— Если все началось примерно четыре года назад, то ему, вероятно, от двадцати пяти до тридцати с небольшим. Вандализм занятие молодых, но для подростка парень чересчур методичен. Образованием не блещет — в лучшем случае школа, но не колледж. Живет не один — либо с родителями, либо с подружкой. Никаких нападений посреди ночи или днем — значит, дома его ждут к определенному времени. Имеет работу и в дневное время занят, вот мы и не слышим о нем днем, когда в доме никого нет и горизонт чист. Работает где-то неподалеку, ни в Дублин, ни куда-то еще не ездит, уровень обсессии показывает, что мир для него ограничен пределами Гленскехи, и это его не устраивает. Потому что в плане интеллекта, в плане образования он способен на большее, или по крайней мере так ему кажется. Резонно предположить, что у него были и остаются проблемы: с окружающими, соседями, девушками; может быть — работодателями, и, не исключено, с властями. Будет нелишним, если Бирн и Догерти постараются разузнать о местных распрях, проверят жалобы на сексуальные домогательства.

— Прекрасно, — сказал Харри. — Во вторник вечером вы были дома?

— Если парень и обидел кого-то из жителей Гленскехи, — хмуро заметил Сэм, — в полицию пострадавший обращаться не станет. Соберет знакомых и отделает обидчика как-нибудь ночью. И я так тебе скажу: в полицию опять-таки избитый не пожалуется.

Женщина неуверенно кивнула.

— Что-нибудь видели или слышали?

— Скорее всего. — В поле, за дорогой, мелькнуло что-то темное, какое-то пятно. Для человека слишком маленькое, но на всякий случай я отступила к дереву. — И вот еще что. Кампанию против особняка могло спровоцировать столкновение с Саймоном Марчем — судя по отзывам, тот еще был мерзавец, — но, думаю, в представлении нашего злоумышленника корни противостояния уходят глубже, к какому-то мертвому ребенку. И Бирн с Догерти явно не имеют об этом ни малейшего понятия. Они давно здесь?

— Ничего, — ответила она. На взгляд Харри, как-то уж слишком поспешно.

— Не торопитесь, подумайте, — сказал он, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку, что было нелегко, ибо это выражение нечасто появлялось на его лице.

— Догерти около двух лет, а Бирн с девяносто седьмого. По его словам, прошлой весной в деревне был случай так называемой младенческой смерти, а раньше, несколько лет назад, на одной ферме маленькая девочка свалилась в навозную яму. И это все. В обоих случаях ничего подозрительного и никакой связи с Уайтторн-Хаусом. Проверили по компьютеру — чисто.

— Совсем ничего, — повторила женщина, не отрывая глаз от двери за спиной у Харри. — Абсолютно.

— Значит, копать надо глубже, — сказала я. — Как ты и предлагал. Насколько глубже, не знаю. Помнишь, ты рассказывал о Перселлах?

Выйдя на улицу, Харри закурил. Он слышал, как Астрид Монсен накинула дверную цепочку, стоило ему только выйти из квартиры. Сразу же. Она была последней из опрошенных, и теперь он мог констатировать, что никто из соседей в тот вечер, когда умерла Анна, не видел и не слышал в подъезде ни его, ни кого-либо другого.

Сделав всего пару затяжек, он отбросил сигарету.

Пауза.

— Мы ничего не найдем. Я имею в виду архивы.

Вернувшись домой, Харри долго сидел в своем любимом кресле, созерцая красный глазок телефонного автоответчика, прежде чем решился наконец нажать на кнопку воспроизведения записи. Сообщений было два: Ракель желала ему спокойной ночи, а какой-то журналист желал получить комментарии насчет двух ограблений. Потом Харри отмотал пленку назад и прослушал сообщение от Анны: «И будь добр, надень, пожалуйста, те джинсы, которые мне всегда так нравились!»

Большая часть архивных документов Ирландии погибла во время гражданской войны и пожара в 1921 году.

Он провел рукой по лицу. Вынул кассету из автоответчика и швырнул ее в мешок для мусора.

— А зачем нам архивы? Местные должны что-то знать, я тебе гарантирую. В любом случае, когда бы ни умер ребенок, наш парень узнал о случившемся не из старой газеты. Уж слишком он одержим случившимся. Для него это не какая-то древняя история, а нечто свежее, настоящее, требующее отмщения.

— Хочешь сказать, он сумасшедший?

За окном продолжал накрапывать дождь. Харри сидел, тупо переключая пультом телевизионные каналы. Женский гандбол, реклама мыла, телевикторина, победитель которой может стать миллионером. Харри остановился на передаче шведского телевидения, в которой некий философ вел дискуссию со специалистом по социальной антропологии о сущности понятия «месть». Один из них утверждал, что такая страна, как США, которая выступает за защиту определенных духовных ценностей — свободы и демократии, — несет моральную ответственность за свершение возмездия в случае нападения на нее, ибо данное нападение будет одновременно и атакой на защищаемые ею ценности. Лишь обещанное возмездие — и неотвратимость его свершения — может защитить столь уязвимую систему, как демократия.

— Нет. По крайней мере не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Он слишком осторожен — дожидается безопасного момента, отступает, когда его преследуют. Шизофреник или человек с маниакально-депрессивным психозом на такой контроль своего поведения не способен. Полагаю, психического заболевания у него нет. А вот уровень обсессии, как я уже сказала, таков, что мы можем назвать его психически неуравновешенным.

— Он способен на насилие? В отношении людей?

— А что, если те ценности, за защиту которых ратует демократия, сами окажутся принесенными в жертву в процессе свершения возмездия? — возражал ему оппонент. — Что, если с точки зрения международного права возмездие ущемляет права другой нации? Какие ценности защищают, когда в охоте за виновными творят беззаконие по отношению к невинным гражданам? И как с точки зрения морали быть с заповедью, гласящей, что нужно подставить вторую щеку?

Если Сэм сидел, то сейчас выпрямился, подтянулся. Голос тоже зазвучал резче.

