— Так вот, он передумал их на квартиры делить — ты знаешь, что творится с ценами на недвижимость. Он послал строителей вытащить камины, лепнину и прочее на продажу — представляешь, за эту фигню прилично платят… Вот психи, а? Сегодня начали разбирать дом на углу, ну помнишь, заброшенный?
— Номер шестнадцать.
— Точно. Разобрали камины, и в одном нашли чемоданчик.
Театральная пауза.
Наркотики? Оружие? Наличные? Джимми Хоффа?
— Не тяни, Джеки. Что там?
— Ох, Фрэнсис… Это чемоданчик Рози Дейли.
Все звуки дорожной пробки исчезли. Оранжевое свечение на небе вспыхнуло яростно и беспощадно, неукротимое, как лесной пожар.
— Не может быть, — сказал я. — С чего ты взяла? Чушь какая!
— Фрэнсис…
Ее голос был пропитан заботой и сочувствием. Окажись она рядом, я бы врезал ей от души.
— И не дави на меня! Вы с ма разводите истерику на пустом месте, и ты хочешь, чтобы я принял участие…
— Послушай, я знаю, что ты…
— Тебе не терпится меня к вам затащить, угадал? Планируешь устроить воссоединение семьи? Предупреждаю, Джеки, тут тебе не дурацкий канал «Холлмарк», со мной эти игры не проходят…
— Заткнись, придурок! — взорвалась Джеки. — Ты кем меня считаешь? В чемоданчике блузка — сиреневая, в «огурцах». Кармела говорит…
Я сто раз видел эту блузку на Рози, мои пальцы помнили каждую пуговку.
— Ну да, такие были у всех девчонок в восьмидесятые. Кармела скажет, что Элвиса на Графтон-стрит встретила, ей бы только языком чесать! Я думал, у тебя есть мозги, но…
— …а в нее завернуто свидетельство о рождении Рози Бернадетты Дейли.
Конец первого акта. Я нашел сигареты, уперся локтем в перила и затянулся как никогда в жизни.
— Прости, что накричала, — смягчилась Джеки. — Фрэнсис!
— Что?
— Ты как?
— Нормально. Слушай, Джеки, Дейли уже знают?
— Нет. Нора пару лет назад переехала куда-то в Бланчардстаун; мистер и миссис Дейли навещают ее по пятницам, внука нянчить. Мама говорит, у нее их номер записан, а…
— В полицию звонили?
— Нет, только тебе.
— Кто еще знает?
— Строители, два молодых поляка, а больше никто. Они закончили работу и пошли в номер пятнадцатый — спросить, кому вернуть чемоданчик, а в пятнадцатом студенты живут, они поляков к нам отправили.
— И ма не растрепала на всю улицу?!
— Ой, Фрэнсис, Фейтфул-плейс теперь совсем не та: половину домов занимают или студенты, или яппи; мы даже не знаем, как их зовут. Каллены еще тут, и Ноланы, и кое-кто из Хирнов, только мама не хотела им говорить, пока не сообщит Дейли. Так ведь неправильно.
— Ладно… Чемоданчик где?
— У нас, в гостиной. А что, не надо было трогать? Понимаешь, строители…
— Ничего страшного, главное — не лапайте его больше. Я скоро приеду.
Секунда молчания.
— Фрэнсис, не дай Бог, конечно, но… А вдруг Рози…
— Спокойно, пока ничего не известно. Ни с кем не разговаривайте и ждите меня.
Я нажал кнопку отбоя и обернулся посмотреть в квартиру. Дверь комнаты Холли была по-прежнему закрыта. Я докурил сигарету одной марафонской затяжкой, отшвырнул окурок, закурил новую и позвонил Оливии.
Она даже не поздоровалась.
— Фрэнк, не сейчас. Ни в коем случае.
— Оливия, у меня нет выбора.
— Ты просил каждые выходные. Ты умолял. Если тебе не надо…
— Надо. Но сейчас — особый случай.
— У тебя все особые. Отдел протянет без тебя пару дней, Фрэнк. Не такой уж ты незаменимый.
Для любого со стороны ее голос показался бы легким и естественным, но Оливия была в ярости. Звон ножей и вилок, дружные взрывы смеха; что-то похожее, прости Господи, на фонтан.
— Это не работа, — сказал я. — Это семейное.
— Ну конечно. И разумеется, никакого отношения к тому, что у меня четвертое свидание с Дермотом?
