Паша потихоньку курил на солнышке в пяти шагах около входа. Он не прикончил и одной сигареты, как из подъезда взялась выходить сухонькая старушка лет восьмидесяти. Синичкин помог ей в сражении с тяжелой дверью. Придержал железное чудище, выпустил бабку на волю, любезно с ней поздоровался. Та молвила: «Спасибо, голубчик», – и зашкрябала по улице, даже не полюбопытствовав, кто Паша таков и что ему, собственно, надо в ее подъезде.
Синичкин взлетел на второй этаж и кулаком забарабанил в дверь квартиры номер пять, где проживал сын фээсбэшного генерала Николай Калачев-младший.
* * *
К шести часам вечера дело было сделано.
Шестеро порнокурьеров получили от Садовниковой шесть «сидюшников». На каждом из дисков имелась фотография полуголой Татьяны. Для пары секс-сайтов она выбрала ту, где стоит на коленях в мужской рубашке и молит о чем-то невидимого в кадре господина. На другие два отправились те снимки, где Таня, абсолютно обнаженная, в туфлях на высоком каблуке агрессивно отмахивается от фотографа. И, наконец, остальные были осчастливлены изображением Тани\"домохозяйки\", в фартучке и с гладильной доской.
Фотографии ей, по правде сказать, нравились. Никакого сравнения с беспомощной халтурой, выставленной на проституточьих сайтах. Такую красотку, как она, – хоть в Голливуд посылай. Снимки – блеск!
Изысканный стиль, великолепный «мэйк-ап», яркое мастерство настоящего фотохудожника. Да и, честно сказать, сама модель – это что-то! Стройная, длинноногая, ни капли лишнего веса, с большой и красивой грудью.
Лица ее нигде на фотках не было видно. Ни один из посетителей не узнал бы Татьяну Садовникову в обнаженной секс-рабыне. Да и кому в голову придет, что преуспевающий креативный директор крупного рекламного агентства предлагает свои услуги как девочка по вызову!
Имелся ничтожный шанс, что Таню могут узнать по фигуре. Но кто, спрашивается, столь хорошо помнит ее фигуру? Разве что несостоявшиеся мужья: Том да Ваня Коломийцев. Но Ваня – мальчик вроде бы серьезный и по страничкам с проститутками вряд ли разгуливает. А Том сидит в Монтане. На что ему в этой дыре нужны московские жрицы любви?
После того как Таня провела маркетинговый анализ столичной секс-индустрии, она написала текст своего рекламного объявления. На ее удивление, пришлось немало потрудиться. Оказалось: одно дело – рекламировать на заказ пиво, совершенно тебе чуждое, или какие-нибудь там прокладки. И совсем другое – продавать самое себя, в подлинном смысле этого слова. В итоге после часа упорной работы у нее получился следующий текст, который она перевела на английский:
«Великолепно образованная, очень умная девушка готова ради тебя на все. Я выслушаю тебя, я тебя полюблю, я тебя всегда пойму и приму. Я могу быть покорной и яростной, страстной и нежной, мягкой и строгой. Обещаю: ты уйдешь от меня спокойным и счастливым».
Таня перечитала объявление. Вроде бы получилось неплохо. Кажется, она выполнила главную задачу. Не забыла позиционировать аудиторию. Ее цель – не мужики вообще. Для нее главное – заинтересовать собой его. Маньяка. И не только заинтересовать – но и не спугнуть.
…Татьяна условилась о встрече со всеми курьерами в ресторанчике «Киш-Миш» на Новом Арбате. Пока сидела, ждала, договаривалась и расплачивалась, пришлось выпить пару чашек эспрессо, чайничек зеленого чая, съесть лагман, чебурек и люля-кебаб с лепешкой. А потом заказать еще кофе.
Курьеры все как на подбор оказались мальчишками. Были среди них и хорошенькие. А последний – так вообще ангел, настоящий красавчик. На экране своего лэп-топчика Таня каждому демонстрировала диск с объявлением. Когда те видели обнаженное изображение Тани, а потом переводили взгляд на нее, живую и одетую, – присвистывали и немедленно предлагали купить ее услуги. Причем делал это каждый без исключения. Все шестеро!
Таня в ответ на такие заявки усмехалась улыбкой многоопытной шлюхи и отвечала стандартно:
– У тебя денег не хватит, мальчик.
– Заплачу! За все заплачу! Немедленно! – петушились парни.
– На ра-асценки-то па-асмотри, – вульгарным проституточьим тоном тянула Татьяна.
Тут мальчишки бросали взгляд в конец ее объявы:
Один час – 500 у, е.
Два – 1000 у, е.
Ночь – по договоренности.
Снова присвистывали и скисали.
Последний, самый хорошенький мальчик поинтересовался: «А что значит „ночь по договоренности“?»
Таня многоопытно усмехнулась:
– Ты душу дьяволу продашь за ночь со мной?
– Продам! – немедленно, не моргнув глазом, горячечно ответил юный красавчик.
– Верю, – усмехнулась Таня и далее процитировала «Египетские ночи» Пушкина. – А купишь «ценою жизни ночь мою»?
– Это что значит?
– А то и значит, балда. Переспишь со мной – а утром тебя за это убьют.
– Убь-ю-ут? – озадаченно почесал в затылке младой мудрец.
Потом посмотрел на Таню… На ее полунагое изображение на экране ноутбука… Снова на Таню… Махнул рукой:
– А, была не была! Согласен.
– Ты что, дурачок? – искренне изумилась она. – Тебе что, жизнь не дорога?
– Не дорога, – сияя влюбленными голубыми глазами, промолвил мальчик. – Ради тебя на все готов.