— По вашему мнению, проблема, очевидно, заключается в том, — с широкой улыбкой парировал собеседник, — что у человека всего лишь две щеки?

— Трудно сказать, — осторожно ответила я. — Думаю, это не его стиль. Ему ничего не стоило взломать дверь спальни Саймона и проломить старику голову кочергой. Если допустить, что он идет на дело только в подпитии, то можно предположить не вполне здоровые отношения с алкоголем, и тогда он из тех, кого после четырех—пяти кружек становится не узнать — настолько меняется человек, причем не в лучшую сторону. А стоит добавить в уравнение выпивку, как можно ожидать чего угодно. Если у него сложилось впечатление, что противник пошел по пути эскалации конфликта — например, попытался преследовать его, получив кирпич в окно, — то и он мог перейти на более высокий уровень.

Харри выключил телевизор. Некоторое время он размышлял, не позвонить ли Ракели, но потом решил, что уже слишком поздно. Попробовал почитать книгу о Джиме Томпсене,[18] однако обнаружил, что в ней не хватает страниц, с двадцать четвертой по тридцать восьмую. Поднявшись, он принялся расхаживать по комнате. Открыл холодильник и некоторое время бессмысленно созерцал кусок белого сыра и банку с клубничным вареньем. Чего-то ему явно хотелось, вот только чего именно? Он с силой захлопнул дверцу холодильника. Кого он пытается обмануть? Ему хотелось выпить.

— Сама видишь, кого мы получили, — сказал, помолчав, Сэм. — Тот же возраст, местный, умный, контролирует себя, имеется криминальный опыт, но без склонности к насилию…

Имеется в виду профиль, что я дала ему там, у себя в квартире.

В два ночи он проснулся, сидя в кресле, полностью одетый. Встал, прошел в ванную, налил и выпил стакан воды.

— Да, понимаю.

— Дьявол, — сказал он сам себе, посмотревшись в зеркало. Прошел в спальню и включил компьютер. В Интернете нашлось сто четыре статьи о самоубийствах, но ни в одной из них речь не шла о мести; введя ключевое слово, он получил лишь массу ссылок на мотив мести в литературе и греческой мифологии. Харри уже готов был выключить компьютер, однако вдруг вспомнил, что вот уже пару недель не проверял электронную почту. В почтовом ящике было два входящих сообщения. Одно от оператора Сети, который информировал о временном отключении 14 дней назад. Адрес второго отправителя был anna.beth@chello.no. Он дважды кликнул мышью и прочел сообщение: «Привет, Харри. Не забудь про ключи. Анна». Время отправления указывало, что она отослала его за два часа до их последней встречи. Он перечитал сообщение. Так лаконично. Так… просто. Он знал, что люди сплошь и рядом обмениваются подобными сообщениями. «Привет, Харри». В глазах постороннего это, должно быть, выглядело так, будто они старые друзья, хотя на самом деле их знакомство, хоть и состоялось давно, длилось недель шесть. Он даже не подозревал, что у нее есть его электронный адрес.

— Из твоих слов напрашивается вывод, что он может быть тем, кого мы ищем. Убийцей.

Когда он наконец уснул, ему снова приснилось, что он в банке с винтовкой в руках. Окружающие его люди были из мрамора.

И вновь темная тень в лунном свете, у самой травы. Быстрая, бесшумная… Может, лиса. А может, полевая мышь.

— Исключать ничего нельзя, — согласилась я.

— Если тут семейная вражда, то Лекси оказалась случайной жертвой и не имеет к тому, что здесь происходит, никакого отношения, а значит, и тебе там делать нечего. Собирай вещи и отправляйся домой.

В голосе его прозвучала такая надежда, что я даже поежилась.

— Может, и не имеет. Но по-моему, этой стадии мы еще не достигли. Конкретной связи между вандализмом и убийством не обнаружено, а раз так, то ее, вероятно, и нет вовсе. Если я выйду из игры, то вернуться уже не смогу.

Короткая пауза. Потом:

— Что ж, ты права. Значит, я постараюсь эту связь найти. И вот что, Кэсси…

Глава 15

— Да, знаю. Буду осторожна. Я и так осторожна.

— С половины двенадцатого до часу. По времени совпадает с…

— Знаю. Никого подозрительного я здесь пока не встречала.

Гадзо

— Оружие при тебе?

— Что ж, неплохая погодка сегодня, — констатировал Бьярне Мёллер, вплывая следующим утром в кабинет Харри и Халворсена.

— Постоянно, когда выхожу. Фрэнк уже прочитал мне лекцию.

— Фрэнк… — Снова бесстрастная нотка. — Ну да, конечно.

— У тебя там окно, тебе виднее, — буркнул Харри, не отрываясь от кофейной чашки. — Да и новое кресло в придачу, — злорадно добавил он, когда Мёллер с размаху плюхнулся на раздолбанный стул Халворсена, который сразу же отозвался пронзительным криком боли.

Закончив разговор, я еще постояла какое-то время в тени дерева, вслушиваясь в ночные звуки. Шелест травы, писк мелкого зверька, ставшего добычей хищника. Когда все наконец стихло, я осторожно выбралась на дорогу и зашагала к дому.

— Привет, — все же счел нужным поздороваться с коллегой Мёллер. — Что, тяжко с утра, а?

Харри пожал плечами:

У задней калитки я остановилась и несколько раз качнула ее, слушая скрип петель, вглядываясь в очертания дома. В ту ночь он казался другим. Серый камень придавал ему сходство с крепостью, а золотистое мерцание в окнах уже не дышало покоем и уютом, но напоминало костер, разведенный на привале в диком лесу и призванный предупреждать и отпугивать. Лунный свет превратил лужайку в широкий серебристый залив, и казалось, что дом высится посреди воды, открытый со всех сторон, осажденный.

— Мне скоро сорок, так что потихоньку становлюсь брюзгой. Разве это так уж странно?

— Ни в коем случае. Между прочим, на тебя приятно посмотреть, когда ты в костюме.

Глава 10

Харри поправил лацкан пиджака, всем своим видом демонстрируя удивление, как будто и сам только что заметил, что одет в темный костюм.