— Лив, я с огромным удовольствием испорчу твое четвертое свидание с Дермотом, но ни на что не променяю время с Холли. Ты же меня знаешь!
Короткая подозрительная пауза.
— А что за семейный переполох?
— Понятия не имею. Позвонила Джеки, вся в истерике, она у родителей, толком ничего не рассказывает. Мне срочно надо туда.
Снова пауза.
— Ладно. Мы в «Котери». Привози ее сюда, — с усталым вздохом произнесла Оливия.
Шеф-повар «Котери» ведет собственное телешоу, и все воскресные газеты поют ему дифирамбы. Давно пора выжечь это поганое гнездо.
— Спасибо, Оливия. Я заберу ее позже: вечером или завтра утром. Созвонимся.
— А это уж как у тебя получится, — ответила Оливия и отключилась.
Я выбросил сигарету и пошел в квартиру — продолжать бесить женщин моей жизни.
Холли сидела скрестив ноги на моей кровати, с компьютером на коленях и с озабоченным видом.
— Солнышко, — начал я, — у нас проблема.
Она ткнула пальцем в ноутбук.
— Папа, посмотри.
На экране большими лиловыми буквами в окружении множества прыгающих картинок было написано: «ВЫ УМРЕТЕ В 52 ГОДА». Похоже, ребенок расстроился всерьез. Я сел на кровать и забрал дочку вместе с компьютером к себе на колени.
— Это еще что?
— Сара нашла онлайн-опросник, а я заполнила на тебя, и вот. Тебе сорок один.
Господи, только не сейчас.
— Птичка, это же Интернет. Каждый может написать все, что угодно.
— Но вот же! Они все подсчитали!
Вряд ли Оливия будет в восторге, если я привезу зареванную Холли.
— Давай покажу. — Я протянул руки через Холли, стер свой смертный приговор, открыл окно в «Ворде» и напечатал: «ТЫ КОСМИЧЕСКИЙ ПРИШЕЛЕЦ. ТЫ ЧИТАЕШЬ ЭТО СООБЩЕНИЕ НА ПЛАНЕТЕ БОНГО». — Ну? Это правда?
Холли легонько хихикнула.
— Нет, конечно.
Я раскрасил текст лиловым и выбрал причудливый шрифт.
— А теперь?
Помотала головой.
— А если бы компьютер сначала задал тебе много вопросов, а потом выдал бы это? Тогда была бы правда?
Мне показалось, что я победил, но худенькие плечики снова напряглись.
— Ты сказал «проблема».
— Да. Придется немного поменять планы.
— Я еду обратно к маме, — сообщила Холли ноутбуку. — Так?
— Да, солнышко. Прости меня, пожалуйста. Я приеду за тобой, как только освобожусь.
— Работа, да?
Меня скрутило всепоглощающее чувство вины — такого не добилась бы и Оливия.
— Нет, — ответил я, откинувшись, чтобы видеть лицо Холли. — Работа ни при чем. Пусть катится колбаской, правда?
Я заслужил слабую улыбку.
— Знаешь тетю Джеки? У нее большая проблема, и она хочет, чтобы я прямо сейчас этим занялся.
— А можно мне с тобой?
И Джеки, и Оливия время от времени подкатывали с намеками, что Холли стоило бы встретиться с папиной семьей. Нет уж, только через мой труп ступит Холли в безумную атмосферу семейства Мэки. А тут еще зловещий чемоданчик…
— В другой раз. Вот я со всем разберусь, и мы позовем тетю Джеки поесть где-нибудь мороженого, ладно? Для поднятия духа?
— Ага, — ответила Холли, устало вздохнув, совсем как Оливия. — Будет здорово… — Она высвободилась из моих объятий и начала запихивать вещи в портфель.
В машине Холли продолжала тихонько беседовать с Кларой — я не расслышал ни слова. На каждом светофоре я смотрел на дочку в зеркало заднего вида и клялся себе, что сделаю ради нее все: разыщу номер телефона Дейли, брошу чертов чемоданчик у них на крыльце и заберу Холли баиньки в свой Дэвид-Линчевский муравейник. Впрочем, я прекрасно понимал, что ничего этого не будет — Фейтфул-плейс и чемоданчик слишком долго ждали моего возвращения, и знакомство с приготовленными для меня сюрпризами займет немало времени.
