Он поправил спиртовку под булькающим перегонным кубом, опутанным впечатляющим нагромождением медных трубок. Что бы он там ни гнал, вряд ли это было персиковое бренди.
– Видите ли, имена способны многое рассказать о своих владельцах.
Я ухмыльнулся, но поспешно спрятал улыбку.
– Да неужели?
Он обернулся как раз в тот момент, когда я сумел сделать серьезное лицо.
– Да-да! – произнес он. – Видите ли, имена и названия зачастую происходят от других, куда более древних. И чем древнее имя, тем ближе оно к истине. Фамилия Лэклесс возникла сравнительно недавно, никак не более шестисот лет назад.
Тут мне изображать изумление не пришлось.
– Шестьсот лет – это недавно?!
– Семейство Лэклесс – очень древнее.
Он перестал бродить по комнате и опустился в потертое кресло.
– Куда древнее дома Алверонов. Тысячу лет назад семья Лэклессов обладала не меньшей властью, чем Алвероны. Часть современного Винтаса, Модега, значительная доля малых королевств – все это некогда были земли Лэклессов.
– Но как же они назывались до того? – спросил я.
Он снял с полки толстую книгу и принялся нетерпеливо листать страницы.
– Вот! Это семейство звалось «Лоэклас», «Луклас» или «Лоэлэс». Все эти варианты переводятся одинаково: «без замка». В те дни люди куда меньше заботились о правописании.
– «В те дни» – это когда? – спросил я.
Он снова сверился с книгой.
– Лет девятьсот тому назад, но я видел и другие хроники, где Лоэкласы упоминаются за тысячу лет до падения Атура.
Я выпучил глаза при мысли о семье, которая древнее империй.
– Так, значит, семья Лоэклас сделалась семьей Лэклесс? Но для чего им было менять фамилию?
– Некоторые историки дали бы отрубить себе правую руку, лишь бы ответить на этот вопрос! – сказал Кавдикус. – Принято считать, что в семье начались некие раздоры и род раскололся на несколько ветвей. Каждая ветвь взяла себе особое имя. Атуранская ветвь сделалась семьей Лэккей. Они были весьма многочисленны, но их постигли тяжелые времена. Собственно, от их-то фамилии и происходит слово «лакей». Обедневшие аристократы, которые вынуждены были кланяться и выслуживаться, чтобы свести концы с концами.
На юге они сделались Лаклитами и мало-помалу были преданы забвению. То же самое вышло и с Кепсенами из Модега. Самая же обширная ветвь семейства находилась здесь, в Винтасе, если не считать того, что Винтаса тогда еще не существовало.
Он закрыл книгу и протянул ее мне:
– Могу одолжить ее вам, если угодно.
– Спасибо большое! – я взял книгу. – Вы, право, так добры…
Послышался далекий звон часового колокола.
– Ох, заболтался я, – сказал Кавдикус. – Время вышло, а я так и не сообщил вам ничего полезного.
– Ничего, немного исторических фактов тоже не повредит, – с благодарностью ответил я.
– Вы уверены, что вас не интересуют истории о других семьях? – спросил Кавдикус, подойдя к рабочему столу. – Вот не так давно я провел зиму в семействе Джакисов. Барон ведь вдовец, знаете ли. Весьма богат и несколько эксцентричен.
Он многозначительно вскинул брови и широко раскрыл глаза, давая понять, что с этим связано немало скандальных историй.
– Я, пожалуй, смогу припомнить пару историй, разумеется, при условии, что мое имя не будет упомянуто…
Я испытывал большое искушение выйти из роли ради такого дела, однако покачал головой.
– Быть может, когда я покончу с главой о Лэклессах, – сказал я с самодовольством человека, поглощенного абсолютно бесполезным прожектом. – Я веду серьезное исследование и не хочу, чтобы у меня в голове все перепуталось.
Кавдикус слегка нахмурился, потом пожал плечами, закатал рукава и принялся готовить лекарство для маэра.
Я снова наблюдал за его приготовлениями. Алхимия тут была ни при чем. Я это знал, потому что видел, как работает Симмон. Это была даже не химия как таковая. Он явно просто готовил снадобье по рецепту. Но из чего именно?
Я смотрел, как он готовит лекарство, шаг за шагом. Сушеная трава – по всей видимости, некусай. Жидкость из бутылки с притертой пробкой – несомненно, муратум или аква фортис, во всяком случае какая-то кислота. Кипя в свинцовой плошке, она растворяет в себе небольшое количество свинца, может быть, гранов пять. А белый порошок, вероятно, офалум.
Он добавил щепотку последнего ингредиента. Я даже предположить не мог, что это. Похоже на соль, но, с другой стороны, веществ, похожих на соль, очень много.
Повторяя привычные движения, Кавдикус пересказывал мне придворные сплетни. Старший сын Деферра выпрыгнул в окно борделя и сломал ногу. Леди Хешуа завела себе нового любовника, иллийца, он ни слова не знает по-атурански. Ходят слухи, что на королевском тракте к северу отсюда завелись разбойники, но слухи о грабителях ходят все время, так что тут нет ничего нового.
