасно знала, что произойдет, но не могла расслабиться, смириться с тем, что уже оказалась здесь, решила пойти за ним. Она все еще внутренне сопротивлялась, как всегда портила себе все удовольствие.

Звучит сомнительно, но я все-таки не знаю Джулию. Может, она не любит обустраивать пространство. Может, она и вправду считала, что у меня хороший вкус.

– Ты мне скажешь? – спрашивает Мэтт.

Я приподнимаю бровь, делая вид, что не понимаю, о чем он. Хотя это не так.

Но едва Аристид разделся, как квартира преобразилась, заиграла всеми красками. Его сияющая мужественность давала больше света, чем энергосберегающие лампочки 18Вт = 75Вт. Она расхохоталась, когда он появился в комнате совершенно голый вслед за своим торчащим членом, опередившим его на долю секунды. Он вдруг заговорил с ней о чем-то отвлеченном, с невинным видом стал показывать мастерскую, не обращая внимания на свою очевидную, стойкую эрекцию: его пенис напоминал ручку чемодана, за которую ей так и хотелось ухватиться. Он сменил тему, и от одного взгляда на его тело у Виржини потемнело в глазах. Она рассмеялась его непринужденности, наконец сдалась, позволила себе разглядывать этого красавца, словно сошедшего с картинки в учебнике анатомии, – с лепным торсом и крепкими мышцами, которые она могла изучать и перечислять до бесконечности. Вот большая грудная и большая спинная мышцы. Вот дельтовидные мышцы, охватывающие плечо и помогающие ему вращаться. Ниже – ягодичные мышцы, вид которых ее совершенно одурманил. Бедра и икры окончательно свели ее с ума. Ее потрясли даже его ступни, крепкие, широкие, с выступающими венами. Он был слишком красив для реального человека. Она никогда не смогла бы насмотреться на это тело – и не была уверена, что заслужила его. Но он не дал ей времени на размышления. Тебе от меня не уйти, словно сказал он и обхватил ее за талию, принялся ласкать ей грудь. И в тот же миг Аристид перестал быть безжизненной фотографией, красавцем со страниц модного журнала: у Аристида был запах, Аристид обрел плоть, она увидела вблизи его кожу, тонкую, со множеством мелких изъянов. Он сжал ее в объятиях, и она растаяла, она готова была принять его таким, какой он есть, со всеми его глупостями, с его незрелостью, наглостью, с его стремлением выдать себя за того, кем он не является. Его широкие ладони сминали, отталкивали, доводили до безумия. Вцепившись ему в волосы, до боли кусая губы, она изучала саму себя, пока они занимались любовью, заставляла себя смотреть на происходящее со стороны, чтобы потом знать, что это действительно случилось. А затем, наконец, она забывалась, и он доводил ее до ослепляющих оргазмов, она хватала ртом воздух, а он падал рядом с ней, и она, словно тряпичная кукла в его руках, смеясь, угрожала, что подаст иск за надругательство над представителем сил правопорядка.

– Что ты вспомнила, когда мы были на улице. – Он тоже ставит стакан на кофейный столик. Половину щедро налитого коктейля он уже выпил.

13

Смотрю на фото над камином. Свадьба Мэтта и Джулии, невеста – в платье-рыбке без рукавов, с идеальными плечами, слепленными богами пилатеса. Когда-то там висела наша свадебная фотография. Кажется, даже в той же рамке. Они просто вытащили старое фото и вставили новое.

На въезде в Ле Перё-сюр-Марн, в районе ресторана «Мэриленд», Аристид снова пытается нарушить царящую в машине тишину, поправляет зеркало заднего вида, пытается поймать ее взгляд.

Странные они…

– Все в порядке?

– Я там с кем-то целовалась, – говорю я.

– Все в порядке.

Перевожу взгляд на Мэтта. Он двигает челюстью, как всегда делает, когда злится. Его губы поджаты.

– Звучит неуверенно.