В прощальном послании, лишенном девичьего мелодраматизма, Рози написала:
«Пожалуйста, не надо на меня сердиться. Конечно, это неприятный сюрприз, но я не нарочно. Я все тщательно обдумала, это мой единственный шанс прожить жизнь так, как я хочу. Очень жаль, если мое решение принесет боль, расстроит и разочарует. Так хотелось бы услышать пожелания удачи в новой жизни в Англии! Впрочем, возможно, я прошу слишком много. Обещаю, что когда-нибудь вернусь. До встречи, с бесконечной любовью, Рози».
Между минутой, когда она оставила записку на полу в номере шестнадцатом — в комнате, где мы впервые поцеловались, — и минутой, когда она собиралась перекинуть чемоданчик через стену и дать стрекача, что-то произошло.
2
Фейтфул-плейс без посторонней помощи не отыщешь: район Либертис веками застраивался как попало, без всякого вмешательства со стороны градостроителей, а Фейтфул-плейс — тесный тупичок, зажатый в самой середке, словно ложный ход в лабиринте. Улица расположена в десяти минутах ходьбы от Тринити-колледжа и шикарных магазинов на Графтон-стрит, но в те дни в Тринити мы не совались, а типчики из Тринити не ходили по нашей улице: район считался не опасным, но обособленным — заводские рабочие, каменщики, пекари, бедняги на пособии да редкие счастливчики с гиннессовской пивоварни, с медицинской страховкой и вечерними курсами. Либертис — «Свободы» — получили свое имя сотни лет назад, поскольку тут существовала своя жизнь и действовали свои правила. Правила нашей улицы гласили: как бы ты ни страдал от безденежья, в пабе проставляешься в очередь; если приятель ввязался в потасовку, вытаскивай его, как только нос раскровавят, — тогда никто не уронит достоинства; героин только для совсем пропащих; по воскресеньям церковь не пропускай, будь ты хоть самый отчаянный анархист-панк-рокер; и ни в коем случае ни на кого не стучи.
Я припарковал машину подальше и пошел к дому пешком — незачем родне знать, на чем я езжу, и незачем им видеть детское сиденье. Ночной воздух в Либертис остался прежним, теплым и беспокойным, ветер играл пакетами от чипсов и автобусными билетами, из пабов доносился неясный гул. Наркоманы, околачивающиеся на перекрестках, теперь щеголяли цацками в дополнение к спортивным костюмам — новое слово в моде. Двое, заметив меня, взяли курс на сближение, но передумали, едва я одарил их акульей улыбкой.
Фейтфул-плейс — это два ряда по восемь кирпичных домов, у каждой входной двери — крыльцо. В восьмидесятые каждый дом населяло три-четыре семьи, а то и больше. Под «семьей» подразумевали и Психа Джонни Мэлоуна, который воевал еще в Первую мировую и при случае хвастал татуировкой из Ипра, и Салли Хирн, не то чтобы гулящую, но ведь многочисленный выводок надо как-то содержать… Доходягам на пособии доставался подвал и дефицит витамина D; регулярный заработок обеспечивал часть первого этажа; семьям, которые жили в доме несколько поколений, полагался верхний этаж, где над головами никто не топал.
Считается, что родные места после долгого отсутствия словно мельчают, однако моя улица по-прежнему осталась шизоидной. Парочку домов отремонтировали — вставили двойные оконные рамы, выкрасили стены в пастельный цвет «под старину», — к остальным даже не притрагивались. Номер шестнадцатый, похоже, дышал на ладан: продырявленная крыша, на ступеньках штабель кирпичей и разбитая тележка, на двери следы давнего поджога. В окне первого этажа дома номер восемь горел свет: золотой, уютный — и чертовски опасный.
В первые три года после того, как родители сыграли свадьбу, на свет с предсказуемой периодичностью появились Кармела, Шай и я — чего еще ожидать в стране контрабандных презервативов? Потом наступила пятилетняя передышка, которая закончилась рождением Кевина, а еще пять лет спустя родилась Джеки — видимо, в какой-то миг взаимная ненависть родителей приугасла. Мы занимали четыре комнаты на первом этаже дома номер восемь: комната девочек, комната мальчиков, кухня, гостиная — и туалет во дворе за домом. Мылись все в жестяной ванне на кухне. Сейчас родители живут в квартире вдвоем.
