И тут начался переполох. Потому что данные, полученные от детей, были ну очень противоречивые. Мама отличницы ответственно заявляла, что детей нужно встречать в среду в девять вечера. Мама той девочки, которая якобы ехала в Астрахань, говорила, что должна встречать в четверг в шесть утра. Мама мальчика, отправлявшегося в Ростов, собиралась ехать на вокзал тоже в четверг, но в одиннадцатом часу вечера. Естественно, мы уткнулись в телефоны и проверяли расписание прибытия всех мыслимых поездов.

– Лиза! Лиза! – закричала мама и кинулась в вагон. – Вы когда возвращаетесь?

– Не знаю! – радостно ответила девочка. – Я потом скажу!

– Вася, кто-нибудь знает, когда вы прибываете? – спросила я.

Василий сделал вид, что оглох и ослеп.

– Давайте мы обменяемся телефонами, и первый, кто узнает, позвонит другим, – предложила мама отличницы.

– Нет, пусть они приезжают когда хотят и сами добираются до дома как хотят! – возмутилась другая мама.

– Может, их не пускать, пока не поздно? – задумчиво посоветовала еще одна мама.

– Да! Пристегнуть к юбке! – поддержала с энтузиазмом я.

– У вас хоть мальчик, а у меня девочка, – чуть не плакала мама Лизы.

– Да с мальчиками еще страшнее! – возразила мама мальчика.

– Женщины, а давайте выпьем, у меня с собой! Хоть согреемся! – предложил единственный мужчина, который до этого молчал, и немедленно достал пластмассовые стаканчики и бутылку коньяка.

Мамы немного помялись, но было холодно, и никто не отказался.

– А вы чей папа? – уточнила мама отличницы, когда разлили, кажется, по третьему стаканчику.

– Ничей! Я просто смотрю: женщины стоят, мерзнут, переживают.

– Господи, да мы хуже детей! – перепугалась мама Лизы, с ужасом глядя на незнакомца.

* * *

Сын объявил, что хочет поехать на три дня в далекий приволжский город. Он был там летом, в физико-математическом лагере. В городе остались друзья. В декабре я легко согласилась на эту поездку, тем более что они собирались ехать компанией из четырех человек.

В день отъезда Васи муж решил, что ехать тому нельзя – опасно, бессмысленно. Тем более что из компании их осталось двое. Взрослеющий ребенок еще зачем-то взял билеты в сидячий вагон в поезд, отходящий в два часа ночи. Мне нужно только дать небольшой толчок, а дальше я сама себя доведу до истерики. То, что у меня были контакты хозяйки квартиры, которую снял сын, адрес этой квартиры, контакты его друга, с которым он ехал, мамы друга, не успокаивало. Муж тихим зловещим голосом напомнил, что мальчик – несовершеннолетний и «мало ли что вдруг». Законных представителей нет. Тут я живо себе представила, что мой сын обнаружит себя одного на вокзале, квартира окажется халупой или ее не будет вовсе, он встретит местных хулиганов, его заберут в отделение полиции, да мало ли что! Ну и все… диагноз – тревожная мать.

Вечером, когда сын еще был дома, но уже сидел на собранной сумке, я написала пост в соцсети с криками: помогите найти взрослых в этом городе, которые в случае чего, не дай бог, приедут по указанному адресу, оторвут парню голову, заставят позвонить маме, еще раз оторвут голову и накормят. Всего через полчаса у меня были контакты местных жителей: пожилой профессор, балерина, поэтесса, поэт, спортсмен, просто хорошие люди, писатели, очень хорошие люди. Заодно нашлись знакомые в других городах, которые готовы были в будущем оказать мальчику поддержку, если моего сына вдруг занесет в Северодвинск, Усть-Урюпинск или еще куда. Я выписала все контакты и немного успокоилась.

Обычно на зимние каникулы сын уезжал куда-нибудь с классом. Я прекрасно помню, как во время поездки в Питер – сын учился в шестом классе – мы его потеряли. И молоденькую классную руководительницу потеряли. На связь никто не выходил. Мы с мужем подняли по тревоге коллег-журналистов, и они предложили нам на выбор трех однофамильцев сына – в музее, на обзорной экскурсии и в гостинице. Сын нашелся в пивном баре. Вместе с классной, которая в Питере же, как говорили дети, «поженилась». И только поэтому я не успела ее убить.

Ночь, когда сын ехал в приволжский город, я не спала. День, когда он размещался там, я ходила по потолку. Раздался звонок. Звонила квартирная хозяйка, которая сообщила мне, что она встретила «моих мальчиков», показала, где можно поесть поблизости, и вообще все хорошо. Еще она мне сказала, что мальчики вежливые, замечательные и она готова их сама кормить завтраками. Я чуть со стула не упала. Сын прислал фото кухни съемной квартиры – в такой кухне и я бы согласилась готовить. Даже елочка нарядная стояла. В квартире было все – от геля для душа до тапочек. Полотенца всех размеров. Если честно, я была поражена. Представьте себе ситуацию в Москве: квартирная хозяйка по доброй воле звонит родителям несовершеннолетних ребят и еще успокаивает (а предварительно сдает очень приличную квартиру, веря в то, что ее не разнесут). Потом выяснилось, что местные друзья встретили их на вокзале. Да у нас в лучшем случае номер автобуса подскажут.

Мы всегда ждем худшего. От банальных проявлений человеческого добра и заботы впадаем в ступор. Мы так отвыкли от того, что люди могут не врать и не обманывать, что уже не верим в хорошее. А дети – в шестнадцать они еще дети – верят. Мой сын даже не сомневался в том, что все будет хорошо и мне не надо нервничать.

Но… он все-таки столичный парень. Билеты брал со скидкой, предъявляя справку из школы, что имеет право на эту скидку. Он изучил все юридические интернет-порталы для подростков, на которых рассказывают, на что они имеют право, а на что – только с согласия родителей. Я и забыла, что подписала не глядя какую-то бумажку – видимо, согласие на его передвижения. Естественно, у сына есть все мои паспортные данные и данные отца. Он сделал копии всех документов. И копии копий тоже.

Душевный антисептик,

или Где должны лежать протоны

Василий – физик и математик. То есть совсем не гуманитарий. У него есть два определения для моих родительских комментариев: «логично» и «нелогично». Если я спрашиваю, почему нельзя без напоминания вынести мусор, отнести в стиральную машинку грязную одежду, на кухню – грязные чашки, сын спокойно отвечает: «Мам, скорректируй задачу». В общем, физик.