Вся эта болтовня меня нимало не занимала, но я умею изображать интерес, когда надо. И все это время я наблюдал за Кавдикусом, ожидая, не выдаст ли он себя. Малейший намек на нервозность, капелька пота, мгновенное колебание… Нет, ничего. Никаких признаков того, что он готовит яд для маэра. Он явно чувствовал себя вполне комфортно и непринужденно.
Может ли оказаться так, что он травит маэра непреднамеренно? Исключено. Любой арканист, стоящий своего гильдера, достаточно разбирается в химии, чтобы…
И тут меня осенило. А вдруг Кавдикус вовсе не арканист? Вдруг это просто дядька в черной мантии, не видящий разницы между аллигатором и крокодилом? Может быть, он всего лишь ловкий самозванец, который травит маэра просто по неведению?
Может, он и в самом деле гонит персиковое бренди?
Он заткнул пузырек с янтарной жидкостью пробкой и протянул его мне.
– Вот, пожалуйста, – сказал он. – Смотрите, ступайте прямиком к нему! Пусть лучше выпьет снадобье, пока оно теплое.
Он не делал никаких движений, но из-за спин Иных в одинаковых серых нарядах вышел еще один. Этот нес под мышкой деревянную шкатулку. Но привлекала внимание не она, а единственное отличие Инквизитора от товарищей. Его капюшон был откинут назад, а голову украшала модная шляпа. Чувствовалось, что форменный балахон только в последний момент был спешно накинут поверх современного костюма.
Леонид узнал и бородку, и элегантный пестрый платок на шее.
– Рауль, хорошо ли сохранилось? – уточнил Морис с некоторой долей беспокойства.
– Еще ничего не было утрачено, сеньор, пока я занимаю свою должность. – Испанец, провозгласивший не так давно условия Дня без Договора, отодвинул крючок-защелку и открыл свой ящичек.
На красноватом бархате лежал небольшой прямоугольник из картона. Похожий на почтовую карточку, надписанный уже выцветающими чернилами на латыни. Скорее всего его не держали вечно в шкатулке, а извлекли из какой-нибудь пыльной книги.
– Здесь прикреплен слепок ауры осужденного Бриана де Маэ, – объявил Морис. – Надлежит сравнить его с… аурой вашего.
– Не смею препятствовать. Месье, прошу вас остаться здесь. – Градлон посмотрел на всех присутствующих Светлых. – А вас, господа, прошу за мной.
В кабинет с ним удалились Морис, Дункель, Рауль и еще пара особо крупных Инквизиторов – крупных в самом прямом, физическом смысле.
Светлые и их надзиратели остались в тесном помещении с подозрением смотреть друг на друга. Светлые, чувствуя себя дома, расположились более свободно. Инквизиторы стояли неподвижно, как шахматные фигуры. Или как тридцать три богатыря, временно потерявшие своего батьку Черномора.
Вскоре массивная дверь снова отворилась, и ушедшие вернулись назад.
Морис выглядел обескураженным. Дункель хранил спокойствие. Испанец деловито защелкнул свой ящичек и смешался с Инквизиторами.
Даже шляпа его таинственным образом пропала.
– Что же… – сказал Морис.
Казалось, он подбирает достойные слова, но подобрать не может.
– Слепок ауры не совпадает… не вполне совпадает, – наконец признал Великий Инквизитор Франции. – Инквизиция забирает назад свои требования. Но хочу предупредить вас неофициально, месье Светлые…
О чем именно собирался предупредить Светлых Великий Инквизитор, осталось неизвестным для истории.
В приемную ворвался Жан. Вид у него был, нужно сказать, весьма расхристанный. От щегольства не осталось следа. Чувствовалось, что дозорному только что перепало.
– Пресветлый!
Жан как будто не видел всех остальных собравшихся.
– Оборотни устроили драку со Светлыми!
– Где? – подобрался Градлон.
– Павильон Русских Окраин.
У Леонида екнуло в груди.
– Что? Около дворца?
– Да! – выдохнул Жан.
Пресветлый взглянул на Мориса.
– Инквизиция не вмешивается, – веско сказал тот.
Градлон учтиво кивнул и моментально сорвался с места. Серые расступились. Александров поймал себя на том, что торопливо идет за всеми магами. Пока дверь приемной не захлопнулась за спиной, он слышал, как Великий Инквизитор отдает какие-то приказания на латыни. Вспомнил, что снова оставил свой аппарат, но сейчас уже было не до того. Он лихорадочно вспоминал известные ему боевые заклинания. Потом вспомнил наставления, что в бою лучше всего действуют самые обыденные. Все равно что кухонный нож, который для неумелого воина сподручнее штыка. Он взглянул через Сумрак. Руки Светлых искрили всеми цветами радуги.
Кабинет Градлона располагался позади экспозиции сил Света в Трокадеро. Группа ночных сантинель, лишенных в этот день и час своего звания, вышла в общий зал. Темные проводили их настороженными взглядами. Кое-где зажглись охранные заклятия, похожие на обрывки паутины, которую осветили вспышкой магния.
Фигуры в серых балахонах у большого прозрачного куба со сломанным мечом Роланда посмотрели безучастно.
– Как они посмели? – на ходу бросил Градлон.
Не нужно было особенно раздумывать, кого он имеет в виду: оборотней или же их противников.