Мы с Джеки видимся примерно раз месяц, и она «держит меня в курсе», считая, что мне позарез нужны мельчайшие подробности жизни каждого, хотя для меня главное — вовремя узнавать о смертях в благородном семействе. Я знал, что у Кармелы четверо детей и задница как у автобуса, Шай живет этажом выше родителей и работает все в том же велосипедном магазине, из-за которого ушел из школы, Кевин продает телевизоры с плоским экраном и каждый месяц меняет подружку, па спину повредил, а ма — все та же ма. Ну и завершает эпическое полотно сама Джеки — парикмахер, живет со своим Гэвином, за которого собирается замуж. Если верить Джеки — что не слишком разумно, — мои родственнички ничегошеньки обо мне не знают.
Входную дверь и дверь в квартиру оставили открытой, хотя в наше время в Дублине двери запирают, и не на один замок. Джеки постаралась, устроила так, чтобы я сам смог пройти. Из гостиной доносились голоса: короткие фразы, длинные паузы.
— Приветики, — сказал я с порога.
Звон чашек стих, головы повернулись. На меня уставились мамины черные глаза и пять пар голубых — точно таких, как у меня.
— Прячьте героин, — сказал Шай. Он прислонился к подоконнику, засунув руки в карманы; смотрел, как я иду по улице. — Легавые пришли.
Домовладелец все-таки разорился на ковролин — зеленый, в розовый цветочек. Комната, как и прежде, пахла поджаренным хлебом, сыростью, политурой и еще чем-то неопределенно затхлым. На столе красовался устланный салфеточками поднос с дешевым печеньем. Па и Кевин сидели в креслах, ма — на диване, между Кармелой и Джеки, как военачальник, хвастающийся военнопленными.
Ма — классическая дублинская мамаша: ровно пять футов высоты, волосы в бигудях, бочкообразная фигура фасона «лучше не лезь» и бесконечный запас неодобрения. Приветствие блудному сыну звучит так:
— Фрэнсис! — Ма откинулась на спинку дивана, сложив руки там, где должна быть талия, и оглядела меня с головы до ног. — Неужели трудно хотя бы надеть приличную рубашку?
— Привет, ма, — ответил я.
— Не «ма», а «мамочка». На кого ты похож? Соседи подумают, что я воспитала беспризорника.
Где-то на жизненном пути я сменил армейскую парку на кожаную куртку, но в остальном мои вкусы в одежде мало изменились с того дня, как я покинул дом. Надень я костюм, ма отчитала бы меня, что я много о себе воображаю. С моей ма надеяться на выигрыш бесполезно.
— Джеки говорила так, будто дело срочное, — сказал я. — Привет, па!
Па выглядел лучше, чем я ожидал. Когда-то я был похож на него больше, чем остальные — те же густые каштановые волосы, те же резкие черты лица, — но сходство с годами сошло на нет, чему я очень рад. Па постарел, поседел, штаны не достают до щиколоток, но мышцы по-прежнему в порядке, так что наезжать на него — себе дороже. С виду трезв как стеклышко, хотя с ним никогда не поймешь наверняка.
— Гляди-ка, кто оказал нам честь! Ух ты, наглая морда! — хрипло пробасил па; голосовые связки намертво просмолены «Кэмелом».
— Да, мне говорили. Привет, Кармела, Кевин, Шай.
Шай даже не потрудился ответить.
— Фрэнсис… — Кевин уставился на меня как на привидение. Надо же, совсем вырос парень — светловолосый симпатичный крепыш, еще и вымахал выше меня. — Блин, Господи!
— За языком следи, — рявкнула ма.
— Отлично выглядишь, — сообщила мне Кармела, как и следовало ожидать. Если Господь воскресший предстанет однажды утром перед Кармелой, она скажет, что он отлично выглядит. Необъятная задница впечатляла, благородный акцент «познакомьтесь с моим гайморитом» меня нисколько не удивил. В общем, все вполне предсказуемо.
— Большое спасибо, — ответил я. — И ты тоже.
— Иди-ка сюда, — позвала меня Джеки. Ее обесцвеченные волосы уложены в сложную прическу, а одевается сестра, будто застряла в семидесятых, — Том Уэйтс одобрил бы; в тот день она вырядилась в белые брюки капри и красную блузку в горошек, с оборками в самых неожиданных местах. — Садись и выпей чаю. И я с тобой чашечку выпью.
Она направилась в кухню, ободряюще подмигнув мне по дороге.
— Обойдусь, — остановил я ее. От мысли, что придется сесть рядом с ма, по коже побежали мурашки. — Давайте посмотрим на ваш знаменитый чемоданчик.
— Что за спешка? — рассердилась ма. — Сядь сюда.
— Сначала дело, потом развлечения. Где чемоданчик?
Шай кивком указал на пол у своих ног:
— К твоим услугам.