И тут он вернулся из спортивного лагеря. Чемодан я открывала с опаской, гадая, сразу ли выбросить носки или попытаться постирать. Под грудой футболок, которые издавали такой запах, будто в них ходил не только Василий, но еще двадцать человек, я нашла бутылку водки. Закрытую. Долго таращилась на бутылку, подбирая слова, которые должна как мать произнести в этом случае.

– Васюш, скажи, а зачем тебе водка? – это лучшее, что я смогла придумать.

Тут я, как гуманитарий, сразу поняла свою ошибку. Во-первых, вопрос глупый. Во-вторых, ответы я знала заранее. «Бутылка не моя…», «Друг попросил к себе положить…», «Понятия не имею, как она оказалась в моем чемодане…», «Привез в подарок папе, только потом вспомнил, что он не пьет водку…» Тут же мне самой стало стыдно, потому что я, можно сказать, рылась в вещах сына. Ну кто меня дернул разбирать его чемодан? Пусть бы сам разобрал, недели через три где-то, когда там уже лягушки квакать будут.

Василий даже бровью не повел, когда я предъявила ему запретный продукт.

– Купил, – как всегда, лаконично ответил сын.

– Зачем?

Далее последовал гениальный ответ, который даже я, гуманитарий с бурной фантазией, не смогла бы придумать.

– Для обработки ран, – сказал Василий.

– Мусечка, каких ран? Душевных?

Вася захохотал.

– Недодумал. Да, мам, хорошая версия. Я просчитал, что тебе больше понравится версия с антисептиком.

Теперь у нас в ходу эта присказка. Когда муж наливает себе вечером виски или я прошу бокал вина, мы комментируем:

– Исключительно для обработки душевных ран.

* * *

– Васюш, ты как, голова не болит? – спросила я у сына, который сидел и смотрел в окно, что уже вызвало подозрения.

– У меня, мам, ветер в голове, там болеть нечему, – ответил Вася и ласково на меня посмотрел.

Если что-то происходит в семье, нужно спрашивать у Симы, которая в курсе всех событий.

– Ему девочка звонит, и он с ней все время разговаривает, – объяснила Сима, – а вчера по скайпу почти час болтали.

– Вася! У тебя появилась девушка? – ахнула я.

– Ага, новая.

– Так, если эта новая, значит, была старая, про которую я ничего не знала? – еще больше удивилась я.

Василий продолжал смотреть в окно.

– Мам, я видела ее фотографии, – тут же вступила с пояснениями Сима, – она играет на гитаре и на пианино. Красивая. Ну, Вася сказал, что она красивая, а я не знаю. Обычная девочка, – в голосе Симы звучала женская ревность.

– Сима-а-а! Я же просил! – возмутился Василий.

– Ой, прости. Это же был секрет. Вася мне шоколадку купил, чтобы я никому не рассказывала. Но эта шоколадка маленькая. А в прошлый раз была большая. Чтобы я не рассказывала тебе, где я его видела. А я его видела в кафе! И тоже с девочкой! Но с другой! А еще я знаю, что они целовались.

– Сима! Больше никаких шоколадок не получишь! – закричал сын.

– Это мы еще посмотрим. – Сима хитро улыбнулась.

Еще одна новость. Оказывается, младшая дочь давно шантажирует старшего брата, а сын швыряется барышнями направо и налево.

– Скажи спасибо, что пока она шоколадки просит. А что будет дальше? – засмеялась я.

– А дальше будет платье! – объявила Сима. – Или Вася даст мне свой планшет. На целый день!

– У меня и так нет личной жизни с вами! Мало того что в доме всегда полно народу – я девушку даже в гости не могу пригласить!

– Это еще почему? – дружно удивились мы с дочерью.

– Потому что вы ее замучаете разговорами!

– Это мы можем! – опять дружно согласились мы.

* * *

Всех родившихся в тот день девочек называли Татьянами. Всех мальчиков – Володями. Потому что Татьянин день и день рождения Владимира Высоцкого. Я назвала сына Василием. Все решили, что у меня послеродовая депрессия.

Васе исполнялось шестнадцать. Чем можно удивить подростка, который сам заказывает себе подарок на день рождения, а моя задача состоит в том, чтобы дождаться курьера и оплатить, даже не зная, что лежит в коробке? Последний раз я заказывала ему торт на семилетие – что-то с футболистами и воротами. Потом он категорически отвергал торты и традицию задувания свечей. Но мне хотелось… хотя бы его насмешить.

Торты сейчас предлагаются на самый изощренный вкус и по любому поводу, с любыми изображениями – от рыбака до танкиста. Для мужчин отдельный раздел – торты, украшенные голыми женщинами из мастики, чемодан денег, пистолет. До возраста совершеннолетия – машинки, человеки-пауки, роботы и опять же футболисты. Я даже нашла кондитерскую, которая предлагает торты строителям, пожарным, полицейским, музыкантам. Но, видимо, физики и математики торты не едят.

Впрочем, есть опция – торт по вашему заказу. А теперь представьте, как я звонила и просила сделать торт в виде наночастиц, камеры Вильсона или хотя бы адронного коллайдера. Спустя сутки я нашла кондитерскую. То есть девушку, которая знала, что такое атом. Я не верила своим ушам.

– Мы делали торт для Росатома, – объяснила барышня, – можем сделать вам такой же, только надпись другую. Вам нейтроны какого цвета делать? Красного или синего?

Тут я упала в обморок и сказала, что сгодятся любого, поскольку не знала, какого цвета они должны быть.

Торт доставили вовремя, перевязанный бантиком. Я не знала, где у атома верх, а где низ, поэтому цифры-свечи воткнула сбоку. И была очень собой горда.

Сын задул свечи, съел кусок.

– Тебе понравилось?

– Да, только протоны с электронами не там лежали, где надо, – ответил сын.

* * *

Главное правило поведения сын выучил – без паспорта из дома не выходить. В случае чего – звонить мне или отцу. Документы у сына проверяют регулярно. Отчего-то подростки считаются самой опасной группой населения города. От них не ждут ничего хорошего. Считается, что все они или зацеперы, или руферы, или сталкеры.

Сын задерживался после тренировки. Я позвонила, он коротко ответил, что скоро будет. Дома все объяснит.