– Кто-то сказал им, что Крысиный Король в павильоне. Оборотни ворвались туда еще не перекинутые, во главе с этим… Лелю. Русские попробовали их выставить. Те озверели, и пошла драка. Я был рядом с дворцом, увидел, как народ разбегается.
– Темные знают?
– Маги не вмешиваются. Это дело касается только гару.
– Это дело рушит конвенцию. Теперь любой вампир может… Чертов Лелю!
Светлые вырвались на ступени Трокадеро. Перед ними били знаменитые каскадные фонтаны, что напоминали Александрову более старинные из Петергофа. Впереди, казалось, на расстоянии вытянутой руки, вздымалась башня Эйфеля. А слева, на спуске вдоль фонтанов, высились белокаменные башни российского павильона-кремля.
Вид был совершенно мирный. По правую сторону от каскада, где размещалось здание Министерства колоний, а также чуть вдалеке за фонтаном, где была алжирская деревня, чинно и неспешно прогуливались господа и дамы. Однако на подступах к Русским Окраинам царило полное безлюдье.
Словно все добропорядочные посетители обходили стороной загадочную Сибирь.
Без воздействия тут явно не обошлось.
Светлые, рассыпаясь цепью, сбежали по ступеням и двинулись к центральным воротам павильона. Еще несколько шагов – и сантинель оказались на подворье кремля.
Оно выглядело странно, до неприличия безлюдным. Леонид бывал тут не раз и знал: в павильоне всегда много народу. Теперь же посетителей было всего двое. Один из господ даже выглядел знакомым, а когда Светлые подошли поближе, то и всякие сомнения развеялись.
– Беспокоиться не извольте, Константин Алексеевич! – увещевал Семен Павлович Колобов мужчину с высоким лбом, темными волосами и бородой клинышком, одетого в костюм-тройку. – Дело, конечно, важное, мы немедленно куда надо доложили. Вот уже и господа комиссары прибыли! – Семен махнул рукой в сторону пришедших. – Этих вандалов непременно разыщут ажаны и накажут. Студенты наверняка: они народ горячий, наших вспомните!
Собеседник кивал. Не нужно было заходить в Сумрак, чтобы понять: отвлекая разговором, русский дозорный со всем возможным тактом делает внушение на том уровне, какой не подвластен ни одному человеческому гипнотизеру.
– Большого пожара не было. А мелкие очаги огня мы сразу же потушили. Не пострадали ваше панно, будьте спокойны. Все уже в порядке, Константин Алексеевич! Помяните мое слово, вы еще медаль за ваши полотна тут получите. Даже две! У вас, кстати, новая идея. Великолепный парижский этюд… Нужно срочно писать!
Собеседник кивнул Семену Павловичу, затем пришедшим и, больше не тратя времени на разговоры, быстрым шагом направился к выходу.
Только сейчас Леонид его узнал. Это был знаменитый художник Коровин. Говорили, он специально объехал самые дальние уголки России, чтобы написать все панно для павильона. Леонид даже, помнится, отснял его полотна. Жаль, что эти пленки нельзя было продемонстрировать людям, а лишь Иным.
Русский дозорный с радушной улыбкой повернулся к гостям. Французский язык у него выходил слегка ломаным, что выглядело странно и весьма забавно.
– Мое почтение, господа сантинели! Долго же вы ходите! Господин живописец раньше вас явился, как только услышал о погроме!
– Где гару? – Отрывистый голос Пресветлого сам походил на волчий рык.
– Сбежали, волкулацкие морды! Удрали, хвосты поджав! Но не все…
– Вижу, что не все, – раздраженно бросил Градлон.
Леонид удивленно завертел головой. И только через пару секунд догадался посмотреть в Сумрак.
Разумеется, в мире отсутствия ярких красок подворье выглядело еще более древним. И напоминало уже не кремль, а скорее, некогда сильную крепость, в которую все же проникли басурмане. Не хватало разве что воткнутых повсюду стрел. Зато имелись распростертые тела. Правда, не человеческие. Как будто вместе с захватчиками пришла и свора их псов. Огромных, размером вдвое больше волкодава.
На шкурах у всех были заметны подпалины. Такие же подпалины бросались в глаза на деревянных стенах и крыльце с резным навесом.
– Лелю среди них нет, – хмыкнул Фюмэ.
Нельзя было разобрать, простая ли то констатация, или же в ней есть сожаление.
– Нет… – согласился Градлон.
– Мы ведь их сначала по-хорошему просили, – принялся объясняться Семен Павлович. – Я вообще собак люблю и этим всегда скидку делаю. Слабость у меня такая, что ли. Но ведь их не уговоришь! Они же, пока хвост не подпалишь, не понимают! Короля им подавай. Обшарить тут все сами захотели. Павильон-то, конечно, большой, чего говорить…
Действительно, размеры внушали – как и размеры страны, которую представляла экспозиция. Вполне можно было поверить, что там есть где спрятаться. Недаром в России издавна бежали за Урал.
– Только у нас с крысами строго. Так я им и сказал. А этот ихний, как бишь его, Люля… Люли…
– Лелю, – поправил дотошный Фюмэ.