Под внимательными взглядами родственников я пролавировал между кофейным столиком, диваном и стульями.
Чемоданчик стоял у окна — синий, с закругленными углами, весь в пятнах черной плесени, смехотворные замочки были взломаны. Больше всего меня зацепило то, каким маленьким он оказался. Оливия, собираясь куда-то на выходные, паковала почти все наше имущество, включая электрический чайник. Рози отправлялась навсегда в новую жизнь — с тем, что могла унести в одной руке.
— Кто его трогал? — спросил я.
Шай засмеялся каким-то глухим горловым смехом.
— Господи, глядите, ребята: лейтенант Коломбо! Отпечатки пальцев брать будешь?
Шай темноволосый, подвижный и неугомонный, от носа к губам и между бровями залегли глубокие морщины. От него шибает нервной энергией, будто от электрокабеля.
— Только если вежливо попросишь, — ответил я ему. — Вы все его хватали?
— Да ни за что! — отозвалась Кармела, слегка пожав плечами. — Такая грязюка…
Я поймал взгляд Кевина. На секунду показалось, что я вообще никогда не уезжал.
— Мы с па хотели открыть, так заперто же… — сказала ма. — Я позвала Шая и велела захватить отвертку. А что такого? Непонятно ведь чей. — Ма бросила на меня воинственный взгляд.
— Верно, — ответил я.
— А как увидели, что внутри… Ох, меня в жизни так не трясло. Чуть сердце не выпрыгнуло; думала, инфаркт будет. Я так и сказала Кармеле: «Слава Богу, ты на машине, отвезешь меня в больницу, если что…» — Взгляд ма ясно говорил, что во всем буду виноват я, хотя она еще и не решила, как именно.
— Тревор за детьми присмотрит, ужином накормит, — пояснила Кармела. — Он просто молодец.
— Мы с Кевином приехали, заглянули внутрь, — сказала Джеки. — Что-то трогали, не помню, что именно.
— Привез порошок для дактилоскопии? — поинтересовался Шай. Он сгорбился у окна и наблюдал за мной, прищурившись.
— Привезу в другой раз, если будешь хорошим мальчиком. — Я достал из кармана куртки хирургические перчатки и надел их.
Па засмеялся глубоким, скрежещущим смехом; но смех превратился в беспомощный приступ кашля, сотрясающего папино кресло.
Отвертка Шая лежала на полу рядом с чемоданчиком. Я встал на колени и приподнял отверткой крышку. Два эксперта из Технического отдела мне кое-что должны, а пара очаровательных лаборанток ко мне неровно дышат, так что анализы сделают без шумихи, однако не обрадуются, если я буду без надобности лапать вещдоки.
Плотный комок ткани почернел от плесени и местами расползся от сырости. От него пахло, словно от сырой земли, — именно этот запах я уловил, как только вошел в комнату.
Я медленно, по одной, доставал вещи и выкладывал на крышку чемоданчика. Одна пара свободных джинсов с клетчатыми заплатками на коленках. Один зеленый шерстяной пуловер. Одна пара узких джинсов с молниями на лодыжках — Господь всемогущий, я узнал их; джинсы так обтягивали бедра Рози, что у меня перехватывало дыхание. Я продолжал работу не моргнув глазом. Одна мужская фланелевая рубашка без воротника — синие полоски на когда-то кремовом фоне. Шесть пар белых хлопковых трусиков. Длиннополая блузка в лиловых и синих «огурцах» почти насквозь прогнила; я подобрал ее, и из складок выпало свидетельство о рождении.
— Вот. — Джеки, перегнувшись через подлокотник дивана, озабоченно следила за мной. — Видишь? Сначала-то мы думали, ерунда: ребятишки дурака валяют, или кто-то слямзил чужое и решил спрятать, или какая бедолага, которую муж лупит, решила заранее приготовиться, чтобы в удобный момент сбежать, ну знаешь, как в журналах советуют? — Джеки снова набирала обороты.
Рози Бернадетта Дейли, дата рождения 30 июля 1966 года. Бумажка готова была рассыпаться.