– Ну что ты, малыш… – польщенно и даже растроганно сказала Татьяна. – Зачем я тебе? Да еще за такую-то плату? Смотри, вон сколько девиц кругом.
Тебе любая забесплатно даст.
– Я не хочу любую, – убежденно заявил юнец. – Хочу тебя.
– Не дури.
– Ну, давай просто в кино с тобой сходим, – жалобно попросил молоденький красавчик. – Просто сходим, понимаешь? Я до тебя не дотронусь ни разу.
В глазах мальца сияло такое искреннее восхищение, что Таня дрогнула. Сказала:
– Ладно. Когда-нибудь сходим. На той неделе. Ты мне свой телефон оставь.
– Обдуришь ведь… Не позвонишь…
– Истинный крест, позвоню.
– Я буду ждать, – не сводя с нее глаз, словно с богини или с царицы, промолвил мальчик.
А потом, когда шел к выходу из ресторана, еще три раза на нее оглянулся.
…Из ресторана Таня вышла помолодевшая, освеженная – будто в горячем молоке искупалась.
Все-таки чертовски приятно, когда тебя готовы купить.
Тем более – когда готовы платить такую цену.
Глава 7
Девятое июля, среда.
День и вечер
Павел взбежал на второй этаж в подъезде дома номер двадцать три по Спиридоньевскому переулку и забарабанил в дверь, где проживал генералов сын Николай Калачев.
– Пожар! Пожар! – заорал он. – Спасайся кто может! Задохнешься!
Синичкин рассчитывал: столь нелюдимый товарищ, каковым казался, по отзывам участкового, Калачев, скорее всего, является человеком с тревожно-мнительной психикой. А такой тип должен среагировать на резкие вопли за дверью. Да еще о пожаре.
– Пожар!! – орал Павел, колотил в дверь ладонями и молился про себя, чтобы в соседней квартире никого не оказалось дома.
«Ну! Ну! – мысленно приказывал он Калачеву. – Открывай же!»
И дверь квартиры наконец распахнулась. Внутри, в полумраке жилища, возник молодой Калачев, одетый в халат.
Бац! Не успел тот понять, что происходит, как чугунный кулак Синичкина ударил его в нос, и он кубарем полетел на пол. Павел поспешно вошел внутрь и закрыл за собой входную дверь.
Он даже не хотел задумываться, сколько годков ему могут впаять за столь вопиющее самоуправство и беспредел. Знал одно: много. На его век с лихвой хватит.
Но ради любимого учителя Валерия Петровича и его падчерицы он был готов рискнуть даже свободой.
Ему было не страшно – но как-то стремно и противно. И поэтому Синичкин хотел покончить с делом как можно скорее.
Но это все – следствие, суд, приговор, колония – произойдет позже и не с Натальей. А тогда, в восемьдесят четвертом, когда мать вернулась домой с телом отца, в длинный список прегрешений младшей дочери добавилось еще одно: погубительница. Это из-за нее, оказывается, – что было, по совести говоря, лишь отчасти правдой – отец отправился на заработки в то лето (хотя изначально не хотел) и погиб.
В полутемной квартире плавал отвратительный запах ханки. У ног Синичкина ворочался Калачев – он был оглушен, похоже, не столько ударом, сколько наркотическими парами.
Когда к реальным огрехам молодого человека – которых всегда, по совести говоря, хватает (если речь не идет о столь блистающей утренней звезде, как Луизка) – добавляются еще и вымышленные, жить девочке-подростку становится совсем тяжело. А тут вдобавок единственная защитница-заступница, бабушка Ида Густавовна, умерла.
Луизка продолжала блистать в квартире у молодого супруга – и осталась Наташа вдвоем с матерью в доме, который без бабушки и без отца (да и без старшей сестры) сразу стал казаться слишком большим и чрезмерно угрюмым.
«Не сказал мне Подрезков, что Калачев наркоман, – мелькнуло у Паши. – А ведь неслучайно он так много знает про этого парня. Наверняка в связи с наркотой его разрабатывал. Побоялся, гнида участковая».
Впрочем, мать все чаще гостевала у зятя со старшей дочерью – чему они не сказать чтобы слишком были рады. На Наташу, получалось, махнули рукой как на пропащую. Хотя совсем не была она пропащей – ну, покуривала, ну, выпивала, ну, влюблялась и целовалась допьяна, однако училась хорошо, к точным наукам имела склонности, сама себя обслуживала, стирала-убирала-готовила – ей ведь, в отличие от старшей сестрицы, никто обихаживать себя не помогал, да и деньжат не подкидывал.
Синичкин вытащил из поясной кобуры свой газовый пистолет. Выглядел он вполне как настоящий.
Но не только в этом дело! Когда ребенка не любят – или недостаточно любят – родители, такое можно объяснить и даже понять. Что делать! Ну, не сложилось. Да, любовь зла. Однако вот самому детенышу с этим трудно справиться и примириться. Ведь если к тебе ничего не питает парень, всегда есть надежда (да даже и уверенность!), что найдется другой – да еще лучший! – что обратит внимание, восхитится, станет боготворить.
Синичкин наклонился и одной рукой сдавил горло молодого Калачева.
А родители – они одни. И другую матерь взамен той, что пренебрегает, ты не отыщешь. И эта рана – от нелюбви предков – оказывается навсегда. Как не видимый никому, но навеки ощутимый стигмат.
– Тихо! – зловещим шепотом проговорил он, вперясь в самые зрачки генералова сына. Они были расширены чуть не во всю радужку. В глазах плавал ужас. – Будешь орать – убью!
Быть хорошей не получалось – все равно Луизка оказывалась лучше. Быть плохой – тоже не действовало. Мать и на это старалась не обращать внимания, лишь брезгливо замыкалась.