– Да ладно тебе.

– Я устала.

– Я ничего не говорил!

– Тебе надо принимать медь.

– Я знаю, как ты выглядишь, когда злишься. А у тебя нет права злиться. Ты той ночью трахал Нину.

Он не осмелился бы давать ей советов по части здоровья, будь они одни в машине. Он притворяется, что тоже страшно устал, кривится, делает вид, что заснет, если его не отвлекут разговорами.

Он выдыхает.

– Расскажи, как прошел твой день, – вымучивает он.

– Той ночью – нет, но ты права. Не могу тебя осуждать.

Она мрачно смотрит на него в зеркало. Она так раздражена, что ей сложно даже рот раскрыть. Додумался спросить, как у нее дела, и день выбрал самый подходящий.

Мне не удается скрыть удивление.

– Не хочешь?

– Я пытаюсь быть честнее, – говорит Мэтт, замечая мой взгляд. – С тобой. Насчет всего. Я думал, если буду делать вид, что у меня идеальный брак, он каким-то чудом и вправду станет идеальным. Но надо было быть с тобой честнее. Думаю, ты не стала бы изменять, если б я не изменил первым.

Он требует хоть показного, но уважения: ему нужно, чтобы она обратила на него внимание.

– День был отвратительный. Эрик подтвердит.

На самом деле я не уверена, что это так. Я переспала с Кайлом назло Мэтту, это точно, но продолжила с ним спать, потому что меня это будоражило.

Решаю не говорить это Мэтту.

– Не говори плохого про день, который еще не закончился.

– Кто это был? – спрашивает он. – Я разозлюсь?

– Разве ты когда-нибудь не злишься? – слова вырываются сами, я не успеваю их остановить. Когда-то мне очень нравилось его раздражать.

Он что, может быть жестоким? Она и не подозревала.

Но Мэтт только печально улыбается.

– Неужели ты можешь делать две вещи одновременно? Можешь ехать и при этом слушать меня?

– Справедливое замечание.

– Я не еду, я веду машину.

Боже… Беру стакан и делаю большой глоток.

Она замолкает, но затем заставляет себя говорить, надеясь ввести его в заблуждение. Через четверть километра ей удается наконец раскрыть рот.

– Не знаю, – говорю, опуская стакан. – Я помню, что стояла там, на улице, целовала его, но не могу вспомнить его лицо. Но помню, что Савви нас прервала, и она злилась.

– Нас вызвали на потасовку в районе стадиона «Лео Лагранж», – с деланой беззаботностью сообщает она.

Мэтт поднимает брови.

– Злилась?

– Да. Она была недовольна. Мы, кажется, ушли после этого, потому что она сказала: «Идем».

– Наверное, это был Колин, – говорит Мэтт.

Он точно слышал об этом по радио: два десятка человек устроили серьезную драку неподалеку от стадиона, на краю Венсенского леса. Она испытывает злорадство, рассказывая ему о заданиях вроде этого: беременных женщин на такие вызовы никогда не отправляют. Дружеский футбольный матч закончился скандалом, участников драки было так много, что сразу и не сосчитать. На поле смешалось все: жесты и крики, яростные схватки без правил, случайные и прицельные удары. Взгляд не мог ни на чем задержаться и метался от одной детали картины к другой. Парень с окровавленным лицом резко бьет другого в живот, словно перед ним боксерская груша / футболист в синтетических шортах стоит на четвереньках и, тряся головой, выплевывает кровавые сгустки / еще один мчится за какой-то девушкой, на бегу выбрасывает вперед ногу, чтобы свалить ее на землю / мальчишка с криками катается по земле, держась за нос. Дерущиеся внезапно рассредоточились по всему полю, затем снова стянулись к центру: потасовка пульсировала, жила своей жизнью. Стычки заканчивались на земле, где дерущиеся, разделившись на пары, отвешивали друг другу точные удары. Все это освещало сверху яркое, беспощадное солнце, не дававшее никакой тени.