— Вчера у нас было совещание начальников отделов, — сказал Мёллер. — Тебе какую версию — краткую или полную?

Стоит найти трещину, как начинаешь на нее давить. Так и тянет проверить, разойдется она до конца или нет. Чтобы выяснить, недоговаривают мои новые друзья чего-то или нет, у меня ушло примерно полтора часа. Главную ставку я сделала на Джастина. Любой мало-мальски опытный детектив с первого взгляда скажет вам, кто расколется первым. Еще работая в убойном отделе, я однажды видела, как Костелло, который трудится там с восьмидесятых, вычислил слабое звено в тот момент, когда подозреваемых только-только записывали в журнал. Так сказать, наша версия игры «Угадай мелодию».

Харри помешал в чашке незаточенным концом карандаша:

— Нам не запрещено дальше работать над делом Эллен, верно?

Дэниел и Эбби — на эту парочку рассчитывать не приходилось. Всегда начеку, прекрасно владеют собой, их даже невозможно отвлечь или сбить с толку. Я пару раз уже пыталась не мытьем, так катаньем выудить у Эбби ответ на вопрос, кто, по ее мнению, сделал мне ребенка, но натыкалась разве что на холодный, непонимающий взгляд. С Рафом полегче, и я надеялась в конечном итоге выведать у него что-нибудь стоящее, хотя и с ним нужно быть начеку — слишком вспыльчивый, слишком противоречивый. Не знаешь, чего от него ждать — то ли выложит все как на духу, то ли пошлет куда подальше и хлопнет дверью. Другое дело Джастин: мягкий, мечтательный, ранимый; главное для него — чтобы все были довольны и счастливы. В общем, кандидатура номер один в качестве источника ценной информации.

— Дело уже давно раскрыто, Харри. А шеф криминалистического отдела жалуется, что ты достаешь его проверкой старых улик.

— Вчера у нас появился новый свидетель, который…

Загвоздка в том, что мне ни разу не удавалось побыть с ним наедине. В первую неделю я этот факт, признаюсь честно, прохлопала, но как только стала искать такую возможность, как он тотчас бросился в глаза. Мы с Дэниелом пару раз ездили в колледж, и еще я постоянно общалась с Эбби — за завтраком, после ужина, пока парни мыли посуду, иногда ночью она стучала мне в дверь с пакетом печенья и мы сидели с ней на кровати и разговаривали, пока у нас не начинали слипаться глаза. Но стоило остаться наедине с Рафом или Джастином, как в кадре тотчас появлялся кто-то из этих двоих и мы, порой сами того не осознавая, снова вливались в общую компанию.

— Харри, всегда появляется какой-нибудь новый свидетель. Они уже просто не хотят об этом слушать.

— Но…

— Все, Харри, на этом закончим. Мне очень жаль.

Вполне возможно, что такое происходило само собой — пятеро друзей действительно почти все время зависали вместе. Внутри каждой такой группы есть свои, недоступные стороннему взгляду симпатии и антипатии, такие люди никогда не разбиваются попарно, ибо каждый существует только как часть целого. И я спрашивала себя, посмотрел ли кто-нибудь — очевидно, Дэниел — оценивающим взглядом следователя на каждого из нашей четверки и пришел ли к тому же выводу, что и я.

В дверях Мёллер обернулся:

Подобный шанс представился мне не раньше утра понедельника. Мы были в колледже: Дэниел преподавал, у Эбби была назначена встреча с научным руководителем, поэтому в нашем углу библиотеки оказались только я, Раф и Джастин. Когда Раф встал и куда-то вышел — скорее всего в сортир, — я, досчитав до двадцати, заглянула через перегородку в кабинку Джастина.

— Ты бы прогулялся на солнышке. Похоже, сегодня последний теплый денек.

— Ходят слухи, на улице солнечно, — сказал Харри, заходя к Беате в «Камеру пыток». — Просто хотел поставить тебя в известность.

— Привет, — произнес он, отрывая взгляд от страницы, исписанной бисерным почерком.

— Погаси-ка свет, — отозвалась она. — Я кое-что тебе покажу.

Чуть раньше девушка позвонила Харри, в голосе ее чувствовалось возбуждение, но в чем дело, она тогда так и не сказала. Беате взяла в руки пульт дистанционного управления:

Весь его стол был завален бумагами — книги, отдельные листы, ксерокопии, пестревшие пометками жирным маркером; Джастин мог работать, лишь обложившись всем необходимым.

— Мне не удалось ничего обнаружить на записи в тот день, когда был заказан контейнер. Однако взгляни, что там произошло в день ограбления.

— Все, больше не могу. Ты посмотри, какая погода! — проговорила я. — Пойдем перекусим.

На экране перед Харри появилось изображение, снятое камерой слежения «Севен-элевен». Зеленый контейнер снаружи под окнами, в магазине — румяные булочки, загривок и задница того юнца, с которым он имел сомнительное удовольствие беседовать днем ранее. Парнишка отпускал какой-то девице молоко, презервативы и журнал «Новь».

Он посмотрел на часы.

— Это снято в пятнадцать ноль пять — за пятнадцать минут до ограбления. Вот, смотри.

— Всего двадцать минут первого.

Девица забрала свои покупки и отошла, очередь продвинулась вперед, и в кадре появился мужчина в черном комбинезоне и в кепке с большим козырьком и наушниками, низко надвинутой на лоб. Он показал на что-то на прилавке. Голова его была опущена, так что рассмотреть лицо было невозможно. Под мышкой он держал сложенную черную сумку.

— Жить вообще опасно, — сказала я.

— Черт подери, — прошептал Харри.

Джастин колебался.

— Это Забойщик, — сказала Беате.

— А Раф?

— Ты уверена? Многие ходят в черных комбинезонах, а у нашего налетчика не было никакой кепки.

— Он уже большой мальчик и может сам о себе позаботиться. Например, подождать Эбби и Дэниела.