– Доллары… Картины… Золото… – пробормотал окостеневшими от страха губами Калачев. – Я все отдам… Покажу, где тайник… Только не убивайте.
Зато у Наташи имелась – в нелюбви – своя привилегия. Можно было строить собственную жизнь самой по себе, не ориентируясь на всевозможные ожидания и надежды, которые на тебя возлагались.
– На хрена мне твое золото, – усмехнулся Паша. – Ты мне о другом сейчас споешь. – И он ткнул дулом пистолета прямо в ноздри сыночка.
К тому же конец восьмидесятых, когда Наташа взрослела, кончала школу и поступала в вуз, в Советском Союзе оказался временем интересным и многообещающим – хотя и голодным. По телевизору стали показывать КВН, «До и после полуночи», «Взгляд». В «Огоньке» печатали разоблачения из истории. В толстых журналах издавали Платонова и Замятина. В то же время масла и даже яиц в магазинах города К. совсем не стало – а мяса или, к примеру, сосисок в них уж лет десять не видели.
– Только не убивайте! – провизжал Калачев.
Раньше, когда был жив и в силе отец, продукты покупали на рынке. Теперь с благосостоянием стало плоховато. Мать в одиночку на шабашки не выезжала. Трудилась в стройтресте штукатурщицей. Деньги, что скопил при жизни отец Моргенштерн, лежали на сберкнижке, и почему-то считалось невозможным их тратить – а может, мать втихаря подкидывала капусты (как тогда говорили) возлюбленной Луизке, но не Наталье.
– Тихо! Не буду убивать. Если ты правду скажешь.
С другой стороны, не хлебом единым! Наталье только восемнадцать лет исполнилось! Недавно поступила в институт – тот самый, между прочим, что окончила великолепная старшая сестра.
– Скажу. Скажу. Все скажу.
Да и страна стала меняться в смысле возможностей. Разрешили кооперативы. В двух минутах от вуза появилось видеокафе, где за рупь пятьдесят можно было получить чашку кофе, пирожное и просмотреть кино на видеомагнитофоне – «Ночь живых мертвецов» или «Рэмбо». Школьная подружка Наташи, невзирая на молодость, замутила частную парикмахерскую. Звала к себе мастером.
– Ты в мае в Питере был?
А еще появилась возможность уехать. Из страны, из опостылевшего Союза – навсегда. Ходили анекдоты, как по трансляции в Шереметьево-два (единственный тогда международный аэропорт) якобы объявляют: «Пусть последний потушит свет».
– Как? – не понял Калачев.
Страны Запада казались раем обетованным. Говорили – но представить это в реальности все равно было трудно: «Там заходишь в магазины, и в них все есть!»
– Ты в Петербург когда ездил?
В самом конце восьмидесятых и начале девяностых из СССР эмигрировали сотни тысяч евреев, немцев, греков. Говорили, что уезжало навсегда примерно по миллиону в год. Многие прибывшие в столицу из провинции обитали, в ожидании своего рейса, в Шереметьеве на газетках. Тогда это называлось «выезжаю на ПМЖ» – постоянное место жительства. Те, кто покидал Родину, лишались советского гражданства; требовалось сдать государству свою квартиру (или продать дом). За копейки реализовывали мебель, хрусталь, ковры и бесплатно раздавали по друзьям главное советское богатство – книги.
– Я? Никогда. А что?
Из К. семейства Кофнеров и Шлимовичей перебирались в Израиль. Беккеры, Шрайнеры, Грубберы намыливались в Германию. Приятели звали на историческую родину и Моргенштернов – но Луиза оказалась категорически против (конечно, пела с голоса мужа). Столь выдающийся супруг стал к тому времени главным инженером треста, да членом бюро райкома, да при этом свой кооператив строительный открыл, сливал туда самые выгодные заказы, домой носил (как отец Моргенштерн в былые времена) чемоданчики наличных. Разумеется, и мать никуда не могла уехать, оставить любимую Луизочку. Тем более что та наконец, после ряда бесплодных попыток, забеременела.
Павел смотрел прямо в глаза Калачева. Они были затуманены наркотиками, переполнены страхом, но при этом – Павел был уверен – не лгали.
А Наташу ничто не держало. Почему бы и не вырваться отсюда? Шесть часов стоять в очереди за подсолнечным маслом – как-то перебор. Она бы и не стояла, если бы соседка не попросила подменить.
Очень хотелось жить в достатке, зайти, к примеру, в кафе, заказать кофе со сливками и круассан. И кружку «баварского».
– А в Твери ты когда был? – продолжал допрос Синичкин.
И тут как-то совпало… На Новый год их познакомили в компании… Николай приехал в К. на зимние каникулы из самой Москвы, навестить родителей. Он взрослый был, по сравнению с ней даже, можно сказать, пожилой – но не женатый, она такие вещи тонко уже умела чувствовать. Нет, кто-то у него там, в столице, наверное, был, как без этого, если мужику двадцать восемь? Вдобавок он ведь и спортсмен, и чемпион Союза, и мастер спорта, подумать только, международного класса! Спокойный, уверенный в себе, немногословный – между ними, как говорили тогда, искра проскочила. В ту новогоднюю ночь, когда наступал год тысяча девятьсот девяностый. И в три часа ночи Наташка решила с вечеринки, где пели, пили и смотрели «Голубой огонек», отправиться домой – хотя изначально не собиралась, думала гулять со всеми до утра. И он пошел ее провожать – и убежала-то она с сабантуя, конечно, только потому, что знала-чувствовала-предполагала: он пойдет с нею. И Николай – да, пошел.