Мальчики-подростки возвращались домой после занятий в секции. Был вечер, почти девять. Центр города, вокруг толпа народа, полно полиции – гуляния, шатания. Около метро мальчишки заметили ребенка, который перебегал туда-сюда дорогу. Перебегал в неположенном месте, но смотрел направо и налево. Мальчику на вид было максимум лет пять. Взрослые проходили мимо. Полицейские смотрели в другую сторону. Водители сигналили ребенку. Никому и дела не было. Только этим четырем ребятам, которые уже устали объяснять полицейским при проверке документов: «Возвращаемся с секции, можете позвонить тренерам, родителям, вот, пожалуйста, паспорт, все контакты». Эти четверо мальчишек среагировали на странного мальчика. Подошли и стали спрашивать – как зовут, чего это он тут бегает. Тот сообщил, что его зовут Ваня, пришел гулять сюда с папой и мамой. Папу зовут Илюша, маму – Катя. Нет, он не потерялся. Просто родители куда-то делись. Фамилию он не скажет, потому что не выговаривает букву «эр». И в садике все над ним смеются. Ребята сказали, что не будут смеяться, и сразу догадались, как правильно звучит фамилия – у ребят есть младшие братья и сестры. Еще Ваня сообщил, что бегал через дорогу, потому что замерз. А прыгать на месте – скучно.

Подростки взяли с собой ребенка и пошли искать его родителей. Заодно выяснили, что он хочет есть и пить. Ребята сбросились карманными деньгами, накормили мальчика, напоили чаем. Учили Ваню «рычать», играли в догонялки, чтобы он двигался. Родители не находились.

– Почему вы не подошли к полицейским? – спросила я сына.

– Мы не хотели, чтобы он сидел в полицейском участке, – ответил он.

Тогда эти подростки нашли чоповца, вооруженного рацией с громкоговорителем. И удивительным образом уговорили его повторять объявление: «Потерялся мальчик Ваня, маму зовут Катя… мальчик находится…» И так по многу раз.

Подошел полицейский и предложил забрать ребенка. Но мальчики образовали «коробочку» вокруг маленького Вани и сказали, что отдадут его только родителям. С рук на руки.

Родители обнаружились минут через тридцать. И все эти полчаса мальчики делали так, чтобы Ваня не плакал, развлекали его как могли, общались с охранниками, прохожими и сто раз повторяли, при каких обстоятельствах нашли ребенка – бегал через дорогу – и что делали – искали родителей, покормили, напоили чаем. Взрослые не верили. Спрашивали: вам что, делать нечего? Домой не надо? Мальчики отвечали: делать есть чего, домой надо, но они будут ждать родителей Вани.

Наконец объявились родители. Пьяный в хлам папаша и несильно трезвая мамаша. Они не выглядели испуганными. Даже не заметили, что потеряли ребенка. Папаша хотел дать подзатыльник маленькому Ване за то, что тот сбежал. Но руку мужика перехватил друг моего сына и не дал ударить мальчика. Папаша попытался полезть в драку и начал орать матом. Подростки встали вокруг Вани и своего товарища. Молча. Они спортсмены, в одной команде, поэтому понимают друг друга без слов. Папаша испугался и перестал лезть на рожон.

Что было потом? Подошел еще один наряд полиции. Народ подтянулся на зрелище. Собралась уже толпа, и все ждали развязки. Ребята полицейским в сотый раз объясняли, что просто хотели помочь. Ребенок бегал один. Папаша с мамашей кричали, что ребенка не теряли, что один он не бегал и эти подростки, которые наверняка наркоманы, все врут. Хорошо, что чоповец подтвердил: парни тут весь район оббегали, а он надорвал горло, пока звал родителей. Пьяные папаша с мамашей спокойно ушли, забрав Ваню. Ребенок махал мальчишкам рукой.

Я вот думаю, придут ли мой сын и его товарищи снова на помощь потерявшемуся ребенку, пожилому человеку или пройдут мимо? Ведь они получили свой «урок доброты» от взрослых: «Ваша помощь никому не нужна. Проходите мимо – будет меньше проблем».

* * *

Сын на днях был в общаге вуза, в который мечтает поступить. У старших товарищей. Товарищи устроили ему квест – четыре человека в комнате, значит, нужно решить четыре физические задачи, чтобы зайти. Зато потом в награду они провели сына к друзьям с другого факультета, которые водку употребляют в виде бутербродов. Физики, изучающие низкие температуры, как объяснил мне сын, замораживают водку в жидком азоте и мажут полученный продукт на хлеб.

– А закуску они разжижают? – спросила я.

Я и все мои друзья-гуманитарии, кому я это рассказывала, теперь мечтаем попробовать водку на бутерброде. Вот это эмоции!

* * *

Каждое лето Василий отправлялся в Карелию. Спортивный туризм. Сначала был водником – сплавлялся на байдарках, потом стал велосипедистом – 200 километров на спортивном велосипеде. Помимо этого он еще и физик. Только что мы отправили его в физико-математический лагерь-школу. На вокзале от него шарахались будущие одногруппники. И вот почему.

После своих туристических походов Вася возвращается другим человеком. У него появляются здоровенные плечи, которые не помещаются ни в одну куртку, и ноги, не пролезающие в джинсы. Он вырастает сантиметров на пять и вдруг начинает относиться ко мне со снисходительной нежностью (в этих экстремальных походах на тренировках их учат спасать сначала детей и женщин). Когда он сварил манную кашу младшей сестре, я чуть в обморок не упала. Я тоже стала подкованной мамой – знаю, что такое «сухпай», «сопровод», «пенопопа», она же «поджопник», и чем она отличается от «пенки». Не падаю в обморок, когда вижу у сына в руках нож типа тесак. И даже умею играть в «данетку» – распространенную лагерную игру с ответами «да» или «нет». В последний раз в лесах Вася был «завхозом» – очень почетная должность. Отвечал за снабжение всего отряда. Из похода он привез мне упаковку гречки и сухие дрожжи с комментарием: «Не выбрасывать же». Опять же после своих турпоходов он с легкостью может вернуть на место карниз, прибить, починить, прочистить, вкрутить, выкрутить, хотя вряд ли в Карелии их учат чинить карнизы.

Но физика с математикой ему тоже нужны, поэтому он отправился в физматлагерь в другой город. Я помогала ему собирать сумку. Вася забрасывал в нее свой нож системы тесак, ножик перочинный, колоду карт, термокружку, две толстовки, аэрозоль от комаров, таблетки от расстройства желудка, походный антисептик, медиаторы для гитары.