— Когда он немного отойдет от прилавка, станет видно, что на нем те же ботинки, что на съемке самого ограбления. И обрати внимание: с левой стороны комбинезон слегка оттопыривается. Это AG-3.

Джастин все еще сомневался, не готовый принять столь радикальное решение, и мне подумалось, что у меня не больше минуты, чтобы увести его отсюда до возвращения Рафа.

— Он примотал винтовку к телу. Но что, черт возьми, он делает в «Севен-элевен»?

— Ну, Джастин, решайся. Пока ты раздумываешь, я уже поем.

— Поджидает инкассаторскую машину. Ему нужен был какой-нибудь наблюдательный пункт, где бы он мог находиться, не привлекая к себе внимания. Он уже побывал здесь ранее и установил, что инкассаторы приезжают от пятнадцати пятнадцати до пятнадцати двадцати. Не мог же он дожидаться их, разгуливая у всех на виду в лыжном шлеме, — это все равно что открыто заявить о готовящемся ограблении. А кепка прикрывает большую часть лица — вот он ее и надел. Если как следует приглядеться, то, когда он подходит к кассе, видно, как по прилавку вслед за ним движется маленький светлый прямоугольник. Это отблеск, отраженный стеклом. Попался, господин Забойщик! Да ты у нас, оказывается, еще и солнцезащитные очки носишь. — Она говорила тихо, но быстро, и при этом была в таком возбуждении, в каком Харри не приходилось видеть ее прежде. — Наверняка он знает о том, что в «Севен-элевен» тоже есть камера наблюдения, потому-то и следит за тем, чтобы мы не видели его лица. Смотри, под какими углами он становится! Нет, все же он фантастически ловкий тип, этого у него не отнять.

Я двумя пальцами принялась отбивать по перегородке незатейливый ритм.

Парень за прилавком протянул мужчине в комбинезоне булочку и ловким движением смахнул десятикроновую монетку, которую тот положил на стойку.

— О! — простонал Джастин, откладывая ручку. — Это просто китайская пытка. Твоя взяла.

— Опля! — воскликнул Харри.

Логично было бы направиться на Нью-сквер, но она просматривается из окна библиотеки, поэтому я потащила Джастина через поле для крикета; там Раф найдет нас не сразу. Стоял солнечный прохладный день, небо высокое и синее, а воздух словно вода со льдом. Внизу у павильона шел серьезный крикетный матч, а поближе к нам четверо парней бросали фрисби, всячески демонстрируя, что не замечают трех накрашенных девиц на скамейке. Те, в свою очередь, делали вид, будто на них не смотрят. Весна, брачные игры.

— Вот именно, — подтвердила Беате. — На нем нет перчаток. Вот только он вроде бы ничего в магазинчике не трогал. А вон там, видишь, тот светлый прямоугольник, о котором я тебе говорила?

— Итак, — произнес Джастин, когда мы с ним уселись на траву. — Как продвигается глава?

Харри ничего не видел.

— Неважно, — сказала я, роясь в сумке в поисках бутерброда. — Все, что я написала после возвращения, надо переделывать. Не могу сосредоточиться.

Человек в комбинезоне вышел из магазинчика, как раз когда настала очередь последнего покупателя.

— Ясно, — помолчав, произнес Джастин. — Не все сразу, не так ли? Нужно, чтобы прошло время. — Я пожала плечами, не глядя на него. — Пройдет. Правда, так и будет. Теперь, когда ты дома, все вернется в свою колею.

— Хм. Похоже, нам снова придется искать свидетелей, — заметил Харри, поднимаясь.

— Я бы по этому поводу особых иллюзий не питала, — сказала Беате, не отрываясь от экрана. — Вспомни, ведь к нам обратился всего один-единственный человек, заявивший, что видел Забойщика, пробиравшегося сквозь пятничную толпу. Да, все же нет лучшего укрытия для бандитов, чем большое скопление людей.

— Да. Возможно. — Я нашла свой бутерброд, состроила гримасу и бросила его на траву: если и были на свете вещи, способные выбить Джастина из колеи, так это когда кто-то отказывается от пищи. — Обидно, что я даже толком не знаю, что произошло. Ты не представляешь, как оно действует на нервы. Я все время терзаюсь вопросами… Полицейские намекали, что им якобы все известно, что у них есть улики, но ничего конкретного мне не сказали. Для пользы дела якобы, а ведь ножом ударили меня, а не кого-то из них. Получается, что право знать имеет кто угодно, только не я.

— Все это хорошо, но какие у тебя конкретные предложения?

— А я думал, тебе лучше. Ты сказала, у тебя все хорошо.

— Чтобы ты сел. Иначе пропустишь самое важное.

— Ничего. Не важно.

— Мы думали… Я имею в виду… я не ожидал, что ты будешь волноваться. Что ты продолжаешь об этом думать. На тебя не похоже.

Харри с легким недоумением взглянул на нее и снова повернулся к экрану. На нем юнец за прилавком уставился прямо в камеру, задумчиво ковыряя в носу.

Я посмотрела на него: нет, подозрения здесь ни при чем — он искренне переживает за меня.

— Ну в общем, да, — сказала я. — Но раньше на меня не бросались с ножом.

— Ты права, — согласился Джастин. Он разложил на траве завтрак: бутылка апельсинового сока с одной стороны, банан — с другой, бутерброд — посередине. От волнения он кусал губу.

— Знаешь, о чем я постоянно думаю? — неожиданно произнесла я. — О родителях.

— Самое важное, самое важное, — с легкой досадой пробурчал Харри.

Сказала и почувствовала легкий озноб.

— Взгляни на контейнер под окном.

Джастин резко повернул голову и уставился на меня.

Несмотря на отблеск стекла, обоим отчетливо был виден мужчина в черном комбинезоне. Он стоял спиной к камере на кромке тротуара между мусорным контейнером и припаркованным автомобилем. Одну руку он положил на край контейнера, в другой держал булочку, от которой время от времени откусывал. Похоже, он наблюдал за банком. Сумку он поставил перед собой на асфальт.

— И что именно?