Так и началось. И она всю зимнюю сессию завалила. (Лишнее доказательство для матери ее никчемности.) И запомнилось: холод, его спокойная уверенность, сильные руки, новогодние песни из «Огонька»: Агузарова, «Агата Кристи», Дмитрий Маликов: «Ты вернешься, ты опять вернешься…»
– Ни… Никогда.
Он ничего не просил, и ничего не обещал, и мало о чем рассказывал. Вскоре улетел – на соревнования. Но она была уверена: вернется. Он не писал и не слал телеграммы, а телефона у них, как у пяти шестых населения советского города К., в ту пору не было. Да и стал бы Николай, по своему немногословному характеру, звонить?
– А в Самаре?
Но вскоре вернулся. Еще не кончилась зима – прилетел. Появился на пороге дома: уверенный, красивый. Афганская дубленка, американские джинсы, пыжиковая шапка набекрень, мохеровый, небрежно повязанный шарф. И с ходу спросил, выйдет ли она за него замуж. И еще спросил, хочет ли уехать из Союза с концами. Ведь она немка по пятому пункту в анкете и паспорте, ей широкая дорога открыта. Ждут с распростертыми объятиями на всей территории ФРГ. (Тогда Германия еще не объединилась, но дело шло к тому.)
А ее ничего в К. и в Союзе не держало. Ни семья, ни институт, ни дом. И так хотелось новой, иной, красивой жизни! И она ответила: «Да». На оба вопроса.
И тогда он обронил: «Затягивать не будем».
– Тоже ни… Я здесь, я в Москве…
Свадьбу решили играть в К. Из Москвы приехали друзья Николая – такие же, как он, железно-стальные, большие, с короткими и толстыми шеями, на которых не сходился ни один ворот и ни один галстук. (В том числе любимый друг Николая – Евгений.) Присутствовали, конечно – скорее из соображений политеса, – мама, Луизка, зять – партийный кооператор. Все родственники со стороны Натальи сидели скучные и надменные. У Луизки живот лез на нос.
– Ты девок убивал?
Медовые три дня провели в старом родительском доме Моргенштернов на улице Володарского, а потом сразу метнулись в столицу – оформлять документы на выезд. И Наташе казалось, что никто по ней в родном городе не заплачет, никто скучать не будет.
– Ка… Каких девок?! – взвизгнул Калачев.
Им удалось обернуться очень быстро, и еще летом тысяча девятьсот девяностого года оба сдали навсегда свои советские паспорта и вылетели из Шереметьева-два рейсом Аэрофлота до Мюнхена. Потом оказалось, что у этой быстроты имелась своя подоплека, и Николая, которому хотелось покинуть Родину как можно скорее, подпирали свои обстоятельства. Но она тогда об этом не знала – зато ведала, что внутри ее зарождается новая маленькая жизнь, ее будущий Пол, Пауль, Павлик, маленький и бесконечно любимый, которого они с Николенькой-Ником, конечно, будут любить не так, как ее любили (или, точнее, не любили) родители, а много, много крепче!
– Девок. Проституток. И других женщин. Ты их резал. И убивал, – утвердительно-грозно проговорил Синичкин.
Она потом спрашивала себя: а если бы она осталась?
– Нет!!
Выжила бы в девяностые? Тогда, в девяностые – а точнее, первого января девяносто второго, – весь бывший Советский Союз куда-то ухнул, и все до единого его граждане словно разом переехали в какую-то другую страну.
– А я говорю, убивал.
Наташе хоть повезло – она начала выживать чуть раньше, в девяностом, и в организованном пространстве, где правила игры, иначе «орднунг», оставались незыблемыми и совершенными.
Не так у ее покинутых родственников. (Но и бог бы с ними, думала она со злорадством. Они сами выбрали свой путь. И свой крест.)
– Нет!!!
Хотя и самой Наташе пришлось не сладко. Но все-таки. Им с Николаем дали отдельное жилье. И платили пособие. И бесплатно учили немецкому языку. Они хоть кому-то были нужны. Пусть какому-то бездушному чиновнику, но все-таки.
Проблемы Натальи в Германии оказались скорее ее внутренними проблемами. Семейными. Личными. Началось все с того – не прошло и трех месяцев, как они эмигрировали, и года, как начали встречаться, – как она нашла в записной книжке Николая листок. Там значилось буквально следующее:
– Давай колись. Я тебе ничего не сделаю. Расскажешь – уйду. Не расколешься – убью.
Израиль?
Соня Кофнер? – и телефон с кодом советского, казахского города К.
– Нет!
Наталья знала Соню Кофнер – веселая, полная евреечка, довольно неразборчивая в связях, переспелая, на выданье, лет двадцати пяти.
– Считаю до трех, потом стреляю. Раз…
Дальше, под той же рубрикой «Израиль», следовала какая-то неведомая Марина Межерицкая с московским телефоном.
– Нет!
Потом надпись «ФРГ» и первым делом, под ней, она, Наталья Моргенштерн, с адресом Володарского, 3, в городе К.
– Два…
Затем – Вера Гербель, незнакомая Наташе немка, тоже из К., судя по начальным цифрам телефона.
– О нет, нет, нет! – заскулил, заныл Калачев. – Я прошу… Я не убивал…
И в заключение со столичным номером и под заголовком «Греция» – некая непонятная Зоя Василидис.
– Два с половиной…
Наталья знала к тому времени, что молодого ее мужа никогда ни о чем не следует расспрашивать, выспрашивать, настаивать. Если захочет – расскажет сам. Нет – и клещами не вытащишь.
– Нет… Прошу вас… Нет… Вы меня с кем-то путаете…
– Ладно, Калачев. – Павел рывком выпрямился. – Живи пока. Но если ты, гнида, хоть кому-то обо мне скажешь – отцу или в милиции, – тебе не жить.