– Вась, ты едешь в физико-математический лагерь, а не в Карелию. Вы не будете жить в лесу, – напоминала я и показывала памятку участника физматшколы. Там значилось, что нельзя брать с собой ножи, игральные карты, а стоит взять нарядное платье или костюм для дискотеки и фен, «если у вас длинные волосы». За день до отъезда Вася сходил в парикмахерскую и вернулся практически лысым сзади и с задорным чубом спереди.

– Хоть расческу возьми, – призывала я.

– Зачем? Я в Карелии вообще не расчесывался.

– Может, у вас там будут симпатичные девушки. – Я решила поддержать разговор.

– Красота не самое главное в женщине. Лучше бы умела готовить, – ответил Вася с тоской в глазах. – Я пошел за сухпаем.

– В инструкции сказано, что ничего из еды брать не надо.

– Мам, поверь мне, надо. «Дошик» с говядиной достал уже.

Потом он объяснял мне, чем вишневый сок в плацкарте лучше яблочного, почему не стоит брать шоколадку, а лучше печенье и как правильно разводить сухой порошок-пюре.

На перроне собралась группа. Муж вел прямую трансляцию, посылая сообщения. «Вася выглядит как член сборной по теннису. Я тащу на себе сухпай».

Родители сдавали документы сопровождающей. Спортсмены обычно все сдают сами, отправляя родителей подальше. У Васи документы не принимали и говорили, что он ошибся группой – «его» едут в другом вагоне. В другом вагоне действительно ехали спортсмены. Девочки с интересом на него поглядывали. Вася тем временем бросал в бутылку с питьевой водой таблетки аскорбиновой кислоты и взбалтывал емкость – зачем не знаю, знаю только, что они так делали в походе, потому что там такая чистая вода, что ею невозможно напиться. После этого на него стали коситься уже и родители. Его отец делал вид, что он вообще мимо проходил, – его так Вася научил.

Наконец дети расположились в вагоне. Одна мама начала причитать – ой, дочка пишет, что там душно, окна закрыты, дышать нечем, что делать? Внезапно открылась одна из форточек. И все родители закричали: «Надо сказать, что окна открываются, что одно окно открыто!»

– Вась, ты где устроился? – написал муж эсэмэс.

– Там, где открыто окно, – хладнокровно ответил сын.

Вася своим перочинным ножом открыл окно и впустил свежий воздух. На него смотрели с ужасом. Он познакомился с проводницей, узнал все насчет «кипяточка» и объяснял девушке-«сопроводу», как лучше распределить «сухпай» и как присматривать за «мелкими» – детьми лет четырнадцати.

Я не стала рассказывать мужу, что в прошлой поездке Васю научили принимать душ в туалете плацкартного вагона, играть на деньги, разбираться в растворимых кашах и всяких «роллтонах». В том же плацкарте в поезде дальнего следования, что и дети, на службу возвращались моряки, и они проводили инструктаж спортсменам-туристам. От нечего делать один учил мухлевать в картах, второй рассказывал, как вскрывать закрытый туалет, окна, двери и прочие запертые помещения, третий делился историями про женщин, четвертый – про еду. Как раз этот четвертый рассказал, как быстро избавиться от похмелья – капля нашатыря на литр воды, и ты «как огурец».

– Ты пробовал? – уточнила я у сына, стараясь изобразить дружескую улыбку.

– Нет. У нас нашатыря не было. Мы токсины спортом выводили – отжимались или кросс бежали. Кстати, нашатырный спирт – это ведь десять процентов аммиака? Да?

Сколько процентов аммиака содержится в растворе, я не знала.

Даже боюсь подумать, чему плохому он научит юных физиков и математиков в этом физматлагере. Я даже не решаюсь спросить, какие еще знания он почерпнул в плацкартном вагоне.

Лучше бы приехал Трауб

Я очень боюсь выступать перед большой аудиторией. У меня трясутся колени, руки, и я совсем не умею реагировать на нетрадиционные вопросы. Например, такие: «Скажите, а вы еврейка или немка?» Вместо того чтобы мило улыбнуться и пошутить, что осетинка по дедушке, по прабабке турчанка, а по паспорту все мы русские, я тушуюсь.

Или вот мое первое выступление перед читателями много лет назад. На нем не было ни одного человека. Потом подошла женщина – она направлялась прямо ко мне решительно, широким шагом. Я хотела, чтобы этот момент остался в моей памяти – вот моя первая читательница, которая специально пришла на встречу, чтобы взять автограф. Я рассматривала шарфик, пальто и походку женщины. Она была для меня практически ангелом, поскольку сотрудники магазина уже скорбно вздыхали и порывались убрать со стола разложенные книжки.

– Здравствуйте, очень рада вас видеть! – Я чуть не кинулась ей на грудь.

– Здравствуйте, – ответила женщина слегка ошарашенно.

– Вот здесь книжки, – показала я рукой на стол.

– Нет, спасибо, подскажите, где у вас контурные карты.

Потом я научилась отличать своих читателей от тех, кому нужны были прописи, атласы и правила ГИБДД. Кстати, обойти в рейтинге продаж правила ГИБДД, прописи для первого класса, контурные карты для шестого и решебники для всех классов без исключения мало кому из писателей удается. Разве что ненадолго. Потом все равно все возвращается на свои законные места.

* * *

Это было в Северной столице, интеллектуальной, застегнутой на все пуговицы, взыскательной и непредсказуемой. Я зашла в книжный магазин, в зал, где проходят встречи, и чуть не упала – зал был полный. Ни одного свободного стула. Люди даже в проходе стояли. На сцену я выходила, чувствуя себя звездой. Никогда, ни разу на моих встречах никто не стоял в проходе. Наверное, тогда я поняла, чем привлекательна работа актера. Да, я чувствовала эту энергию, которая шла из зала, мне нравилось купаться в аплодисментах, и мне нравились все без исключения люди, собравшиеся в зале. А ведь за несколько дней до этого выступления я даже спросила у известного педагога: «Что делать, если чувствуешь недобрые взгляды?»

– Выпить, – ответила педагог.

– До или после? – уточнила я.

– И до, и после.

– А другой способ есть?

– Ну, представь себе, что ты находишься в коконе. Или в мыльном пузыре.

– У меня не такое богатое воображение.

– Тогда представь, что перед тобой водопад и ты смотришь на людей сквозь него.

– А если не поможет? – Педагог ухмыльнулась.

Мне и правда ничего не помогало.