— Это его наблюдательный пункт, — сказала Беате. — Он заказал контейнер и попросил установить его именно здесь. Просто и гениально. Он может следить, когда приезжает инкассация, одновременно оставаясь вне зоны действия камер наблюдения банка. И еще, обрати внимание, как он стоит. Половине из тех, кто идет мимо по тротуару, он попросту не виден из-за контейнера. А для тех, кому он виден, он — мужчина в рабочем комбинезоне и кепке, стоящий возле мусорного контейнера: строительный рабочий, грузчик, ремонтник. Короче говоря, тот, на кого никто не обращает внимания. Так что вовсе не удивительно, что у нас нет свидетелей.

— Возможно, мне стоит с ними связаться. Рассказать, что произошло.

— Он должен был оставить прекрасные пальчики на контейнере, — заметил Харри. — Жаль только, что всю последнюю неделю лил дождь.

— Никаких воспоминаний! — тут же выпалил Джастин, словно заговор от несчастья. — Мы ведь договорились.

— А вот после булочки…

Я пожала плечами:

— Он смыл все отпечатки, — закончил свою мысль Харри.

— Пусть так. Тебе-то легко.

— …ему захотелось пить. Вот, смотри.

— Как ни странно, нет.

Человек в комбинезоне нагнулся, открыл молнию лежащей на асфальте сумки и выудил оттуда белый пластиковый пакет, из которого извлек бутылку.

В ответ я промолчала.

— Кока-кола, — прошептала Беате. — Перед твоим приходом я как раз увеличивала кадр. Стеклянная бутылка, заткнутая винной пробкой.

— Лекси! Ты серьезно?

Придерживая бутылку за горлышко, мужчина вытащил пробку, запрокинул голову, высоко поднял бутыль и начал пить. Они видели, как по горлышку стекают последние капли, однако козырек кепки надежно скрывал и открытый рот, и лицо мужчины. Он снова убрал бутылку в пакет, завязал его и хотел было снова положить в сумку, однако остановился.

Я вновь пожала плечами:

— Смотри, он задумался, — шепнула Беате и тихонько присвистнула: — Сколько места займут деньги?

— Пока не знаю.

Главный герой фильма продолжал созерцать сумку. Затем перевел взгляд на контейнер и наконец, по-видимому решившись, резким взмахом отправил по высокой дуге пакет с бутылкой прямо в открытую пасть мусорного бака.

— А мне казалось, ты их ненавидишь. Ты сама говорила, что больше никогда не будешь с ними разговаривать.

— Три очка! — взревел Харри.

— Еще не факт. — Я закрутила ремень сумки вокруг пальца, затем вытянула длинной спиралью. — Я пока думаю… Я ведь могла умереть. Я почти умерла. А родители даже не узнали бы.

— Победа! — вторя ему, восторженно взвизгнула Беате.

— Если нечто подобное случится со мной, — сказал Джастин, — я не хочу, чтобы там были родители. Не хочу, чтобы они знали.

— Черт! — заорал Харри.

— О нет! — застонала Беате, от отчаяния уткнувшись лицом в руль.

— Почему?

— Он должен быть где-то здесь, — сказал Харри. — Подожди!

Едва не сбив дверцей испуганно шарахнувшегося в сторону велосипедиста, он бегом пересек улицу, ворвался в «Севен-элевен» и шагнул к прилавку.

Опустив голову, он откручивал крышку с бутылки сока.

— Когда забрали контейнер? — обратился он к продавцу, поглощенному процессом приготовления хот-догов для двух девиц с мясистыми ляжками.

— Джастин?

— Не важно. Я не хотел тебя перебивать.

— Нет. Джастин, расскажи мне. Почему?

— Когда я вернулся в Белфаст на Рождество, в наш первый год в аспирантуре… — ответил он, помолчав. — Вскоре после твоего приезда, помнишь?

— Какого хрена, жди своей очереди, — буркнул парень, не поднимая головы.

— Да, — проговорила я.

Одна из девиц возмущенно заверещала, когда Харри перегнулся через прилавок и, преграждая путь юнцу в зеленой рубашке к бутыли с кетчупом, прихватил его за грудки.

На меня он не смотрел — сощурившись, устремил взгляд на игроков в крикет, белых и строгих как призраки на фоне зелени. Удары клюшек доносились до нас издалека и как будто с опозданием.

— Я сказал отцу и мачехе, что я гей. В сочельник. — Сдавленный смешок. — Боже, я по наивности рассчитывал на дух праздника — мир и добрая воля всем людям… Вы четверо приняли это совершенно спокойно. Знаешь, что ответил Дэниел, когда я ему рассказал? Он на мгновение задумался, а потом заявил, что понятия «нормальный» и «гей» — современные, а во времена Ренессанса представления о сексуальности были гораздо более размытыми. А Эбби закатила глаза и спросила меня, хотелось бы мне, чтобы она удивилась. Реакция Рафа — не знаю почему — волновала меня больше всего, но он лишь усмехнулся и сказал: «Одним соперником меньше». Мило с его стороны, согласись; можно подумать, я когда-нибудь был ему соперником… Понимаешь, все это меня очень успокоило. Я посчитал, что, может быть, признаться во всем семье не столь уж великое дело в конце концов.

— Привет, это снова я, — сказал Харри. — А теперь слушай меня очень внимательно, или я засуну эту сосиску тебе…

— Я не знала, — произнесла я. — Ты никогда не рассказывал.

Ужас, отразившийся на лице юнца, заставил Харри опомниться. Он отпустил парня и указал на окно, через которое теперь было прекрасно видно отделение банка «Нордеа» на противоположной стороне улицы, которое ранее заслонял зеленый контейнер для мусора.

— Нет, не рассказывал, — подтвердил Джастин.

— Когда забрали контейнер? Ну, быстро!

Он аккуратно, стараясь не испачкать пальцы, снял с бутерброда упаковочную пленку.