Но тут за ужином все-таки поинтересовалась, не без подгребки: «Что, тщательно к эмиграции готовился? Кандидатуры будущих жен подыскивал? Выбирал, проверял? Почему на мне остановился? Не на Соньке Кофнер?» Хотелось крика, ора, скандала. И чтобы он оправдывался. Однако Николай ничего не ответил. Больше того, вытянул свою ручищу, больно приставил железный палец к ее лбу и назидательно и раздельно произнес, с каждым словом постукивая по ее голове: «Чтобы ты – больше! никогда! не! лазила в мои вещи! Поняла, дура?!» А потом расхохотался и воскликнул: «Знаешь, как говорят? Еврей – не национальность, а средство передвижения. Так вот, немец – точнее, немка – тоже нынче является таким же средством передвижения. Ты теперь все про себя поняла? И для чего ты мне была нужна? Ездовая, блин, лошадь или собака!»
Понял?
А главное, он после того, как она его раскусила, совершенно перестал стесняться. И стал вести себя в полном соответствии со своими обиднейшими словами о ездовой лошади или собаке. То есть – с абсолютным к ней пренебрежением.
Сыночек генерала лежал у его ног и трясся мелкой дрожью.
И если предыдущий, новый, тысяча девятьсот девяностый год Наташа встречала в провинциальном советском городе, но неожиданно влюбленной в прекрасного, модного москвича, то следующий, девяносто первый, в рабочем пригороде Мюнхена, одинокой, никому не нужной, брошенной и сильно беременной эмигранткой.
– Ты меня понял? – снова наклонился к нему Синичкин и ткнул пистолетом в лоб.
Николай приходил и уходил, когда хотел. Он перед ней никогда и ни в чем не отчитывался. Временами его не бывало день, два, неделю. Однажды она нашла в его комнате, в ящике с носками, пистолет и две коробки патронов. Отчего становилось понятно, почему он так стремительно желал скипнуть из Союза. Он был бандит. Рэкетир.
– Д-д-д-а-а… – задрожал Калачев.
В марте девяносто первого родился Павлик. Николай ни в какую больницу ее не возил, и при родах (естественно) не присутствовал, и Наташу из роддома не забирал. Появился через неделю, узнал, что на свет появился мальчик, хохотнул: «Cool! Будет мне в старости за пивом бегать!» И – опять исчез на неделю.
Синичкин снова выпрямился и подошел к входной двери.
А Наташа с ужасом стала понимать, что ситуация с ее родителями повторяется заново. Когда она их любила, а они ее нет. И она точно так же Кольку продолжала любить – любого. Пусть гулящего, нелюбящего, высокомерного и презирающего ее. Пусть грубого, неприятного, злого и даже преступника.
Он почувствовал, как к отвратительному запаху наркотиков, расплывающемуся по квартире, добавляется резкий, острый запах мочи.
А где-то в конце лета он исчез совсем, прямо с концами, надолго. И дней через десять к ней в квартирку в мюнхенском районе Зендлинг явилась полиция. Павлик плакал. Она укачивала. Ее знания немецкого хватило, чтобы рассмотреть документы: ордер на обыск. Она спросила, в чем дело. Только ей никто не ответил. Буркнули, что герр Кузнецов подозревается в совершении преступления.
Между ног рыдающего Калачева растекалась темная лужа.
С тех пор Николай и вовсе исчез.
* * *
Она думала – навсегда.
Почему она решила встретиться именно с этим фигурантом из списка, Таня и сама не знала. Может, потому, что очень ей имя его понравилось…
Ее никто никуда не вызывал. И она не пошла ни в какую криминалполицай ничего выяснять – боялась. Боялась, что узнает о нем что-то совсем неприглядное.
«Интересно, кто автор идеи? Вряд ли сам замминистра. Наверно, жена у него чокнутая. Или у тещи не все дома», – гадала Таня.
Лучше было оставаться в неведении. И верить, что рано или поздно он вернется, веселым, здоровым и, возможно, снова любящим.
В том, что в семье Пилипчука, одного из заместителей министра внутренних дел, есть человек со странностями, Таня не сомневалась. Иначе бы Пилипчуки не назвали единственного сына Михаэлем. Михаэль Пилипчук. Убийственное сочетание.
Но ей надо было заново строить жизнь. Одной, с младенцем на руках, в чужой стране. Без профессии и образования.
«Вот над ним, наверно, в школе потешались, – пожалела неведомого Михаэля Таня. – Как, интересно, его обзывали? Шумахером недоделанным! Хотя нет, Шумахер тогда еще не прославился. Но все равно: в школе его наверняка дразнили… А детские обиды, как пишут специалисты, в зрелом возрасте вполне могут трансформироваться в эту, как ее.., перверсию. Что ж, вот и проверим Михаэля на предмет всяких перверсий и девиантностей».
Ради Павлика – и себя – требовалось выживать.
Оставалось радоваться, что бундесы ей платят пособие. В отличие от далекой Родины, где в девяносто первом все окончательно пошло наперекосяк: стрельба в Вильнюсе, демонстрации по случаю нехватки табака, путч, распад Союза…
Михаэль Иннокентьевич Пилипчук, тридцати пяти лет от роду, работал в должности, вполне соответствующей его имени. Он был владельцем и директором автосалона «Автостиль»: «полный ассортимент автомобилей отечественного производства». Странно, что он торговал не «Феррари».
С матерью и Луизкой они по телефону не общались – дорого. Письма писали раз в год по обещанию. В доходивших до Наташи посланиях матери и сестры, всегда победительных, теперь стали пробиваться жалостливые и завистливые нотки.