– Нет, точно нет, – возражаю я. – Мне он даже не нравился, и я не стала бы целоваться с парнем Савви.

– Не вздумай снова так себя вести, – напоминает Эрик.

– Что у вас случилось? – спрашивает Аристид.

– Да она в начале просто стояла и смотрела, как парни дерутся. Будто бы не собиралась вмешиваться, а, Виржини?

– Он был не совсем ее парнем. Они ходили на свидания с другими.

– Боялась колготки порвать?

– Все равно, вряд ли бы я… – Замолкаю, размышляя над его словами. Морщусь и качаю головой. – Он тогда переспал с моей мамой. Хочешь сказать, что он поцеловался со мной, а потом стал подкатывать к моей матери?

Эрик считает ее предательницей. Она и правда не знала, с чего начать. Нерешительно замерла на краю поля, парализованная зрелищем, не понимала, как определить, кто тут жертва, а кто обидчик, не хотела валить на землю невинных. Ее наряд прибыл не один: в качестве подкрепления вызвали еще два, и все же она на несколько секунд застыла вне пределов этой первобытной драки, не двигалась, вдыхала запахи скошенной травы и горячего асфальта, словно собираясь простоять так всю жизнь: возможно, ее удерживал инстинкт самосохранения, и она бездумно ждала, оттягивала миг, когда ей придется броситься в гущу событий. Казалось, что из-за жары дерущиеся двигаются медленнее, чем могли бы. Она с удивлением рассматривала футболки в пятнах соли, брызги пота, разлетающиеся от волос резко дернувшего головой парня. Ее коллеги сразу кинулись в самое пекло. Конечно, они были правы: для начала надо остановить дерущихся, все разговоры потом. Она запомнила, как Эрик вдруг поднял на нее глаза, локтем держа одного из зачинщиков под горло, на миг замер и аккуратно спросил:

– А почему нет? Вы все-таки похожи. – Мэтт смеется, заметив мое выражение лица. – Очень может быть, что он и не знал, что Кэтлин – твоя мама. Он тупее камня.

– Это правда… – Провожу рукой по лицу. – Но я этого не вижу. Даже если я была пьяная. Это точно был кто-то другой.

– Ты собираешься нам помочь?

Мэтт протягивает ко мне руку, приподнимая юбку, чтобы положить ладонь мне на колено.

Она глупо кивнула. Его тон тут же сменился, мигом вернул ее к реальной жизни:

– Это неважно, – мягко говорит он.

– Всех в наручники! Тех, кто сопротивляется, на землю!

Хлопаю его по руке.

Она напрягла мышцы рук, на секунду сжала кулаки, чтобы напомнить себе, какая она сильная, а затем тоже бросилась вперед, выставив локоть, чтобы прикрыть лицо, тяжело дыша, с трудом разнимая дерущихся, рубя рукой воздух, чувствуя, как со всех сторон ей на плечи, на ноги посыпались удары. Она схватила какого-то юношу и едва не вывихнула ему запястье, чтобы застегнуть наручники. Тут же развернулась к парню килограммов на тридцать тяжелее нее, пригнула голову, выставила вперед обе руки, чтобы прикрыться.

– Конечно, это важно! Это первая важная вещь, которую я вспомнила за все эти годы.

Когда все закончилось, она задумалась. Ей не понравилось охватившее ее замешательство. Она вспомнила, как в школе полиции в Ниме один из преподавателей говорил им в коридоре после занятия в тире:

– Это ее не вернет. Ничто ее не вернет. – Он сжимает мое колено. – Я знаю, этот подкаст давит на тебя, но все скоро кончится. И неважно, что он скажет. Неважно, в кого Бен ткнет пальцем: в тебя, меня, Колина, Нину, кого угодно… Он не полиция.

– Самые опасные люди в армии – новички: их еще терзают сомнения, они еще не на все готовы, в самом начале они еще не могут убивать. Когда им приходится впервые по-настоящему стрелять, для самозащиты или чтобы прикрыть коллег, они колеблются лишние полсекунды.