— Детские шалости, говоришь? — сказал я. — Маловероятно…
Одна футболка с «Ю-2» — наверняка стоила бы сейчас несколько сотен, если бы не сгнила. Одна майка в бело-голубую полоску. Один черный мужской жилет — модно было одеваться, как Энни Холл. Один лиловый шерстяной пуловер. Одни бледно-голубые пластмассовые четки. Два белых хлопковых бюстгальтера. Один дешевенький портативный кассетник, паленый «Уокмен» — я несколько месяцев копил на него деньги, а последние пару фунтов достал за неделю до восемнадцатилетия Рози, помогая Бикеру Мюррею продавать пиратские видео. Баллончик дезодоранта «Шур». Десяток кассет с домашними записями; до сих пор можно разобрать названия на вставках, записанные круглым почерком Рози: «Ар-и-эм», «Ю-2», «Тин Лиззи», «Бумтаун рэтс», «Стрэнглерз», «Ник Кейв и Бэд сидз»… Рози бросила бы все на свете, но только не свою коллекцию записей.
На дне чемоданчика оказался коричневый конверт. Бумага внутри за два десятка лет слиплась от сырости; я тихонько потянул за край, и комок развалился, как промокший рулон туалетной бумаги. М-да, придется техотделу поработать… В пластиковом окошке конверта смутно виднелись обрывки печатного текста: «Лири — Холихед»… «отправление»… «30 мин».
Наши билеты на паром…
Все уставились на меня. Кевин выглядел совершенно расстроенным.
— Ну, по всему выходит, что это действительно чемоданчик Рози Дейли, — сказал я и начал осторожно укладывать вещи в чемоданчик. Бумаги положил на самый верх, чтобы лишний раз не трепать.
— Полицию вызывать будем? — спросила Кармела.
Па театрально закашлял, словно харкнуть собрался; ма кинула на него яростный взгляд.
— И что вы им скажете? — спросил я.
Ясно дело — об этом никто и не подумал.
— Двадцать с лишним лет назад кто-то запихнул чемоданчик в камин, — объяснил я. — Вряд ли это преступление века. Пусть Дейли сами в полицию звонят, но вряд ли копы серьезно приступят к расследованию «дела о забитой дымовой трубе».
— А Рози-то… — Джеки ухватила прядь волос и, по-кроличьи прикусив губу, озабоченно глядела на меня большими голубыми глазами. — Она ведь пропала. Чемоданчик этот — улика, или доказательство, или как его называют… Может, надо…
— Ее официально объявили пропавшей?
Все недоуменно переглянулись — точно не знал никто. Наверное, вряд ли. В Либертис к копам относятся, будто к медузам в «Пакмане»: они часть игры, лучше с ними не сталкиваться, а уж сам искать их точно не будешь.
— Потому что сейчас уже поздновато, — сказал я, кончиками пальцев опуская крышку чемодана.
— Послушай, а ведь похоже, что она… она вообще не уезжала ни в какую Англию, — не успокаивалась Джеки. — Вдруг кто-то ее…
— Джеки хочет сказать, — встрял Шай, — что кто-то вырубил Рози, запихнул в мусорный мешок, оттащил на ферму, вывалил там в корыто свиньям, а чемоданчик запихнул за камин, чтобы не мешался.
— Шимус Мэки, Бог тебя накажет за такие слова! — воскликнула ма.
Кармела перекрестилась.
О подобном сценарии я уже думал.
— Возможно. Или ее похитили пришельцы, а вернули по ошибке в Кентукки. Я склоняюсь к более простому объяснению: Рози сама спрятала чемоданчик в трубе, забрать его не смогла и отправилась в Англию в чем была. Впрочем, если вам не хватает острых ощущений, дело ваше.
— Правильно, — хмыкнул Шай. Глупость среди его недостатков не числится. — А вся эта дрянь… — он ткнул в перчатки, которые я засовывал в карман, — понадобилась именно потому, что ты не видишь тут никакого преступления.
— Рефлекс, — пояснил я улыбаясь. — Коп всегда коп, без перерывов и выходных, улавливаешь?
Шай презрительно фыркнул.
— Тереза Дейли просто свихнется, — сказала ма тоном, в котором смешались ужас, зависть и жажда крови.
Итак, по целому ряду причин с родителями Рози я должен увидеться первым.
— Я поговорю с Дейли, узнаю, что они решат делать. Они когда обычно возвращаются?
— По-разному, — пожал плечами Шай. — Иногда к обеду, иногда рано утром, это уж как Нора привезет.
«М-да, некстати», — подумал я, представив, как ма обрушивается на них у самого порога. Если заночевать в машине, то успею перехватить ма по дороге, но поблизости парковаться негде. Шай злорадно разглядывал меня.
Ма, выпятив грудь, заявила:
— Фрэнсис, переночуешь у нас. Диван еще раздвигается.