Так вот, встреча. Полный зал. Звездный час. Триумф, который я хочу запомнить до последней детали. Запомнить лица в первом ряду. Поблагодарить каждого. Я улыбаюсь, понимая, что сейчас у меня от такой улыбки вывалятся глаза, потому что глаза тоже таращу от восторга. Первые десять минут я говорю, не слыша ни себя, ни ведущего. На землю меня возвращает объявление по громкой связи: «Господа поэты, собравшиеся на семинар, просьба пройти в зал для семинаров. Господа поэты, вас ожидают в зале для семинаров». Это было произнесено трижды. Голосом, который объявляет о прибытии и отбытии поездов.

Пятьдесят человек – а я успела посчитать, сколько людей в зале, – дружно встают и выходят. В зале остаются две женщины – одна делает себе массаж лица, растирая специальные точки или чакры, уж не знаю. Возможно, она йог, потому что на стуле сидит в позе лотоса. Другая женщина смотрит на меня.

Во-первых, я впервые в жизни видела пятьдесят живых поэтов в одном месте. Во-вторых, мне тоже захотелось встать и пойти на семинар, чтобы узнать, что именно собирает поэтов в таких количествах. В-третьих, женщина, которая делала массаж, сложила руки лодочкой и начала кланяться полу. После чего обулась и вышла. В зале сидела одна женщина и по-прежнему смотрела на меня. Как будто ничего необычного не произошло. Ну, поэты, ну женщина-йог. Ну, и я на сцене. С открытым ртом.

После этого случая мне уже ничего не страшно. И сцены я перестала бояться. Как отрезало. Потому что, когда у меня начинают дрожать колени или читатель неожиданно прерывает выступление, чтобы спросить: «А вас правда зовут Маша? А почему не Мария?» – я вспоминаю о поэзии.

* * *

На Западе писатели ездят с лекциями, гастролями и чтениями. По разным городам, библиотекам, культурным центрам и книжным магазинам. О своих поездках они тоже пишут книги, ничего не привирая. Или почти ничего. Эти путевые заметки иногда становятся популярнее, чем художественные произведения авторов.

Есть люди, которые любят путешествовать, легки на подъем и ко всем приключениям относятся с восторгом. Я не люблю ездить. Потому что все форс-мажоры обрушиваются именно на меня. Даже если в составе творческой группы будет пятнадцать человек.

Прилетела в далекий город. Половина третьего ночи или уже утра – не знаю. В это время суток я даже не помню, как меня зовут. В принципе откликаюсь на все имена и фамилии. По идее, меня должны встречать. Рассматриваю таблички в руках встречающих, которых немного. Точнее, один мужчина с листочком, на котором написаны две буквы: «ОБ». Ну, думаю, интересная фамилия – Об. Жаль, не моя, а то уж очень спать хочется. Через полчаса в вестибюле аэропорта остаемся только я и мужчина, который ждет некоего господина Оба.

– Извините, если ваш пассажир не приехал, может, вы меня довезете? – спрашиваю я.

– А вы кто? – интересуется мужчина, но не так чтобы с большим интересом.

– Я – писатель. Приехала сюда, так сказать, на гастроли.

– Писатель? – Мужчина радуется так, как будто перед ним стоит Агния Барто или Лев Толстой. – Что же вы молчали? Я же вас жду! Уже собирался уезжать!

В машине он мне объяснил. «ОБ» означает «областная библиотека».

– Что же тут сложного? Если библиотека, значит, книжки, а если книжки, значит, я жду писателя, правильно? Ну как можно было не догадаться!

Ну, в целом логично.

Приезжаем в гостиницу. Мужчина-водитель уезжает домой спать. Девушка на ресепшене пристально смотрит в компьютер и в мой паспорт.

– На вас брони нет. Я не могу вас поселить, – говорит она.

– Как нет брони? Хорошо, давайте вы меня поселите без брони, а утром разберемся, – прошу я, потому что мне уже все равно. Лишь бы лечь.

– Нет, я не могу. У нас в городе проходит конференция, поэтому все номера заняты. Остался один, для Трауба.

– Это я!

– Нет, вы не Трауб. В паспорте другая фамилия. – Девушка сверяется с моим паспортом.

– Да, Трауб – литературный псевдоним. Пожалуйста, поселите меня!

– Не имею права. А если приедет Трауб?

– Я вам клянусь, он не приедет! Я вместо него!

– А чем вы можете доказать, что Трауб – это вы? У вас есть документы на эту фамилию? И я думала, что Трауб – это мужчина. Я ждала мужчину.

– Девушка, милая. Ну, какие могут быть документы на псевдоним? Понимаете, многие писатели, актеры, артисты работают под псевдонимами, а в паспортах у них совсем другие фамилии. Ну, вот Игорь Северянин, Ильф и Петров, Демьян Бедный, Борис Акунин, наконец, – это же все псевдонимы.

– Я знаю, – обиделась девушка. – У Веры Брежневой другая фамилия. И у Глюкозы.

– Хотите, я вам книжку покажу? Там есть моя фотография.

Я роюсь в чемодане и достаю книжку.

– Не очень похожа, – говорит девушка, разглядывая мое фото и сверяясь с оригиналом. – А в паспорте вообще другая фотография.

Тут я уже начинаю тихо подвывать. Потому что да, в паспорте я одна, на обложке – отфотошопленная, а в жизни, в три часа ночи, – вообще никакая.

Но, на мое счастье, девушка начинает сдаваться.

– Вы точно знаете, что Трауб не приедет? – еще раз для верности спрашивает она меня.

– Мамой клянусь. Вот сегодня его видела, понимаете, мы, писатели, чуть ли не каждый день ходим друг к другу в гости, и он мне сказал, что не приедет, – отвечаю я.

В номере я оказываюсь практически чудом. Утром, выйдя из душа, обнаруживаю, что фена нет. С мокрой головой спускаюсь к девушке, чтобы попросить фен. И еще вызвать слесаря, потому что батареи в северном городе холодные. Да и сантехника тоже нуждается в ремонте – душ плюется водой в разные стороны.

– Паспорт давайте, – просит девушка.

– Зачем?

– Фен в обмен на паспорт, под залог. Такие правила.

– Девушка, у вас же есть копия моего паспорта, вы ночью сделали. И я никуда из гостиницы не денусь. У меня голова мокрая!

– Не положено. Тогда оставляйте тысячу рублей.

– Девушка, милая, давайте я высушу голову и принесу вам паспорт.