– В общем, только оскалился. Да где же это видано, чтобы в Сибири волков испугались?! Волков бояться – и в Париж не ездить, как я погляжу. Короче, вместо Короля получили они как следует своих Люлев… Люлей…
Семен сплюнул, будто не в силах выговорить немудреное имя старого оборотня.
– Парижские гару такого не спустят, – предостерег Фюмэ. – Когда поймают Крысиного Короля, они вернутся. А до полуночи им все дозволено.
– А пущай только попробуют, – серьезно заявил Семен Павлович. – Наши сейчас все в порядок приводят, но к отпору мы завсегда готовы. До полуночи продержимся. И еще в наступление перейдем. Бонапарта в Москву пустили, было дело. Зато потом до Парижу гнали… вы уж извините…
Он несколько унял пыл.
– Бонапарт не был прожектом Светлых, – скривившись, произнес Градлон. – Впрочем, это пустое… Куда они направились?
– Куда-то к Трансваалю, – с охотой ответил Семен. – Я тут у одного вытянул из головы, как этот ихний Король должен выглядеть. Народ у нас все же мирный, что люди, что Иные. Можно было бы волкулацкое поголовье изрядно сократить. И Ночному Дозору, почитай, подсобили бы. Но я сотворил небольшой морок. Чай, волка заморочить проще, чем ведьму какую-нибудь. В общем, умчались они за этим мороком…
– …И теперь разнесут павильон Трансвааля, – мрачно закончил Градлон.
– Не разнесут, – усмехнулся Семен. – Рассеется морок-то. И быстро. Наверное, уже рассеялся. Пойдут они дальше своего Короля сами искать, подумают, след потеряли.
Он нашел взглядом Леонида и улучил момент, чтобы задорно подмигнуть: вишь, дескать, предупреждал я тебя – началось!
– Одно хорошо, – сказал Градлон. – От Трокадеро все это безобразие убралось подальше. Господа, наш план таков… Фюмэ, останьтесь здесь. Помогите русским коллегам, а если гару вернутся, будьте парламентером. Напомните о конвенции. Все же вы лучше знаете местных оборотней.
– Премного благодарны будем, месье Пресветлый коннетабль! – выпрямился Семен Павлович. – Опытный Светлый, знающий местные тонкости, будет весьма полезен!
– Остальные идут за мной к павильону Трансвааля. Пройдемся по окрестностям, посмотрим, все ли там спокойно. Беспорядки гасить в зародыше. Самим в драки не вступать, на провокации не поддаваться. Месье Александрофф!
– Пресветлый? – Леонид поймал себя на том, что резко подтянулся, как чуть ранее Семен.
– Вернитесь во дворец. Предупредите Бернара и остальных быть в готовности. А потом возьмите ваш аппарат и заснимите то, что здесь натворили оборотни. Думаю, это еще пригодится. Вы не возражаете, месье… Колобофф?
Леонид мысленно зааплодировал: Градлон, выходит, прекрасно знал, с кем имеет дело.
– Никак нет! – ответил Семен Павлович, и Лене показалось, будто он проглотил «…ваше благородие». – Тем более Леонида Сергеича я самолично в Париж отправлял.
* * *
Александров вышел из ворот павильона Русских Окраин. Перед ним безмятежно лился каскад. Справа возвышался Трокадеро. Оттуда за выставкой наблюдали его знаменитые статуи. Прохожие все еще старались обходить русскую экспозицию стороной.
Ничто иное не говорило о том, что в сердце Парижа, невидимое для людей, идет напряженное противостояние.
Впрочем, как и всегда.
Но было ли оно на самом деле, это противостояние? Есть Договор, нет его… Иные устраивают стычки, преследуют свои мелкие цели, жертвуют собой или приносят в жертву других. А тем временем вокруг кипит человеческая жизнь, к которой существа из древних сказок имеют все меньшее и меньшее отношение. Ведь не Иные построили стальную башню на Марсовом поле или Дворец электричества, не Иные проложили Транссибирскую железную дорогу…
В конце концов, все усилия Иных сводились только к тому, чтобы люди не смогли о них узнать. По крайней мере большинство людей.
Однако что-то Иные все же могли. Недаром и Светлые, и Темные стремились остановить несчастного Тома. А если Крысиный Король существует в действительности, если он принесет чуму в Париж, да еще в то время, когда здесь так много людей… История Европы может ознаменоваться еще одним печальным событием.
А Леонид всего лишь хроникер. Как кинематографист он обязан оставаться отстраненным и беспристрастным. Он – человек, стоящий за камерой, а стало быть – по другую сторону от событий, ибо только со стороны их можно запечатлеть, зафиксировать для будущего во всей полноте. Такое положение отчасти связывает руки и заставляет находиться как будто бы вне действа; тем не менее это не означает, что человек с киноаппаратом вовсе не способен на что-либо повлиять. Для объектива равно важны свет и тени, но недаром экран все-таки изначально белый, а квадрат на нем – светлый.
Подумав об этом, Александров куда бодрее зашагал по ступеням, поднимаясь к Трокадеро. До конца безумного дня оставалось куда меньше, чем уже было прожито.
Он быстрым шагом вошел во флигель дворца, где располагалась экспозиция Иных.