Таня никогда не бывала в салонах, где продаются «Жигули» и «Москвичи». Она ехала и гадала: \"Интересно, а тест-драйвы в этом «Автостиле» есть? Наверно, есть. И хорошо бы, чтобы этот Михаэль проводил их самолично… Надо, надо его развести на тест-драйв…
В бывшем Союзе бушевала инфляция. Начались реформы. Деньги, что отец Моргенштерн держал на книжке, практически все сгорели. Впрочем, Луизкин муж теперь создал свою собственную частную строительную фирму и взялся возводить коттеджи. Счастье снова, как во время коммунизма, замаячило где-то поблизости.
Как же, скажу, вы отпустите меня без ма-аленькой гонки – имя-то вас обязывает\".
А бедной Наташе приходилось днями напролет ухаживать в частном дорогом пансионате за старичками с Паркинсоном и Альцгеймером – в то время как бедненький Павличек проводил время в детских яслях.
…Свой подъезд к «Автостилю» Таня обставила с шиком. Подогнала «пежика» к самому входу, лихо втиснулась между недешевыми «бэхой» и «мерином». Из машины выходила «последовательно» – сначала выставила на асфальт ноги (высокие каблуки и чулки в сеточку). Потом на свет явились юбка, еле скрывавшая бедра (купленная специально для секс-фотосессии), и кофточка-стрейч (для пущего эффекта Таня подложила в бюстгальтер прокладки, увеличивающие грудь как минимум на размер). Кукольное личико с копной волос и васильковыми глазами довершило картину.
Однако Наташа потихоньку-помаленьку все-таки вставала на ноги. Научилась водить и купила подержанный «Опель». Совершенствовался ее язык, Павлуша (или Пауль) рос милым и любознательным мальчуганом. Вот только от Николая не было ни слуха ни духа – впрочем, она успела к этому привыкнуть.
«Вот это телка!» – расслышала Таня восхищенный вздох. Он доносился от группы менеджеров, куривших на пороге автосалона.
Как бы в противовес, у бывшей семьи на Родине становилось все хуже и хуже. Стали приходить письма от Луизки, сначала жалобные, а потом и вовсе душераздирающие. Муж ее, новоявленный бизнесмен, вляпался в историю с кредитами. Набрал у плохих людей, кавказцев, не смог расплатиться. Ему стали угрожать. Потом похитили. Вернули со следами пыток на теле. Зять пошел в управление по борьбе с организованной преступностью. Там обещали помочь. А Луизка быстро-быстро развелась с ним и дом свой замечательный разменяла на две квартиры, себе и ему – чтобы вовсе за долги не отобрали. А вскоре мужик исчез с концами – теперь уже навсегда. И никогда больше его не нашли, и даже тела.
Таня небрежно щелкнула центральным замком и, не особо умело виляя бедрами, двинулась к входу. Самый смелый из менеджеров тут же преградил ей дорогу.
Муж Наташи тоже не появлялся. Однако взамен произошло нечто иное. Она встретила другого человека. Нет, любви там особой не было. Какая там любовь! Гельмуту семьдесят один был. Но уважение – да. Бюргер, работяга, вышел на пенсию, денег вагон, особняк, «Мерседес». Три года как овдовел. Решил принять, приголубить «русскую» с ребенком.
– Девушка, вы к кому?
Зажили хорошо, особенно на первый взгляд. Стали ездить в короткие отпуска. Испания, Италия, Кипр. Для Павлика в особняке обустроили собственную комнату, детскую. Продали Наташин старенький «Опель», купили ей новый «Гольф».
Таня ответила, стараясь, чтобы голос звучал низко и бархатно – как у теток, которые зарабатывают «сексом по телефону».
Внутри, конечно, как во всякой избушке, гремели собственные погремушки. Гельмут маниакально любил порядок. Вилка и нож должны были лежать на столе на строго определенном, до миллиметра выверенном расстоянии от тарелки. Тапочки – стоять у кровати ровно в определенной раз и навсегда позиции.
– Я за лоханкой.
– Как? – растерялся менеджер.
Зато он неожиданно полюбил Павлика. Мог бесконечно с ним заниматься. Учить ловить рыбу, рассматривать географические карты, рисовать морские бои. Своих внуков у Гельмута не было. Имелась дочь, безмужняя выдра, феминистка, карьеристка, жила на севере, в Гамбурге.
– Металлолом хочу прикупить. Че, не ясно?
А Луизка с матерью, как по закону сообщающихся сосудов, или чувствовали на расстоянии, что у Натальи все хорошо, – стали ее травить. «Вот, – писали, – ты нас бросила, развлекаешься, а мы тут бедствуем, одни, денег ни копейки».
Менеджер оторопело молчал. «Кажется, я переигрываю», – забеспокоилась Таня. Она вернула голосу нормальный тембр и сказала:
«В чем проблема, – отвечала она, – приезжайте!»
– Ну, «девятка» мне нужна. Инжекторная. Теперь понял? Где у вас тут гараж?
Они ныли: «Это тебе было хорошо эмигрировать в самом начале, в девяностом, а теперь, после того, как Германия объединилась, не очень-то кому бывшие советские эмигранты нужны, все сложно, надо язык учить, экзамены сдавать…»
Несчастный наконец врубился.
А потом и вовсе: бабах – у матери инсульт. Куда теперь из независимого Казахстана съедешь? Надо ухаживать. Луизка принялась Наталью звать: приезжай, это твоя мать, я не справляюсь, денег нет.
– Вы хотите купить машину?