Не сочтите это материнской лаской в честь возвращения блудного сына — ма так проявляет собственнические чувства. Принимать приглашение не хотелось, но другого выбора у меня не было.
— Если, конечно, не брезгуешь, — добавила она, уничтожая всякие сомнения в чистоте своих истинных намерений.
— Ну что ты, — ответил я, одарив Шая широченной улыбкой. — Отлично. Спасибо, ма!
— Мамочка, а не ма. Я так понимаю, что ты захочешь позавтракать и все такое.
— А можно, я тоже останусь? — неожиданно спросил Кевин.
Ма взглянула на него с подозрением. Кевин и сам удивился не меньше меня.
— А кто тебе запрещает? — в конце концов изрекла ма и принялась собирать чашки. — Белье не изгадьте мне!
Шай рассмеялся нехорошим смехом.
— Воссоединение счастливого семейства, — сказал он, ткнув чемоданчик мыском ботинка. — Как раз к Рождеству.
Ма не разрешает курить в доме. Шай, Джеки и я предавались вредной привычке на крыльце; Кевин и Кармела выскользнули вслед за нами. Мы уселись на верхних ступеньках — как садились в детстве, посасывая леденцы после ужина и надеясь, что случится что-нибудь интересное. Я поймал себя на мысли, что и сейчас жду какого-нибудь представления — мальчишек с футбольным мячом, ругающуюся парочку, женщину, спешащую к соседке обменять свежие сплетни на чайные пакетики… Напрасно надеялся: в номере одиннадцатом волосатые студенты готовили ужин под негромкую музыку «Кин», в номере седьмом Салли Хирн гладила, а кто-то смотрел телевизор. Видимо, сейчас на Фейтфул-плейс происшествий поубавилось.
Мы плюхнулись на наши старые места: Шай и Кармела — по краям верхней ступеньки, Кевин и я — под ними, а ниже, между нами, — Джеки. Ступеньки хранили отпечатки наших задниц.
— Господи, тепло-то как! — заметила Кармела. — Прямо и не декабрь вовсе, правда? Все неправильно.
— Глобальное потепление, — отозвался Кевин. — Дайте кто-нибудь сигаретку.
Джеки протянула пачку.
— Лучше не начинай. Отвратительная привычка.
— Я только по особым случаям.
Я щелкнул зажигалкой, Кевин наклонился ко мне, и тень его ресниц легла на щеку, делая его похожим на спящего ребенка, румяного и невинного. В детстве младший брат меня боготворил, повсюду за мной таскался, а я однажды расквасил нос Живчику Хирну за то, что он отнял у Кевина мармеладки. Теперь Кевин пах лосьоном после бритья.
Я кивнул на окошко седьмого дома:
— А у Салли сколько ж всего детей?
Джеки протянула руку через плечо, забрала у Кевина свою пачку.
— Четырнадцать… Как представлю, так выть хочется.
Я хмыкнул, поймал взгляд Кевина и улыбнулся.
Кармела, помолчав, сообщила:
— А у меня четверо. Даррен, Луиза, Донна и Эшли.
— Да, Джеки говорила. Ты молодец. На кого похожи?
— Луиза — на меня, помоги ей Господь. Даррен — в папу.
— Донна — вылитая Джеки, — встрял Кевин. — Зубы торчком и все остальное.
Джеки пихнула его:
— А ну, заткнись!
— Они, наверное, уже выросли, — сказал я.
— Да еще как. Даррен в этом году получает аттестат. Пойдет в университет — на инженера учиться.
Никто не спрашивал о Холли. Возможно, я недооценил Джеки; возможно, она действительно умела держать рот на замке.
— Вот, посмотри. — Кармела порылась в сумочке, нашла мобильник, пощелкала кнопками и протянула мне.
Я пролистал фотки: четыре заурядных конопатых ребенка; Тревор — такой же, как прежде, только волос поубавилось; домик застройки семидесятых, не помню в каком унылом пригороде… Похоже, все мечты Кармелы сбылись. Молодец, этим не многие могут похвастаться, хотя я от такой жизни глотку бы себе перерезал.
— Замечательные детишки, — похвалил я, возвращая телефон. — Поздравляю, Мелли.
Надо мной послышался легкий вздох.
— «Мелли»… Господи, сто лет этого не слышала.