Что-то прожужжало над головой. Леонид мельком подумал, что, будь на голове шляпа, ее неминуемо бы сбило. И только эта мысль вдруг как будто сорвала покрывало со всех ощущений.
В Трокадеро шла перестрелка. Нечто, пролетевшее над головой, оказалось револьверной пулей. В нос ударил едкий запах порохового дыма.
Леонид пригнулся и перебежал к стене. В ней тут же появилось несколько отметин, а в лицо брызнула каменная крошка.
Чтобы попасть на территорию Светлых, нужно было пройти секции Темных и Инквизиции. Сделать это под огнем?
Леонид нырнул в нишу какого-то павильончика. Осторожно выглянул.
Невозможно было понять, кто в кого стреляет. Иные попрятались, и даже секция Инквизиторов выглядела безлюдной. Как еще недавно безлюдными выглядели Русские Окраины на выставке. Тем не менее треск выстрелов был плотным.
Александров нашел на полу свою тень и шагнул на первый слой.
Привычно серый мир здесь играл неожиданно богатыми красками. Более всего переливались волшебные «щиты». У павильончика каждой из стран, растянувшихся по анфиладе дворцового крыла, была своя защита. Это напоминало чем-то пестроту национальных флагов.
То, что в привычном мире скрыто от человеческих глаз, в Сумраке меняется местами с обыденным. Многие вещи сделались полупрозрачными. Похожей на ледяной чертог стала экспозиция Серых. Ощетинились зубцами, решетками и острыми углами павильоны Темных. Но самое главное – стали видны движения пуль. Каждая оставляла за собой след, подобно ракете для фейерверков.
Скорость пуль была несколько медленнее, чем в мире людей. Но уворачиваться от них было не легче, чем, наверное, от арбалетных стрел в прежние времена. Без волшебства – невозможно.
А еще Леонид помнил, что обыкновенная пуля не способна влететь в Сумрак. Серьезный взрыв динамита мог бы повлиять на первый слой, но никак не обычный револьверный выстрел.
Пули явно заговорил кто-то весьма умелый.
По крайней мере ни в какой из экспозиций таких вооружений не демонстрировалось. Может быть, и напрасно. Вот где наступал двадцатый век!
Вскоре Леонид рассмотрел и кое-кого из стрелявших. Впрочем, те выглядели как некие призрачные силуэты, бледность которых время от времени расцвечивалась яркими сполохами охранных заклятий.
Никто больше не пытался стрелять в Александрова. Скорее всего, внезапно заявившись, он лишь привлек к себе внимание. А теперь, забившийся в угол, как мышь, не представлял интереса.
Что по-настоящему заботило стрелков – английская экспозиция Темных, оформленная как миниатюрный замок. Иные Альбиона в своих вкусах оказались полностью солидарны с архитекторами человеческого представительства британцев на выставке.
Стрелки в основном укрылись в соседнем с англичанами небольшом павильоне бельгийских Темных. Хозяев они или взяли в плен, или перебили. Иногда нападающие постреливали в разные стороны, однако воротам главных противников доставалось многократно больше.
Только один раз Леонид заметил, как оттуда попытались выстрелить в ответ. Очевидно, у осажденных был всего один револьвер, и тот с простыми зарядами.
Правда, магические удары англичане посылали точно и скрупулезно. Часть бельгийского павильона обледенела, другая была словно изъедена кислотой. Синие молнии змеились то по полу, то по воздуху в сторону атакующих, неизменно отражаясь их «щитом».
Леонид запоздало понял, что неизвестные – может, Инквизиторы, а может, налетчики, – опустили на дворец полог тишины. Потому никто не слышал шума, творившегося внутри. Вероятно, и людей отваживало заклинание, а Леонид прошел, только будучи Иным.
«Пресветлый!» – догадался он сделать то, что нужно было сделать с самого начала.
Никакого ответа не последовало.
«Бернар!» – позвал тогда Леонид через Сумрак, ожидая встречного «Леон!».
Но и здесь ответом было только гнетущее безмолвие, прерываемое глухим треском револьверов.
Леонид повторил призыв еще дважды, убеждаясь, что сантинель либо не слышат его, либо случилось что-то худшее.
Он рванулся обратно к двери. Два следа от пуль, точно метеоры, преградили ему дорогу, а затем в дверь воткнулись три сверкающих, явно нерукотворных кинжала.
«Вход – копейка, выход – рубль», – Леонид вспомнил эту поговорку, растянувшись на полу и торопливо отползая в свое импровизированное укрытие.
Тогда он начал короткими бросками перебегать от постройки к постройке. Этот путь был намного дольше, чем прямой, зато куда более безопасный. Александров поспешно натянул на себя доступный «щит», понимая, что тот мог бы спасти, к примеру, от ножа или пули на излете, но не от боевого выстрела в упор.
Защита Инквизиторского павильона, воспроизводящего Саркофаг Времен, встретила его неприятным зудом. Леонид не мог проникнуть за охранный барьер и скользил по нему, как муха по стеклянному шару. К счастью, он делал это задворками, а не на виду у налетчиков.
К бутафорскому Саркофагу на одинаковом расстоянии прижимались мелкие будки с другими экспонатами. За такими будками Александров и укрывался.