У Наташи у самой только-только жизнь начала налаживаться. Никакой Гельмут никогда, разумеется, из Германии ни в какую Восточную Европу не переедет – да у него и у самого возраст такой, что скоро за ним придется ходить. Наталья резонно сестре отвечает: нет. Справляйтесь своими силами. В ответ – эпистолярные взрывы упреков и оскорблений: ты эгоистка, надменная хамка, бездушная, черствая, жестокая дрянь!
– Ну, это ты гонишь, – Таня доверительно потрепала его по плечу. – «Девятка» – это разве машина?
Дрянь и дрянь – оставалось лишь согласиться Наталье и прекратить переписку.
Так, телега. С рынка картошки привезти. Ну, веди.
Через два года мать умерла – Наташа на похороны в Казахстан не поехала.
Показывай.
А еще через пару лет – начинался новый век – вдруг снова объявился Николай. Нашел их в Гельмутовом особняке, пришел туда, как к себе домой. Все такой же – наглый, стройный, железный. И у Наташи снова при виде него ворохнулось сердце – словно как и не было этих десяти с лишним лет разлуки.
И она царственно, не оглядываясь, вплыла в автосалон.
Про Гельмута Николай спросил – хорошо, по-русски, и дедок ничего не понял:
Таня не сомневалась, что менеджер покорным телком тащится за ней. А пока они поднимаются по лестнице, специально слегка отстает – чтобы заглянуть ей под юбку.
– А это че за старый гриб?
«Эх, дурачок! Сам не знаешь, во что ввязался», – пожалела его Таня.
– Это мой муж.
* * *
Менеджер «держал лицо» до последнего.
– Ой, не смеши мои тапки! Он тебе в дедушки годится. Какой муж?! У него в последний раз вставал, наверное, когда наши Берлин брали. – И на ужасном немецком обратился к Гельмуту – почтенному, семидесятивосьмилетнему, между прочим, человеку: – Давай собирай свои манатки и выметайся! Я теперь здесь жить буду.
Он стоически перенес бесконечные прогулки по огромному ангару. Терпеливо объяснял, что «круглая железяка» в капоте называется воздушным фильтром, а «противная вонь» в аккумуляторе – это всего лишь запах электролита. Он разрешал Тане неистово крутить рулем, переключать передачи и жать на гудок.
Бюргера чуть удар не хватил – прямо на месте! Заругался, запереживал, лицо красное, глаза выпученные, седые волосики дыбом. Стал грозиться в полицию звонить – Наташа еле успокоила. Но тут – это может быть странно, но за своего «деда» вступился Павлик – а что, парню двенадцать, все практически понимает. Обрушился на родного отца – гневно, со слезами на глазах, мешая русские и немецкие слова. А тот только похохатывает, но видно – впечатлен заступничеством сыночка, даже смущен отчасти.
Извинялся, когда она находила еле заметную царапину на крыле и разражалась тирадой, что «ей тут впаривают коцаную тачку». Успокаивал ее, когда Таня начинала кричать, что «машины в „Автостиле“ продаются без запасных колес», – открывал багажник, поднимал ковролин и демонстрировал запаску.
А Наталья, невзирая на дикую свару и на то, что правда, справедливость и разум – на Гельмутовой стороне, все равно втайне Николаем любовалась: великолепный, наглый, равнодушный ко всему, кроме себя, альфа-самец. Красивый и железный.
«Хорошо Михаэль их выдрессировал, – оценила Таня. – Терпеливые ребята… Ну, пора переходить к делу».
Кузнецов в тот день из особняка («Так и быть!») ушел, но номер своего телефона – тогда уже мобильники вовсю появились – Наталье совершенно в открытую оставил.
Она осмотрела очередную машину – «девятку», черную, словно южная ночь, шестнадцать клапанов, зеркала в цвет кузова. Двигатель ей понравился («красивенький такой и провода ниоткуда не торчат»), царапин на кузове не обнаружилось, и Таня заявила:
Она как-то позвонила, и тогда они стали встречаться.
– Ну, котик, я это беру. Давай ключи.
У Николая откуда-то деньги сразу завелись, и он неплохую квартирку в Альштадте стал снимать, с террасой и видом. Так опять судьба свела их вместе.
– Отлично, – вымученно улыбнулся молодой человек. – Я попрошу вас пройти на кассу.
А потом Гельмут (даром, что старик) форменным, натуральным образом их застукал. Вынюхал, как настоящий сыщик. Прошел по следам – хотя Наталья не очень-то и скрывалась. Предъявил ей все улики.
– Ты не понял, рыбочка, – промурлыкала Таня.
Вечером устроил скандал – да во время разборки у самого сердчишко и не выдержало.
И повторила:
Отвезли по «Скорой» в госпиталь, и ночью Гельмут скончался.
– Давай мне ключи. Хочу проверить, как эта крошка стартует. Как отсюда выезжать?
И тут Наталье пришлось пережить первый подростковый бунт со стороны Павлика. Он форменным образом орал на нее, швырялся вещами: «Ты проститутка! Ты погубила деда! Ты дерьмо! Ты не мать мне больше!»
– Но… – заблеял бедняга. – Это не положено!
Мальчик убежал из дому, прятался по друзьям, потом ночевал в парке, ей пришлось обращаться в полицию – мало ей хлопот в тот момент было с организацией похорон Гельмута! Еще и с сыночком разбирайся!
Ничего. Все устроилось. Одного вернули. Второго закопали.
– Что значит «не положено»? – налилась гневом Таня.
В итоге никакого наследства Наталье от Гельмута не досталось – ни копейки, ни пфеннига. Вернее, тогда ведь уже валюта появилась новая – ни единого евроцента. Все до крошки старикан завещал этой своей дуре, лошади, феминистке-дочери.
И в то же самое время куда-то снова сгинул Николай. В один момент, сразу после скандала и похорон, как десятилетие назад, – взял и испарился. Как оказалось, навсегда.