Парень сглотнул, не смея оторвать от Харри испуганных глаз:

— Знаешь, моя мачеха ужасная женщина. Просто жуткая. Ее отец плотник, она же всем говорит, что он ремесленник; неясно, правда, что она имеет в виду; так вот: мачеха ни разу не пригласила его на семейный праздник. Вся она чистый и беспримесный средний класс: произношение, одежда, прическа, цветочки на чайном сервизе, словно она самое себя заказала по каталогу, — но за всем этим чувствуется невероятное ежесекундное усилие. И то, что она вышла замуж за своего босса, для нее нечто вроде чаши Святого Грааля. Я не утверждаю, что, не будь ее, мой отец принял бы меня — было похоже, его вот-вот стошнит, — но она повела себя просто ужасно. У нее случилась истерика. Она сказала отцу, чтобы я убирался из дома немедленно. Навсегда.

— Только что. Прямо щас.

— Боже мой, Джастин…

— Что значит «щас»?

— Ну-у… минуты две назад. — Глаза у него подернулись пленкой, как у курицы.

— Она насмотрелась сериалов, — продолжал Джастин. — Оступившихся сыновей непременно выгоняют. Она завопила, заорала во весь голос: «Подумай о мальчиках!» — имея в виду моих единокровных братьев. Не знаю, может, она решила, что я собрался их совратить, или приставать к ним, или что еще, но я сказал (наверное, зря, но в тот момент мне хотелось ей отомстить), что ей не о чем беспокоиться: ни один уважающий себя гей не станет мараться о таких отвратительных недоделков, как ее драгоценные сынки. И тут началось. Она стала швырять вещи, я тоже не смолчал. Недоделки, побросав игровые приставки, зашли посмотреть, что происходит. Она попробовала увести их из комнаты — по-видимому, чтобы я не накинулся на них прямо там, — те заорали. Наконец отец сказал мне, что было бы лучше, если бы я ушел — как он выразился, «в настоящий момент», — но было ясно, что он имел в виду. Он проводил меня на вокзал и дал сто фунтов. На Рождество.

— Куда?

Джастин расправил пленку и разложил ее на траве, аккуратно положив бутерброд посередине.

— Да я-то здесь при чем? Откуда мне снять про эти их контейнеры?

— И что ты делал? — спросила я спокойно.

— Знать.

— На Рождество? В основном сидел дома. Купил неимоверное количество виски. Жалел себя. — Джастин криво улыбнулся. — Знаю, надо было сказать вам. Но… думаю, это гордость. Так меня еще никто не оскорблял за всю мою жизнь. Знаю, вслух никто из вас не стал бы задавать вопросов, но вы все равно догадались бы. Кто-нибудь непременно догадался бы.

Он сидел, подтянув колени, аккуратно поставив ноги вместе; из-под брюк виднелись серые носки — заношенные и истончившиеся от множества стирок. Щиколотки у Джастина были тонкие и острые как у мальчишки. Я потянулась и положила руку ему на лодыжку. Она была теплая и твердая, и я почти обхватывала ее пальцами.

— Чё?

— Нет, все в порядке, — проговорил Джастин, и, посмотрев на него, я увидела, что он улыбается мне, на сей раз по-настоящему. — Да-да, все нормально. Сначала все это меня действительно жутко угнетало; чувство было такое, словно я осиротел, лишился дома — ты не представляешь, какие мысли крутились у меня голове… Но больше я не нервничаю, с тех пор как у нас появился дом. Даже не знаю, зачем я затеял этот разговор.

— Это я затеяла. Извини.

— Не стоит. — Он легонько побарабанил по моей руке кончиками пальцев. — Если ты действительно хочешь связаться с родителями, то… это твое личное дело, меня оно не касается. Просто не надо забывать: у нас у всех есть причины не оглядываться в прошлое. Не только у меня. У Рафа… ты слышала, что говорит его отец?

Харри уже был за дверью.

Я кивнула:

— Гад еще тот.

Харри прижал к уху красный мобильник Беате:

— Сколько я его знаю, Раф постоянно слышит от отца по телефону одно и то же: ты пустой, никчемный, мне стыдно рассказывать о тебе друзьям. Я абсолютно уверен, что и в детстве было то же самое. Отец невзлюбил его практически с самого рождения — знаешь, такое бывает. Ему хотелось сына-здоровяка, который бы играл в регби, зажимал секретаршу и таскался по модным ночным клубам, а вместо этого у него родился Раф. И теперь он вымещает на нем свою злость. Ты не знала Рафа, когда мы только поступили в колледж: тощее колючее существо, уязвимое до такой степени, что, стоило его слегка задеть, как он, казалось, откусит тебе голову. Даже не уверен, нравился ли он мне в самом начале. Я общался с ним лишь потому, что с нами были Эбби и Дэниел, а они, очевидно, думали, что с ним все в порядке.

— Служба уборки Осло? Харри Холе, полиция. Где вы разгружаете мусорные контейнеры? Да, заказанные частными лицами. «Методика»? А где это? Верксайер Фурулундс-вей в Алнабрю? Спасибо. Что? Или в Грёнму? А как мне узнать, какой…

— Он по-прежнему тощий, — сказала я. — И такой же колючий. Глупо, но он и сейчас точно такой же.

Джастин помотал головой.

— Смотри, — прервала его Беате. — Пробка.

— Он стал в сто раз лучше, чем раньше. А все потому, что ему не нужно больше думать об ужасных родителях, по крайней мере постоянно. А Дэниел… ты когда-нибудь слышала, чтобы он заговорил о детстве?

Машины образовали непреодолимый заслон начиная от Т-образного перекрестка у ресторана «Лорри» на Хегдехаугсвейен.

Я отрицательно покачала головой.

— Надо было ехать по Ураниенборгвейен, — сказал Харри, — или по Киркевейен.