– Да, неважно, что он скажет, но мне важно, кто ее убил. Я хочу знать, кто это сделал, – я, ты, Колин, Нина, моя мама.

– Твоя мама?

Она думала, что уже совершенно сжилась со своей работой, что у нее пропала тревога, преследовавшая ее в первые годы, когда она захлопывала за собой дверцу машины и не знала, что ее ждет. Диспетчер на главной станции сообщил о драке в районе стадиона «Лео Лагранж», и они помчались, не понимая, сколько человек дерется, вооружены ли они, что это – мелкая перепалка или серьезная стычка с бейсбольными битами и «розочками» из бутылок. Ты приезжаешь на вызов о семейной ссоре и натыкаешься на вооруженного мужика, который держит оборону в своей квартире. Ты останавливаешь отца семейства за мелкое нарушение правил дорожного движения, а в итоге везешь его в комиссариат, потому что он стал угрожать тебе убийством. Из-за этой тревоги она часто говорила себе, что уйдет из полиции лет через двадцать, когда устанет постоянно чувствовать себя куском мяса, дрожащим за собственную жизнь. Она знает, что эта тревога несколько раз в год спасает ее, заставляет инстинктивно принимать решения, не имеющие ничего общего с храбростью. И вот сегодня она стояла у края поля и смотрела, наблюдала со стороны, как люди молотят друг друга, как ее коллеги растаскивают их без ее помощи, – словно она была ни при чем.

– Она той ночью была не дома! Все может быть! Ее алиби – парень Савви.

Когда драка закончилась, на земле осталось несколько человек: лежа на животе, со сцепленными за спиной руками, они бились будто в агонии, как выброшенные на берег рыбы. Виржини с благодарностью взглянула на задыхающихся от жары коллег.

Мэтт смотрит на меня одновременно с улыбкой и жалостью. Я делаю еще глоток, размышляя, стоит ли делать что-то с тем фактом, что его рука поднялась с моего колена на бедро.

– Ну что, разобрались? – отрывисто бросил Эрик.

Бросаю взгляд на свадебную фотографию над камином. Если прищуриться, можно подумать, что это наша фотография. Если прищуриться, весь дом снова станет моим. Вся жизнь снова станет моей… Мой пульс учащается. К горлу подкатывает тошнота.

Виржини с улыбкой кивнула, по лицу стекал пот. От соли щипало глаза. Внезапно ей показалось, что начался снегопад. Мелкие пылинки посыпались с неба, тонким слоем покрыли траву. Пожар в Центре административного задержания набирал силу. Кремационный пепел начал разлетаться по району.

Пока она признает свою вину перед Эриком, подтверждает, что на миг засомневалась, ее правая рука, а затем и левая подбираются ближе к запястьям таджика. Да, она действительно испугалась, но в качестве оправдания она напоминает Аристиду:

Мэтт наклоняется вперед и целует меня, и я целую его в ответ, несмотря на бешеный стук сердца. Хочется дать ему по яйцам, но я заставляю себя на секунду раствориться в этом моменте. Нужно, чтобы мне снова было двадцать четыре в этом доме, чтобы я почувствовала все, что чувствовала, когда умерла Савви. Я больше не хочу это отталкивать. Если я смогу вспомнить, каково это – быть долбанутой двадцатичетырехлеткой, – может, смогу вспомнить все остальное.

– За последние два года я ни разу не спала целую ночь от и до.

Мэтт обхватывает мою талию, прижимаясь ближе. Я помню, что всегда испытывала противоречивые чувства, когда мы занимались сексом. Потому что, с одной стороны, мне хотелось убить его на месте. Но с другой – секс всегда был потрясающий.

Она небрежно, словно из прихоти, расстегивает наручники.

Мэтт чуть отстраняется, чтобы прижаться губами к моей шее.