– Вы можете завести двигатель и проверить, как он работает. Но ездить на машине нельзя. До тех пор, пока вы ее не купите, – твердо сказал менеджер.
– Ты слушаешь, Таня?
– Да-да, мне интересно. Очень интересно. Продолжай, пожалуйста.
– Да что ты говоришь! – издевательски протянула Таня. – А если эта тачила на холостых нормально работает, а на скорости глохнет? А если у нее сцепление не схватывает? Клапана стучат? Тормоза не тормозят?
А после гибели «деда» Наталье опять пришлось все в своей жизни начинать сначала.
Менеджер буркнул:
Жалко, конечно, что она, перебравшись в Германию, практически ничему нигде не училась. Если только языку. Да краткосрочный курс – две недели – ухода за инвалидами.
– Ишь, как заговорила. А придуривалась, что не знаешь, как воздушный фильтр выглядит.
А как учиться, если надо деньги зарабатывать! И Павлика поднимать!
– А я и не обязана это знать, – отрезала она. – Мое дело – руль крутить. Уж на воздушный фильтр найдется кому смотреть. Мало, что ли, вас, мужиков?
Поэтому, когда подружка предложила ей отправиться в Чехию – нужны были люди со знанием и немецкого, и русского; немцы – они представляли собой как бы вчерашний день Кенигсбада, продолжали сюда по старой памяти ездить; но их все больше вытесняли русскоязычные – новое поколение, светлое завтра, Наталья отправилась трудиться на воды. Ей понравилось: тишина, минеральные источники, чистейший воздух. Она осела и чешский язык постепенно выучила.
Жаль только, Павлик получать высшее образование не захотел. Трудно ему было учиться на чешском. Закончил всего лишь СОУ, стредне отборна школа – как наше ПТУ советское или теперешний российский колледж. Хотелось ему побыстрее независимым стать, деньжат зарабатывать – своих, да побольше.
– И тем не менее, – сухо сказал менеджер. Он старательно отводил взгляд от выреза на ее кофточке. – Ездить на неоплаченной машине вам никто не позволит.
Но только все равно жил с матерью, Наталья ему готовила, стирала, убирала.
А Николай так из их жизни и пропал.
У Натальи случались в Кралевских Варах, конечно, романы. Но она ни с кем не жила. И ей все казалось, что, если она Павлика оставит одного, без присмотра, он без нее не сможет, пропадет. В санаторий, то есть «Колизеум», к себе поближе, устроила. Ходила за него просить к собственнику, в ногах валялась – когда скандал вышел и сын постояльцу нагрубил.
– А директор? – вкрадчиво спросила Таня. – То бишь Михаэль Иннокентьевич?
А с родной сестрой Луизой они больше никаких отношений не поддерживали. Сестра тогда взбеленилась, после смерти матери, осыпала Наталью оскорблениями за то, что та хоронить не приехала – а она не могла ведь в ту пору ни Павлика, ни Гельмута бросить. После того не писали друг другу, не звонили.
Наталья даже не знала, осталась ли она в К., в Казахстане. Или перебралась все-таки в Германию. Или еще куда?
– Вы его знаете? – вылупился на нее менеджер.
Так и жила с Павликом, и никого у них двоих больше не было, и постепенно сложилось: никто ей, кроме него, сыночка, стал не нужен.
– Ну, кто ж не знает Михаэля! – протянула Таня («Вообще-то, я имею в виду Шумахера»). А вслух спросила:
Сорок восемь лет – не лучшее время для экспериментов и поиска новой жизни. Редкие встречи – в основном с туристами – да, может быть.
– Так Михаэль здесь, в салоне?
И – воспоминания. Несмотря на то что Николай так подло, так по-свински поступил с ней – причем дважды в жизни, на разном уровне ее развития, – все равно она думала о нем с теплотой. И, можно сказать, любила его.
– Он всегда здесь, – растерялся менеджер, – но…
А он, скотина, при встрече даже не узнал.
– Никаких «но», – отрезала Таня. – Отведи меня к нему. Немедленно.
* * *
Жилье, где квартировала Наталья, и внутри оказалось довольно жалким. На кухне – мебель из ДСП. Скромные занавесочки, вечно задернутые – первый этаж, чтобы проходящие мимо люди не заглядывали.
И замерла: пожалуй, она снова переигрывает.
Хозяйка пригласила Татьяну сесть и налила выпить.
Пила она водку – чешского производства, зато ледяную, перед каждой рюмкой доставала бутылку из холодильника. А после новой выпитой возвращала сосуд в ледник. Закусывала колбасой, запивала колой.
Но менеджер, утомленный прихотливой клиенткой, кажется, был рад сбыть ее с рук. Он пожал плечами. Выудил из кармана мобильник, потыкал в клавиши и вкрадчиво произнес: \"Михаэль Иннокентьевич?
И Садовниковой щедро подливала. И говорила, говорила. Рассказывала всю свою жизнь – с того момента, как росла в семье Моргенштернов, о далеком советском детстве.
Таня пила с ней. Вернее, делала вид, что пьет.
Простите, что отвлекаю, но тут одна дама выбрала машину и хочет сделать пробную ездку…\"
Отставной чекист, любимый отчим, давно, еще в студенчестве, научил ее старому разведчицкому трюку. Ведь лучший способ, чтобы не пьянеть, – не пить. Поэтому рыцари плаща и кинжала, когда не хотят нагрузиться, чокаются со всеми, но водку или другую огненную жидкость в рот только берут, не глотают. А потом делают вид, что запивают горячительный напиток колой. И сами в этот момент выплевывают водяру в темную жидкость.