– Нет, сначала документ или деньги, а потом фен. И вообще, я смену сдаю. А если я отдам вам фен, то как я сдамся? У меня же недочет будет! Я и так вам чужой номер отдала!

– Спасибо, – сдаюсь я, – давайте я тут прямо у вас высушусь. Под приглядом. И вы будете спокойны.

Девушка выдала мне фен – такой был еще у моей мамы. Один режим. Если повернуть другим концом, в решетке вентилятора можно оставить полголовы. И никаких насадок, естественно.

– А вы настаиваете на слесаре? – уточнила она.

– Ну, не то чтобы настаиваю, но очень хочется, чтобы было тепло. Может, нужно воздух в батареях продуть?

– Снега еще нет, зачем вам батареи? Никто не жалуется, а вы с утра пораньше начинаете. Никому фен не нужен, только вам. И знаете, что я вам скажу? Если бы приехал Трауб, таких бы проблем точно не было! Жаль, что он не смог и вас послал.

* * *

На улицах перед магазинами появились елки, а в магазинах – мишура. Опять Новый год, во что трудно поверить. Именно в это время года два назад я получила приглашение, от которого была не в силах отказаться. Позвонил мой давний приятель-фотограф, сильно пьяный, долго говорил про то, что он меня любит, и передал трубку некоему Сереге. Тот был тоже нетрезв, поэтому сказал, что тоже меня очень любит как женщину и как писателя. Как писателя особенно. Поэтому у него ко мне деловое предложение.

– Есть ли у тебя опыт выступления на корпоративах и юбилеях? – спросил Серега таким голосом, как будто от этого зависела моя жизнь. Потом я услышала, как он спустил воду в туалете.

– Нет, – ответила я.

– Это плохо, но ничего, – сказал Серега.

– Ой, а Сережа очень занят! – пропел мне в трубку женский голос, который никак не мог принадлежать Сереге, и я услышала короткие гудки.

Но на следующее утро, ладно, это был уже обед, Серега позвонил снова и представился Сергеем. Был страшно вежлив и сосредоточен. Он сказал, что является моим страстным и давним поклонником, точнее, не он, а его мама и сестра, но это не столь важно. А важно то, что моей поклонницей является жена некоего человека, очень высокопоставленного, кажется военного, который отмечает юбилей. И сейчас проводится тендер на развлекательную программу, за которую отвечает он, Сергей. Так вот, юбиляр пожелал видеть шоу-балет в перьях, чтобы полуголые девушки крутили попами, роняя перья, а жена возмутилась и решила подготовить интеллектуальный вечер. Собственно, поэтому было решено пригласить меня. Гонорар составит… Серега, он же Сергей, назвал такую сумму, от которой я онемела.

– И что от меня требуется? – спросила я строго.

– Ничего особенного. Пообщаться с женой и тещей юбиляра. Поговорить о детях. Пошутить. В непринужденной обстановке с бокалом вина.

– Я должна подумать, – сказала я таким голосом, как будто сверяла свой график в ежедневнике, где все расписано по минутам.

Поскольку посоветоваться мне было не с кем – никто из знакомых писателей не выступал на юбилеях, – я спросила у мужа.

– Это… неприлично, – заявил супруг.

Я назвала сумму гонорара.

– Тогда я поеду с тобой, – ответил муж.

Я позвонила Сергею и сказала, что согласна.

– Тогда приезжайте на просмотр, кастинг, – ответил организатор. – Это формальность, но жена юбиляра настаивает. Мы должны понять, в какой момент вы будете общаться с тещей, а в какой – с женой. Не исключаю, что будут и другие желающие послушать ваши истории. Да, и подготовьте небольшую приветственную речь, минуты на три, в честь юбиляра. Что-нибудь душевное и теплое. Искреннее. Как вы умеете.

– А могу я узнать имя юбиляра? Или какие-то сведения о его жизни и семье, чтобы быть более искренней?

– Нет, эту информацию я не могу разглашать. Вы еще не утверждены.

Всю ночь я писала о незнакомом человеке теплые слова. Я придумала, как он выглядит – соль с перцем в волосах, поджарый, в очках в тонкой оправе. Как любит свою жену, с которой познакомился еще в институте и влюбился с первого взгляда, как играет с сыном в хоккей и души не чает в дочке. После ста граммов коньяка, выпитых для вдохновения, я была уверена, что у этого прекрасного человека непременно должно быть двое детей. Я уже хорошо представляла себе его милую, добрую и открытую жену. И тещу, которую я наделила чувством юмора и мудростью. Я была готова говорить о юбиляре хоть целый час.

Утром позвонил Сергей и строго спросил, есть ли у меня музыкальное образование.

– Есть, – честно ответила я, – музыкальная школа, а что?

– Уф, – обрадовался Сергей, – тогда никаких проблем. Понимаете, было бы неплохо, если бы вы что-нибудь сыграли или спели. Экспромтом, так сказать.

В последний раз мне довелось играть какую-то полечку с сыном, который тогда был во втором классе, и я его мучила музыкалкой. На отчетном концерте мы должны были сыграть в четыре руки. После концерта сын бросил музыкалку, кто бы сомневался. Но я вспомнила, что играла на выпускном концерте «Подснежник» из «Времен года» Чайковского, и подошла к инструменту. Через час сын сказал, что пойдет в кино, муж забрал дочь и ушел в парк. Но еще через два часа я была готова. Ноты я собиралась положить в сумочку и достать в нужный момент. Как раз позвонил Сергей, и я бодро ему отрапортовала, что готова исполнить Чайковского. Сергей надолго замолчал.

– Что-то не так? – спросила я. – Чайковский не подойдет?

– Понимаете, – замялся Сергей, – мы думали о гитаре. Если бы вы выступили в стиле Михаила Задорнова, а потом спели что-нибудь под гитару…

– Нет, как Задорнов я точно не смогу. Не владею информацией. Все-таки он экономист…

– Кто экономист? – не понял Сергей.

– Задорнов.

– Задорнов – сатирик. Разве вы не знаете? – возмутился Сергей, и я поняла, что кастинг не пройду. – То есть на гитаре вы не можете…

– Боюсь, что нет, – призналась я, хотя у меня и был порыв признаться, что в трудовом лагере я вполне прилично пела у костра: «Рядом с парадной дверью надо вкопать скамейку, а перед ней тенистый пруд…»

– Жаль, очень жаль, – сказал Сергей, – я на вас очень рассчитывал.