– Останься тут, со мной, – шепчет он, касаясь моей кожи. – Не возвращайся в Лос-Анджелес.

– Что ты делаешь? – спрашивает Эрик, услышав за спиной металлический щелчок.

Я не отвечаю, и он, наверное, решает, что я думаю над его словами, потому что отстраняется и серьезно на меня смотрит. У меня в животе зарождается неприятное чувство.

– Все в порядке, он спокоен.

– Или мы куда-нибудь уедем. Начнем всё сначала. Только ты и я… – Мэтт убирает волосы с моего лица, задерживая руку на щеке. – Я по тебе скучал. Что с нами случилось?

– Ты с ума сошла? Что с тобой сегодня?

«Что с тобой? Люси, что случилось?»

– Все в порядке, расслабься…

Воспоминание ударяет меня так сильно, что я с шумным вдохом отстраняюсь.

– Слушай, ты тут чем вообще занимаешься, а? Он что, твой друг? У тебя, что ли, родня в Таджикистане?

Передо мной стоял Мэтт. Мэтт пять лет назад, с более длинными волосами и напуганным лицом. Его глаза были залиты кровью. Он был пьян.

– У него руки скованы впереди, я не хочу, чтобы он придушил тебя наручниками, и все тут.

«Боже, это что, твоя кровь?»

– Погоди, так он у нас спокойный или нет?

Что я ему сказала? Я не вижу себя. Вижу только его и его взгляд.

– Он тут свернулся как креветка. Вообще не шевелится. Чего ты боишься?

Он все время на что-то переводил глаза. На что?

– Если вдруг что, сама за ним побежишь.

Что-то у меня в руке. Я почти что это чувствую. Мокрое, грубое, и…

– Как скажешь.

«Чья это кровь?»

– Черт, да ты совсем с катушек съехала. Просто спятила. Она спятила или нет?

– Люси, нет, – резко говорит Мэтт. Моргаю и снова четко вижу его перед собой. Его сейчас. Он обхватил меня за щеки, заставляя смотреть прямо на него. – Перестань.

– Явно спятила, – подтверждает Аристид.

– Нет, я вспоминаю, я помню…

14

«Боже, Люси, что ты наделала? Господи… Она мертва?»

Если кто за ним и побежит, то как раз Эрик, она в этом уверена. Не зря из них троих он старший по званию. Повышение получают только профессионалы своего дела. Раз он дослужился до формы с серебристой тесьмой и красной оторочкой, значит, он четко блюдет иерархию. Его считают кропотливым работником: пожалуй, именно это сочетание четкости и честолюбия в нем и злит.

– Убьем… – вслух говорю я. Я сказала это Мэтту тогда. Лес вокруг меня обретает форму.

Сегодня днем они сопровождали домой женщину, которую избил сожитель. Жертва попросила их поехать с ней, чтобы она смогла собрать вещи, не боясь новых побоев. Эрик вышел из машины одновременно с пострадавшей: он часто так делает, создает две возможные мишени вместо одной.

– Убьем… – Я ничего не соображала. В моей голове раздавался голос Савви, не прекращаясь, а передо мной стоял перепуганный муж. Мне на ресницу упала огромная капля дождя, размывая лицо Мэтта.

В лифте он спросил у женщины, на каком этаже та живет.

– Что? – Мэтт отпустил мое лицо. – Ты кого-то убила?

– Нет, на пятом, – повторила пострадавшая, увидев, как Эрик нажимает кнопку шестого этажа: решила, что он ослышался.

– Заслужил, – пробормотала я. – У нас был план.

Виржини смущенно улыбнулась, опустив глаза. Даже в такой ситуации он обязательно должен спуститься на один этаж по лестнице – на случай, если на лестничной площадке их уже ждут.

– Господи… – Он отшагнул назад, ужас на его лице становился ярче.

– Ты чего смеешься? – заговорщицки, но с долей серьезности бросил ей Эрик, привычный к ее насмешкам.