Неяркий свет словно вернул нас в прежние времена, убрал морщинки и седые пряди, разгладил тяжелую челюсть Кевина и стер макияж с лица Джеки; и мы, пятеро, снова свежие, остроглазые и неугомонные, в темноте плетем мечты — каждый свои. Если бы Салли Хирн взглянула в окно, она бы увидела нас прежних: дети Мэки на крыльце. На какое-то безумное мгновение я даже порадовался, что оказался дома.
— Ох, — сказала Кармела, елозя; она никогда не умела наслаждаться тишиной. — Всю задницу отсидела. Ты уверен, Фрэнсис, что так и случилось, как ты сказал в доме? Что Рози собиралась вернуться за чемоданчиком?
Шай с пыхтением, которое могло сойти и за смех, выпустил дым сквозь зубы.
— Полнейшая хрень. Фрэнк знает это не хуже меня.
— За языком следи! — Кармела шлепнула Шая по коленке. — Что ты имеешь в виду? Почему полная хрень?
Шай пожал плечами.
— Ничего я не знаю, — сказал я. — Вполне вероятно, что Рози в Англии и счастлива.
— Без билетов и документов? — спросил Шай.
— Деньжата у нее были, билет она могла и новый купить, а документов в Англии в то время не спрашивали.
Мы и впрямь свидетельства о рождении решили захватить только на случай, если придется писать заявление на пособие, пока не найдем работу. Ну и пожениться хотели…
— Но все-таки, — тихо спросила Джеки, — правильно я сделала, что позвонила? Или нужно было просто…
В воздухе повисло напряжение.
— …оставить все как есть, — закончил Шай.
— Нет, — ответил я. — Ты поступила совершенно правильно, сестренка. У тебя первоклассное чутье.
Джеки вытянула ноги и рассматривала высокие каблуки. Я видел только ее затылок.
— Ага, — ответила она.
Мы еще посидели и покурили. Запах солода и горелого хмеля пропал; на «Гиннессе» в девяностые поставили что-то экологическое, так что в Либертис теперь пахло выхлопными газами и соляркой — безусловно, прогресс. Мотыльки кружились вокруг фонаря в конце улицы. Наши качели — канат, прицепленный к верхушке столба — исчезли.
Мне хотелось узнать еще кое-что.
— Па выглядит неплохо, — сказал я.
Молчание. Кевин пожал плечами.
— Спина не ахти, — произнесла Кармела. — Джеки…
— Да, я слышал, что со спиной проблемы, но выглядит он молодцом.
Кармела вздохнула:
— Когда как… Сегодня получше, так он и орел орлом; а вот если…
Шай затянулся, держа сигарету большим и указательным пальцами, на манер гангстеров в старых фильмах.
— Когда похуже, приходится его в сортир на руках таскать, — заметил он.
— Врачи хоть знают, в чем проблема? — спросил я.
— He-а. Может, из-за работы, может… Ничего не могут сказать. В любом случае ему все хуже.
— А пить он бросил?
— Тебе-то что за дело? — раздраженно спросил Шай.
— Па бросил пить? — повторил я.
Кармела шевельнулась.
— Да нормально все.
Шай отрывисто рассмеялся — словно гавкнул.
— С ма он нормально обращается?
— Не твое собачье дело! — отрезал Шай.
Остальные трое замерли, ожидая, бросимся ли мы друг на друга. Мне было двенадцать, когда Шай раскроил мне голову на этих самых ступеньках; до сих пор шрам остался. Впрочем, очень скоро я его перерос. У него тоже есть шрамы.
Я не спеша повернулся к Шаю:
— Я ведь вежливо спросил.
— Что-то двадцать лет ты не спрашивал.
— Спрашивал, — тихо сказала Джеки. — Много раз.
— И что? Ты сама здесь больше не живешь, знаешь ничуть не больше его.
— Вот поэтому я и спрашиваю, — сказал я. — Па нормально обращается с ма?
Мы с Шаем уставились друг на друга в сгустившихся сумерках. Я приготовился быстро отшвырнуть сигарету.
— А если я скажу «нет», — хмыкнул Шай, — ты бросишь свою холостяцкую берлогу и переедешь сюда — присматривать за ма?
— В квартиру под тобой? Ах, Шай. Ты так по мне скучаешь?
Над нашими головами с треском поднялось окно.
— Фрэнсис, Кевин! Вы идете, в конце концов? — крикнула ма.
— Сейчас! — проорали мы хором.
Джеки фыркнула:
— Ах, нас послушать…
Ма захлопнула окно. Через секунду Шай откинулся на ступеньку, плюнул через перила и перестал буравить меня взглядом. Все расслабились.