Спустя месяца три я встретила своего давнего приятеля-фотографа и спросила, как прошел юбилей.

– Да нормально все. Я снимал. Шоу, полуголые девицы в перьях. Юбиляр в розовом боа на шее…

Про знакомых, друзей, рыбок и собак

Игорь работал дома и, как многие творческие люди, предпочитал ночные часы. Света уложила детей спать, сказала Игорю, что завтра его очередь вести дочку в садик, и тоже ушла в спальню. Проснулась она от взрыва. Сначала подскочила, а потом уже проснулась.

– Ты понимаешь, я сразу на часы посмотрела – три утра, – рассказывала Света. – Я тут же скатилась с кровати на пол и по-пластунски доползла до шкафа. Вытащила документы и так же поползла в комнату к детям.

В детской Света одела детей, успев побросать в сумку игрушки, теплые вещи, телефон и свой компьютер, а также папку, в которой хранились медицинские полисы и документы на квартиру, и поползла в коридор. Дети ползли рядом. В таком положении их и застал Игорь, который вышел из кухни.

– Ложись! – крикнула Света мужу, и он послушно рухнул на пол.

– Ты чего? – спросил муж.

– Взрыв был, – отчего-то шепотом ответила Света. – Надо выбираться. Я выведу детей, а ты тащи сумку.

От ужаса Света успела сграбастать из шкафа пальто и свитера, хотя на улице стояла жара.

– Это я, – сказал Игорь.

– Что ты?

– Взрыв – это я, все в порядке.

Кое-как Игорь заставил жену встать с пола и отвел детей назад в комнату.

И только тут Света почувствовала странный запах и заметила, что ее руки в чем-то зеленом. Следы зеленого и запах шли из кухни, совмещенной с гостиной, также служившей условным кабинетом.

Света вошла в комнату и обомлела. Все вокруг было зеленым, хотя она точно помнила, что обои она покупала бежевого цвета, стол коричневый, а диван цвета карри. Мимо нее прошел кот Тихон, который слизывал эту самую зелень с пола, хотя раньше не был замечен в подъедании чего-либо с пола, а, наоборот, воротил морду от дорогих кошачьих консервов.

Света перевела взгляд на аквариум и чуть в обморок не упала – ее рыбки, прекрасные рыбки, тоже трапезничали, хватая зеленую муть.

– Надо помыть холодильник! – заявил Игорь, входя в так называемую кухонную зону.

Света решила, что или она, или Игорь, или сразу оба, а заодно Тихон с рыбками сошли с ума. И дело точно во взрыве. Впрочем, Света была не так далека от истины.

Оказалось, что Игорь, который корпел над проектом, хотя Света была уверена, что он сидел в соцсетях, проголодался. И решил подкрепиться. В холодильнике он нашел банку то ли со шпротами, то ли с сайрой, которая была куплена год назад для похода старшего сына, но так и не была использована.

– Там были суп и котлеты, – сказала Света, что было правдой. – Еще и сырники на завтрак.

Но Игорь не хотел в этот поздний час ни супа, ни котлет, а для сырников вроде бы время еще не пришло. Он захотел чего-нибудь этакого и нашел банку. Света не могла себе представить, чтобы ей в три часа ночи могло захотеться шпрот или даже сайры.

– Это была икра минтая, – обиделся Игорь.

Игорь отчего-то решил не есть на кухне, а взял банку, открывалку, подложил лист писчей бумаги формата А4 и решил начать трапезу рядом с компьютером. Когда он открывал банку, она взорвалась. И теперь в икре минтая была вся комната, пол, обои, рыбки, Тихон и прекрасная Светина оранжерея. Несколько икорок минтая в виде одинокой водоросли свисали с люстры.

– А почему ты не открыл банку на кухне? Или хотя бы не посмотрел срок годности? Она ведь наверняка была вздута? Ты не заметил? – Света смотрела на мужа так, как смотрела на своего старшего сына, которого шлепать по попе уже поздно, но очень хочется.

– А почему у нас в холодильнике просроченные продукты? Почему там ничего нельзя найти? Вот где колбаса? Если бы я нашел колбасу, я бы ее съел! – возмутился Игорь. – Открывалку, кстати, я тоже с трудом нашел. Почему после твоих уборок в доме ничего нельзя найти? И вообще, когда ты последний раз варила сгущенку, она у тебя тоже взорвалась!

– Сгущенка не так пахнет, – слабо парировала Света, решая, то ли лечь спать и заняться уборкой с утра, то ли браться за тряпку прямо сейчас, пока на икру минтая не сбежались соседи.

– Надо Тихона везти в ветлечебницу, – прервал ее размышления Игорь.

– Зачем? – удивилась Света, поскольку Тихон не проявлял никаких признаков нездоровья. Хотя вел себя странно, цепляясь лапами за кафель в надежде съесть еще икры. Игорь тянул Тихона за лапы и ковырялся у него во рту, пытаясь вытащить оттуда просроченный продукт. Понятно, что Тихону это не нравилось, и он поцарапал хозяина. Свету больше беспокоили цветы и рыбки. Она взяла тряпку и начала аккуратно стирать зеленую субстанцию с листочков. Рыбки плавали дружными косяками, проявляя небывалую активность. Чтобы как-то смягчить последствия отравления, Света насыпала им обычного корма, который рыбы проигнорировали.

К семи часам утра она отмыла стену на кухне, оттерла пятна на диване и насыпала удобрений в цветы. Запах не выветривался. Свете казалось, что ее кухня – бывшее птичье гнездование, причем птицы полакомились рыбой, сходили на дорожку в туалет и улетели в теплые края.

Игорю было велено оттирать компьютер и рабочий стол, но Света подозревала, что, вместо того чтобы убирать, он по-прежнему сидит в соцсетях.

Утром Игорь повез Тихона к врачу. Света хотела спросить, не хочет ли муж отвезти к врачу ее, например к психотерапевту, но решила не затевать скандал. Тихон был признан совершенно здоровым, без признаков отравления, но для профилактики врач посоветовал подержать кота на диете. Все-таки такой вес в два года чреват осложнениями. Об этом Игорь радостно сообщил Свете, которая в этот момент отмывала люстру. Она ответила, что Игоря она тоже, пожалуй, подержит на диете вместе с Тихоном. И пусть они оба подавятся икрой минтая!