До молчащей резиденции Светлых оставалось всего саженей пять. Плохо то, что пространство было совершенно открытым. Леонида можно было бы остановить не то что выстрелом, а простым хозяйственным колдовством. А оно, как известно, не менее опасно.
Леонид часто-часто задышал. Когда-то в дозорной школе его учили совершать очень быстрые пробежки, чтобы, к примеру, оторваться от шпиков-Темных. А тут – все равно что пересечь не очень широкий переулок.
Русский дозорный напружинился и уже готов был сорваться с места, когда на плечо ему легла рука.
Чрезвычайно тяжелая и словно не живая.
– Далеко собрались, сеньор? – услышал Леонид шепот над ухом.
Голос показался знакомым.
Стальная конечность жестким рывком потянула его назад. Александров оказался в нише за очередной будкой павильона Инквизиторов. Только на этот раз не один, а вместе с доном Раулем.
На первом слое испанец выглядел колоритно. Никакого серого балахона. Старинный костюм, кружевной воротник, высокие сапоги, плащ и рапира с кинжалом на перевязи.
– Там… – прошептал Леонид, кивая в сторону Светлой экспозиции.
– Не советую, – отрезал испанец, точно коротко взмахнул кинжалом.
– Но я…
Рауль аккуратно и быстро захлопнул ему рот, ловко надавив на нижнюю челюсть левой, живой рукой. Леонид едва не прикусил язык.
Испанец пошевелил пальцами. В воздухе появился наполовину прозрачный выгнутый овал, в котором отразилось удивленное и испуганное лицо россиянина. Изображение немедленно пропало, потому что овал развернулся и поплыл на открытое пространство.
А Рауль извлек из-под балахона нечто вроде небольшого дамского зеркальца в изящном, украшенном драгоценными камнями футляре. Открыл его – и Леонид увидел взамен своего отражения место перед резиденцией английских Темных. Увидел в Сумраке. Вспыхивал зелено-голубыми всполохами магический «щит», принимая в себя пули. Было даже заметно, как те отскакивают.
– Синематограф такого не умеет! – восхищенно прошептал Леонид.
– Есть многое на свете, друг Горацио… – продекламировал Инквизитор. – Взгляните!
Перед захваченным бельгийским форпостом раскрылась голубоватая призма портала. Из нее показались двое Иных, которые катили за собой какое-то орудие на лафете.
– Я их знаю! – выдавил Александров.
– И кто же это?
– Те, из собора Нотр-Дам. Безликие, с ними сражался Яков Вили… Брюс.
Только сейчас Леонид сообразил, что Рауль не знает всех подробностей боя на галерее химер, когда был освобожден Бриан де Маэ. Он не присутствовал, когда русский дозорный рассказывал об этом Инквизиторам в кабинете Пресветлого коннетабля.
Но в свете того, что случилось дальше, такие подробности растеряли всякий смысл.
Двое безликих развернули лафет. Один немедленно присел и занял позицию для стрельбы, второй торопливо завозился, помогая с какой-то лентой.
А затем орудие принялось стрелять с оглушительным грохотом. Пули-метеоры полетели в английский павильон таким плотным роем, будто их одновременно выпустил целый полк.
– Пулемет Максима?! – Леонид и не сообразил, что выпалил это по-русски.
– Хитро придумано. Английское против английского, – одобрительно произнес Рауль.
Температура лекарства вообще не имеет никакого значения. Любой медик это знает…
Я взял пузырек и указал на его грудь, как будто только теперь что-то заметил.
– Господи, а это что у вас? Амулет?
Поначалу он, похоже, смутился, потом вытащил из-под мантии кожаный шнурок.
– Своего рода, – ответил он со снисходительной улыбкой. На первый взгляд кусок свинца, который он носил на шее, и впрямь очень походил на гильдер арканума.
– Он вас от духов защищает, да? – полушепотом спросил я.
– Да-да, – небрежно ответил он. – От всего.
Я опасливо сглотнул.
– А потрогать можно?
Он пожал плечами и подался вперед, протянув мне амулет.
Я робко взял его двумя пальцами, потом отпрыгнул.
– Ой, оно кусается! – взвизгнул я с негодованием и испугом и затряс рукой.
Я увидел, что он с трудом сдерживает улыбку.
– Ну да. Наверно, надо его покормить…
Он снова спрятал его за пазуху.
– Ну, ступайте, ступайте!
Он махнул рукой в сторону двери.
Я отправился обратно в покои маэра, растирая на ходу онемевшие пальцы. Это был настоящий гильдер. Кавдикус был настоящий арканист. Он точно знал, что делает.
* * *
Я вернулся к маэру и минут пять поддерживал мучительно официальную светскую беседу, наполняя кормушки мимолеток еще теплым лекарством. Пичужки, как назло, были на удивление энергичны, жужжали крылышками и нежно чирикали.
Разговаривая со мной, маэр неторопливо прихлебывал чай и незаметно наблюдал за мной с кровати. Управившись с птичками, я простился и удалился настолько поспешно, насколько правила приличия это дозволяли.
Хотя в разговоре мы не касались ничего серьезнее погоды, я чувствовал, что маэр хочет мне сказать, так отчетливо, словно он мне об этом написал. Он держит ситуацию под контролем. Он оставил выбор за собой. И он мне не доверяет.