— Я тоже. Знаю лишь, что родители у него умерли, но не знаю, когда, и как, и что было с ним дальше, где и с кем он жил потом, ничего. Как-то вечером мы с Эбби вдрызг напились и принялись придуриваться, сочиняя ему детство: что он из детей-маугли и его вырастили хомяки, или что он воспитывался в борделе в Стамбуле, а его родители агенты ЦРУ, разоблаченные КГБ, а его самого не схватили лишь потому, что он спрятался в стиральной машине… Тогда все это казалось смешным, но факт то, что детство его было не слишком радостным, — иначе зачем такая скрытность? Из тебя тоже много не вытянешь… — Джастин бросил на меня быстрый взгляд. — Но мне хотя бы известно, что ты болела ветрянкой и умеешь ездить на лошади. О Дэниеле я ровным счетом ничего не знаю. Ничего.

— Какая жалость, что не ты за рулем, — парировала Беате, вывернула руль вправо, взобралась на тротуар и, истошно сигналя, ударила по газам. Народ едва успевал шарахаться.

Я про себя помолилась, чтобы мне не довелось демонстрировать навыки верховой езды.

— А Эбби, — продолжал Джастин, — Эбби когда-нибудь рассказывала тебе про свою мать?

— Алло? — продолжал телефонные консультации Харри. — Вы только что забрали зеленый контейнер, который стоял у перекрестка Бугстадвейен с Индустри-гате. Куда его повезли? Да, я жду.

— Так в общих чертах.

— Попытаем счастья в Алнабрю, — сказала Беате, лихо закладывая вираж прямо перед носом у трамвая. Колеса несколько мгновений скользили по рельсам, прежде чем снова обрели надежное сцепление с асфальтом. У Харри появилось смутное ощущение дежавю.

— На деле все еще хуже, чем она говорит. Я ее видел. Ты уже приехала, это было на третьем курсе. Однажды вечером мы сидели на квартире у Эбби, и тут явилась ее мамаша. Она была… Боже. Она была одета — не знаю, проститутка она или… ну да ладно. Она была просто не в себе, заорала на Эбби. Та стала что-то совать ей в руку — уверен, что деньги, а как тебе известно, Эбби вечно на мели — и просто выволокла ее за дверь. Эбби побелела как призрак; мне подумалось, что она вот-вот грохнется в обморок. — Джастин с тревогой посмотрел на меня, поправляя очки. — Не говори ей, что я тебе рассказал.

— Не буду.

Они уже выехали на Пилестреде, когда сотрудник Службы уборки снова взял трубку и сообщил, что им так и не удалось связаться с водителем по мобильной связи, однако, скорее всего, он направляется в Алнабрю.

— С тех пор она и словом не обмолвилась про тот случай. Не думаю, чтобы ей было приятно говорить на эту тему. Что еще раз подтверждает мою точку зрения. Думается, у тебя тоже имеются причины не вспоминать о прошлом. Не знаю — может, случившееся все изменило, но… помни, что пока что ты очень, очень уязвима. И прежде чем что-то предпринять, хорошенько подумай, чтобы потом не жалеть. Если ты все-таки решишь связаться с предками, лучше никому не говори. Они… обидятся.

Я озадаченно на него посмотрела.

— Ладно, — сказал Харри. — Можете вы, по крайней мере, перезвонить в «Методику» и попросить, чтобы они повременили с опорожнением контейнера до тех пор, пока мы… Что? Их офис не работает с половины двенадцатого до двенадцати? Осторожно! Нет, я не вам, я водителю. Нет, моему водителю!

— Думаешь?

— Спрашиваешь! Мы… — Он продолжал возиться с пленкой; от усердия щеки его слегка раскраснелись. — Мы ведь любим тебя. Мы так сроднились, что стали тебе как семья. Стали друг для друга семьей — я имею в виду не юридически, конечно, ну ты понимаешь…

Я наклонилась и чмокнула его в щеку.

— Можешь не объяснять. Я отлично понимаю, что ты имеешь в виду.

Телефон Джастина запищал.

Из туннеля Ибсена Харри связался с участком Грёнланн и попросил отправить патрульный автомобиль на фирму «Методика», однако ближайшая свободная машина находилась в целой четверти часа езды оттуда.

— Это Раф, — сказал он, выуживая из кармана сотовый. — Да, хочет знать, где мы.

Близоруко глядя на экран телефона, он начал писать ответное сообщение, а свободной рукой слегка сжал мне плечо.

— Черт! — Харри, не глядя, швырнул мобильный телефон через плечо на заднее сиденье и со всей силы стукнул по торпеде.

— Просто подумай об этом на досуге, — проговорил он. — И доедай свои бутерброды.



Однако, когда на круговом движении между Бюпортен и Плазой Беате проскочила по разделительной в едва заметный просвет между красным автобусом и «шеви ваном», а затем, спустившись с развязки сто десятой магистрали, под визг покрышек вписалась в крутой поворот на набережной возле Осло С, Харри понял, что еще не все потеряно.

— Вижу, вы играли в «Кто твой папа», — сказал в тот вечер Фрэнк. Он что-то ел — наверное гамбургер (я слышала шелест бумаги). — Джастин не в счет, по многим причинам. Делаем ставки: Умник Дэнни или Красавчик Раф?

— Что за дьявол учил тебя управлять автомобилем? — спросил он, упираясь ладонями в торпеду; машина между тем, не сбавляя скорости, лавировала в плотном потоке на трехполосной магистрали, вливающейся в Экебергский туннель.

— Или ни тот ни другой, — ответила я. Я позвонила Фрэнку, едва вышла из задней калитки, чтобы поскорее узнать, есть ли у него что-нибудь новое на Лекси. — Напоминаю: наш убийца был с ней знаком — правда, пока не ясно, насколько хорошо. Вообще-то я хотела выведать другое: зачем им понадобился этот принцип — «никаких воспоминаний», чего еще они недоговаривают?

— Сама научилась, — отозвалась Беате, не отрываясь от дороги.

Посредине Волеренгского туннеля они нагнали огромный уродливый грузовик, окутанный клубами выхлопов дизельного топлива. Он неторопливо тащился по правому ряду, а на его платформе, прихваченный с каждой стороны двумя желтыми зажимами, красовался зеленый контейнер с надписью «Служба уборки Осло».

— И в результате ты теперь имеешь сборник слезливых историй. Согласен, все это не от хорошей жизни, но нам и без того прекрасно известно, что они — кучка извращенцев. Так что ничего нового.