Глава 63
Золотая клетка
Вкусив ненадолго свободы, я снова оказался заперт у себя в комнатах. Хотя я надеялся, что худшее позади и маэр пошел на поправку, мне по-прежнему надо было быть под рукой, на случай, если его состояние ухудшится и он меня позовет. Я не мог даже ненадолго вырваться в Северен-Нижний, хотя мне отчаянно хотелось попасть на улицу Жестянщиков, в надежде отыскать Денну.
Поэтому я позвал Бредона, и мы приятно провели день за игрой в тэк. Мы играли партию за партией, и каждую из них я проигрывал все новыми, самыми примечательными способами. На этот раз, расставаясь со мной, Бредон оставил столик у меня, заявив, что его слуги устали таскать его туда-сюда.
Помимо игры в тэк с Бредоном и музыки, у меня появилось еще одно развлечение, хотя оно мне было и не по вкусу. Кавдикус действительно оказался заядлым сплетником, и при дворе разошелся слух, что я составляю генеалогию в анекдотах. И вот теперь, вдобавок к придворным, которые пытались выудить сведения обо мне, ко мне хлынул неиссякающий поток любителей вывешивать напоказ чужое грязное белье.
Кого мог, я отваживал, самым оголтелым предлагал сдавать свои истории в письменном виде. Удивительно, сколь многие из них действительно взяли на себя труд это сделать. На столе в одной из моих пустующих комнат начала расти целая кипа грязных побасенок.
* * *
На следующий день, когда маэр вызвал меня к себе, я, явившись, обнаружил Алверона сидящим в кресле возле кровати и читающим «Право королей» Фиорена в оригинале, на древневинтийском. Цвет лица у него был на удивление здоровый, и, когда он перевернул страницу, я не заметил, чтобы руки у него дрожали. Когда я вошел, он не взглянул в мою сторону.
Я молча заварил новую порцию чая кипятком, который ждал меня на столике у постели. Я налил чашку и поставил ее возле его руки.
Я проверил золотую клетку в гостиной. Мимолетки порхали вокруг кормушек, играя в головокружительные догонялки в воздухе, отчего сосчитать их было не так-то просто. Однако я был практически уверен, что их по-прежнему двенадцать. Похоже, три дня питания ядом им ничуть не повредили. Я с трудом сдержал желание попинать клетку.
Наконец я переставил фляжку маэра с рыбьим жиром и обнаружил, что она на три четверти полна. Лишнее доказательство того, что мне доверяют все меньше.
Я молча собрал свои вещи и хотел было уходить, но, прежде чем я направился к двери, маэр поднял глаза от книги.
– Квоут!
– Да, ваша светлость?
– Кажется, мне уже не так хочется пить, как прежде. Не будете ли вы любезны допить это? – он указал на нетронутую чашку чаю, стоящую на столе.
– За здоровье вашей светлости! – ответил я и отхлебнул немного. Скривился, добавил ложку сахару, размешал и выпил все до дна. Маэр не сводил с меня глаз. Взгляд у него был спокойный, умный и слишком понимающий, чтобы быть добрым.
* * *
Кавдикус впустил меня и усадил на то же место, что и прежде.
– Извините, я сейчас, – сказал он. – У меня тут эксперимент, за которым нужен глаз да глаз, иначе все может пойти прахом!
И он устремился к лестнице, ведущей в другую часть башни.
Не зная, чем еще себя занять, я снова принялся разглядывать его выставку колец, понимая, что человек может довольно точно определить свое положение при дворе, используя кольца в качестве ориентиров.
Кавдикус вернулся как раз в тот момент, когда я лениво размышлял, не спереть ли мне одно из его золотых колец.
– Я не был уверен, хотите ли вы забрать свои кольца обратно, – сказал Кавдикус, указывая на стол.
Я посмотрел и увидел, что кольца лежат на подносике. Даже странно, как я не заметил их раньше. Я взял их и спрятал во внутренний карман своего плаща.
– Спасибо вам большое, – сказал я.
– Вы сегодня снова отнесете маэру его лекарство? – спросил он.
Я кивнул и горделиво напыжился.
От кивка голова у меня закружилась. Я только теперь понял, в чем дело: я выпил целую чашку чая маэра. Лауданума там было немного. Точнее, там было немного лауданума для человека, которого терзает боль и которого мало-помалу отучают от нарождающейся тяги к офалуму.
А для здорового человека, такого, как я, лауданума там было многовато. Я чувствовал, как его действие мало-помалу охватывает меня: теплая истома, проникающая до самых костей. Все вокруг казалось несколько замедленным.
– Да, маэр очень просил принести ему лекарство побыстрей, – сказал я, тщательно заботясь о том, чтобы мои слова звучали отчетливо. – Боюсь, сегодня у меня не будет времени поболтать.
Я был не в том состоянии, чтобы долго изображать из себя слабоумного дворянчика.
Кавдикус кивнул с важным видом и отошел к рабочему столу. Я, как всегда, последовал за ним, изо всех сил изображая любопытство.
Я вполглаза смотрел, как Кавдикус смешивает лекарство. Однако разум мой был затуманен лауданумом, и остатки ясного сознания были сосредоточены на другом. Маэр со мной почти не разговаривает. Стейпс мне с самого начала не доверял, а мимолетки до сих пор здоровехоньки. А хуже всего то, что я сижу у себя, точно в ловушке, а Денна тем временем ждет внизу, на улице Жестянщиков, и небось гадает, отчего я не пришел ее навестить.
Я поднял глаза, заметив, что Кавдикус о чем-то меня спросил.
– Извините?
– Не могли бы вы передать мне кислоту? – повторил Кавдикус, закончивший растирать порцию травы.
Я взял стеклянную бутылку и протянул ему прежде, чем вспомнил, что я всего лишь невежественный аристократишка. Я не способен отличить соль от серы. «Кислоту»! Я и слова-то такого не знаю.
Я не покраснел, не замялся, не вспотел, и рука у меня не дрогнула. Я прирожденный эдема руэ, и даже в опоенном, полубессознательном состоянии я оставался актером до мозга костей. Я посмотрел ему в глаза и спросил:
– Это, да? Я помню, следом вы всегда наливаете жидкость из прозрачной бутылочки.
Кавдикус смерил меня долгим, задумчивым взглядом.
Я ослепительно улыбнулся в ответ.
– У меня отличная память на детали! – гордо сообщил я. – Я ведь уже дважды видел, как вы это делаете. Могу поручиться, что теперь я бы и сам мог смешать лекарство для маэра, кабы захотел!
Я вложил в свой тон столько невежественной самоуверенности, сколько мог. Самоуверенность эта – верный знак истинного аристократа. Неколебимая убежденность, что они могут все: дубить кожу, ковать лошадей, лепить горшки, пахать землю… кабы только захотели!
Кавдикус еще с секунду вглядывался в меня, потом принялся отмерять кислоту.
– Ну разумеется, сударь!
Три минуты спустя я шагал по коридору, сжимая в потной ладони теплый пузырек с лекарством. Сумел я его одурачить или нет – это почти не имело значения. Важно было то, что по какой-то причине Кавдикус меня подозревает.
Стейпс, впустив меня в покои маэра, проводил меня убийственным взглядом. Алверон не обращал на меня внимания, пока я вливал в кормушки мимолеткам новую порцию яда. Очаровательные создания носились по клетке с неиссякаемой энергией.
Я отправился к себе кружным путем, стараясь получше изучить дворец маэра. Я уже наполовину рассчитал план побега, однако подозрения Кавдикуса заставили меня поспешить с окончательными приготовлениями. Если мимолетки не начнут подыхать уже завтра, в моих интересах будет исчезнуть из Северена как можно быстрее и незаметнее.
* * *
Той же ночью, рассчитывая, что так поздно маэр меня не позовет, я выскользнул в окно своей комнаты и принялся тщательно обследовать сады. Стражи там не было, но мне пришлось разминуться с полудюжиной парочек, прогуливавшихся при луне. Еще две парочки сидели бок о бок и вели романтические беседы: одна в беседке, вторая в бельведере. На последнюю парочку я едва не наступил, продираясь через живую изгородь. Эти двое не гуляли и не беседовали, но были поглощены не менее романтическим занятием. Меня они не заметили.
Наконец я отыскал дорогу на крышу. Отсюда была видна вся территория усадьбы. О западной стороне и думать было нечего: она жалась вплотную к обрыву Крути, – но я знал, что должны быть и другие выходы.
Обследуя южный конец усадьбы, я увидел, что в одной из башен ярко горит свет. И мало того: свет имел характерный красный оттенок симпатических ламп. Кавдикус еще не спал.
Я подобрался поближе и рискнул заглянуть в окно башни. Кавдикус не просто заработался допоздна. Он с кем-то разговаривал. Я вытянул шею, но собеседника его было не видно. И более того: окно было наглухо закупорено, так что я не слышал ни слова.
Я уже собирался перейти к соседнему окну, как вдруг Кавдикус встал и направился к двери. Тут показался и его собеседник. И даже со своего высокого насеста я узнал дородную, невыразительную фигуру Стейпса.
Стейпс явно был чем-то крайне взволнован. Он взмахнул рукой. Лицо его было смертельно серьезно. Кавдикус закивал, потом открыл дверь и выпустил дворецкого.
Я обратил внимание, что в руках у Стейпса ничего не было. Значит, он приходил не за лекарством. И не затем, чтобы одолжить книгу. Стейпс явился среди ночи, чтобы поговорить наедине с человеком, который пытался убить маэра.
Глава 64
Беглец
«Хотя никакое из знатных семейств отнюдь не может похвалиться мирным прошлым, однако же именно Лэклессов окружают и преследуют всяческие злосчастья. Иные – извне: убийства, вторжения, крестьянские бунты, грабежи. Однако куда красноречивей те злосчастья, что берут начало внутри семьи: как может процветать семейство, чей старший наследник презрел все обязанности перед родней? Неудивительно, что клеветники нередко прозывают их Лэклессами-бессчастными.
Выходит, что доказательством могущества их крови служит тот факт, что они сумели просуществовать столь долго. И впрямь, если бы не сожжение Калуптены, мы могли бы отыскать летописи, свидетельствующие о том, что семья Лэклесс может потягаться древностию с королевским родом Модега…»