— Йес-с! — вскричал Харри.

— Гм, — проговорила я. А по-моему, дневной разговор был не так уж и бесполезен, даже если пока и не удалось обнаружить связь с сегодняшним днем. — Я продолжу поиски.

Беате обогнала грузовик, перестроилась в ряд прямо перед ним, снизила скорость и включила правый поворотник. Харри в это время опустил стекло, высунул руку с зажатым в ней удостоверением, а другой принялся отчаянно махать в сторону обочины, приказывая водителю грузовика остановиться.

Водитель мусоровоза не возражал против того, чтобы Харри исследовал содержимое контейнера. Он лишь предложил сделать это, когда они доберутся до «Методики» и разгрузятся.

— Обычный день, — проговорил Фрэнк с набитым ртом. — Пытался разузнать о нашей барышне, и все по нулям. Надеюсь, ты заметила: мы имеем провал в полтора года. В конце двухтысячного она послала к черту Мэй-Рут, но как Лекси объявилась только в начале две тысячи второго. Я пытаюсь выяснить, где и кем она была эти полтора года.

— Я сосредоточилась бы на европейских странах, — сказала я. — После одиннадцатого сентября службы безопасности в аэропортах ужесточили бдительность; она не смогла бы вылететь с поддельным паспортом из США в Ирландию. Так что к тому времени она уже явно обреталась по эту сторону Атлантики.

— Мы не можем рисковать: а вдруг бутылка разобьется!? — гаркнул Харри уже с платформы грузовика, пытаясь перекричать шум транспорта.

— Да, но под каким именем искать? Нет никаких сведений о том, что Мэй-Рут Тибодо запрашивала загранпаспорт. Думаю, либо она воспользовалась своим старым удостоверением личности, либо купила новое, вылетела с ним из Международного аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке, а как только прилетела туда, куда надо, вновь взяла себе новое имя.

— Ну как знаешь, я-то больше о твоем костюме заботился, — пояснил водитель, однако Харри уже с головой нырнул в контейнер. В следующий момент Беате и шофер услышали треск и грохот, отчаянную ругань Харри и громкую возню. Наконец раздалось радостное «Йес-с!», и Харри появился из контейнера, обеими руками держа высоко над головой свой трофей — белый пластиковый пакет.

JFK. Фрэнк продолжал говорить, но я буквально замерла посреди дороги: в голове вспышкой молнии промелькнула таинственная страница из еженедельника Лекси. CDG 59 — аэропорт имени Шарль де Голль. Сколько раз я сама прилетала в этот парижский аэропорт, чтобы провести летние каникулы у своих французских родственников, а пятьдесят девять — похоже на цену билета в один конец. AMS не Абигайл Мэри Стоун, а Амстердам. LHR — Лондон, Хитроу. Я не могла вспомнить другие, но была готова спорить на что угодно: за сокращениями стояли названия аэропортов. Лекси сравнивала цены перелетов.

— Сразу же отнеси бутылку к Веберу и скажи, что это срочно, — велел Харри, когда они с Беате вновь оказались в машине. — Передай от меня привет.

Если ей требовался лишь аборт, достаточно было слетать в Англию; какой смысл лететь в Амстердам и Париж? К тому же то были цены на билет в один конец. Она снова готовилась бежать — бежать, чтобы вновь с головой нырнуть в огромный, бескрайний мир.

— А что, это поможет?

Почему?

Харри почесал в затылке:

За последние несколько недель в ее жизни произошли три важных события: она узнала, что беременна; материализовался Н.; и в голове ее сложился план бегства. Я не верю в совпадения. Сейчас уже не скажешь, в какой последовательности произошли эти три события, но любое из них привело к двум другим. Разгадка где-то рядом: кажется, протяни руку — и вот она, но тотчас ускользает словно картинка, мелькающая настолько быстро, что не успеваешь ухватить ее взглядом.

— Нет. Просто скажи, что срочно.

Девушка хихикнула. Коротко и, пожалуй, не вполне искренне, но все же, констатировал Харри, это был смех.

До того вечера мне было некогда ломать голову над заморочками Фрэнка. Ну какой идиот захочет угробить жизнь, годами носясь по миру ради какой-то непонятной девушки, которая его продинамила? У Фрэнка есть дурацкая привычка: раскрутить гипотезу позаковыристее, а не самую вероятную. В моей личной классификации это нечто среднее между ничтожным шансом и чисто голливудской мелодрамой. Но как минимум трижды в жизнь нашей героини вторгалось нечто такое, что подчинило ее себе полностью, без остатка. Как я могла остаться равнодушной?

— Ты всегда действуешь с таким усердием? — поинтересовалась она.

— Я? А сама-то? Чтобы добыть какую-то несчастную улику, гнала так, что едва нас не угробила! Что, скажешь, не правда?

— Привет! Земля вызывает Кэсси!

Беате улыбнулась, но промолчала. Внимательно осмотревшись по сторонам, она осторожно выехала на главную дорогу.

— Да-да, — отозвалась я. — Фрэнк, можешь для меня кое-что сделать? Узнай, не случалось ли в жизни Мэй-Рут чего-то нового за месяц или лучше даже за два до ее исчезновения.

Харри бросил взгляд на часы:

Побег с Н.? Сбежать с Н., чтобы начать с ним и общим ребенком новую жизнь на новом месте?

— Зараза!

— Ты недооцениваешь меня, детка. Уже искал. Никаких необычных визитеров или телефонных звонков, ничего особенного, никаких странностей, ничего.

— Опаздываешь на встречу?

— Ты не могла бы подбросить меня к церкви в Майорстюа?

— Я не имею в виду что-то из ряда вон выходящее. Просто что вообще произошло: может, она сменила работу, нашла нового приятеля, переехала в новый дом, заболела, пошла на курсы. Ничего пугающего, самые обычные события в жизни.

Фрэнк некоторое время поразмышлял, жуя свой гамбургер или еще что-то там.

— Конечно. Так вот почему на тебе темный костюм?