* * *

С Аней мы дружили в школе. Потом потерялись, нашлись, снова потерялись в этой жизни и нашлись несколько лет назад. В последний раз я слышала ее в начале лета, мы обсуждали, где отдыхать с маленькими детьми. У Ани две девочки. Младшей едва исполнилось два годика.

Она вышла замуж за любимого человека, родила первую дочь, и все было хорошо. Рядом была мама, старшая сестра оказалась замечательной тетей. Аня вышла на работу, строила карьерные планы. Потом родила вторую дочь. Уже тогда она знала: у мужа есть другая женщина. Нет, он не хотел развода, Аня сама его выгнала, потому что очень любила и не смогла простить. Она не впала в депрессию, не опустила руки, а сделала новую стрижку, купила новое платье и перешла на новую работу. Она не запрещала мужу видеться с девочками, напротив, встречала его с улыбкой – не хотела, чтобы на девочках отразился развод. Потому что важнее дочек у нее в жизни ничего не было. Она так говорила. И только однажды обмолвилась, что продолжает любить мужа и надеется, что он вернется. Несмотря на то что он ее предал, бросил, когда она была беременной. И когда она предложила ему уйти, ушел сразу. С облегчением. Будто ждал, когда будет можно.

Из-за всех этих событий Аня похудела на три размера и стала такой же, как в школе, – высокой и красивой. И даже когда она упала в обморок в магазине, то все списала на нервы, стресс и усталость.

Когда у нее начал болеть желудок, врач в поликлинике прописала ей лекарство от гастрита. Когда у Ани начало ломить спину, ей посоветовали не носить тяжести. У нее болело уже все тело. Аня ходила от одного врача к другому. Ей прописывали легкие антидепрессанты, от которых ее мутило, гомеопатию и прогулки на свежем воздухе.

И только в больнице, куда Аню чуть ли не насильно привезла сестра, ей провели обследование. Рак, метастазы везде.

Аня сгорела за два месяца. Лежала и ни на что не реагировала. Все эти месяцы она терпела адскую боль. Но для Ани эта боль была ничем, ерундой по сравнению с той болью, которую она пережила, когда ее бросил муж. Душа болела сильнее, чем тело. И ноющее сердце заглушало рези в желудке.

Анина сестра позвонила мне с ее телефона, и я не могла поверить, что мне звонит не подруга детства. Что ее больше нет. Ей было всего тридцать шесть. Она не пила, не курила. Была красивой, здоровой женщиной. В ее роду никто не болел раком. Ей было ради кого жить. Она хотела жить.

– Когда похороны? – спросила я.

Мне назвали дату, но просили не приезжать: они не хотят никого видеть, пусть для всех Аня останется живой. Все равно никто поверить не может. Еще, кажется, вчера Аню видели в магазине, на детской площадке. Нет, это было два месяца назад. Разве? Неужели? О господи. Девочки посидят с соседкой. Нет, они пойдут в садик, как обычно, потом их заберет соседка, погуляют еще. У нее дочка в той же группе, так что девочки любят гулять вместе.

Поминок по Ане тоже не было – сестра с мамой тихо плакали на кухне. За стеной спали девочки, ставшие сиротами. Они не знали, что мама умерла. Думали, лежит в больнице. Скоро выйдет. Отец девочек приехал на кладбище, но на поминки не остался – ему не разрешила новая женщина, почти жена. Бывшая теща спросила: «Как ты можешь?» Бывший зять не ответил. Он мог. Правда, оставил конверт с пятью тысячами. Пять тысяч рублей. На похороны жены, матери его двух дочек. На житье. Аня ведь гордая была, не стала подавать на алименты при разводе. Решила, что муж все-таки порядочный человек. Да, с Аней он был порядочным. С новой почти женой – нет.

Видимо, ему велели оставлять не больше пяти тысяч. От государства опекун, которым стала Анина сестра, будет получать средства. Так что с голоду не умрут. Да и мать, то есть бабушка, хоть и на пенсии, работает. Репетиторствует. Бывшая учительница. Русский язык, литература. А репетиторы сейчас деньги лопатой гребут. Анина сестра, тетка, тоже работает – ни мужа, ни собственных детей, что ей еще делать? Так что не нужны им деньги. Нормально с ними все будет. Да и девочки маленькие, ничего не понимают, не помнят. Им какого дядю ни покажи – будет папа.

Анина сестра не смогла сказать племянницам правду. И так и не смогла найти ответа на вопрос: почему так случилось? За что?

С ними действительно «все было нормально». Девочки росли. Анина сестра вышла замуж, и ее новый муж любил девочек. Так что у них была нормальная полноценная семья. Лучше не бывает. Самая лучшая семья на свете, которую хотела дать племянницам Анина сестра. Которую обещала ей, стоя над могилой. Девочки росли красивыми, высокими и умными. Очень похожими на маму, тетю и бабушку. Бывший Анин муж, уже после очередного развода, появился у них на пороге – решил повидать девочек, которых не видел пять лет. Каких-то пять лет. Целых пять лет. Девочки его просто не узнали.

* * *

Это была странная парочка – высокий мужчина в костюме и маленькая собачонка, которой велик ошейник. Каждый день он спешил домой и, не переодеваясь, выводил собаку гулять. Она – совершенно крохотная, практически голая – бегала вокруг хозяина и еле слышно тявкала. Ему казалось, что она умеет говорить. Он различал ее «Няф» – когда она просилась гулять, «Ваф» – когда хотела есть, «А-а-ав» – когда ей было скучно. Собака, видимо, мерзла уже при плюс двадцати градусах тепла по Цельсию и, сделав свои дела, «просилась на ручки». Он подхватывал ее и нес домой. Эту парочку во дворе знали все.

– Вам идет эта собака, сразу видно – настоящий мужчина, без комплексов, – пытались кокетничать дамы-собачницы.

Он никогда не отвечал и даже не улыбался. Дамам оставалось гадать, женат или в разводе, есть ли дети… Никто, кроме мужчины, с собакой не выходил. Кольца не носил. С коляской замечен не был. Со взрослеющими детьми тоже. Вообще ни с какими детьми он в парке не появлялся. Только с Лорой. Немедленно сложилась легенда. Он – богатый (судя по дорогому костюму), одинокий. Завидный жених. Любит собак, значит, не сволочь. Сволочь не может быть собачником по определению. И не будет засовывать свою собачонку за пазуху, чтобы согреть. Он говорил «иди к папе», «папа ждет». Многих коробило, но не всех. Далеко не всех.

Собаку звали совсем не собачьим именем Лора. И разговаривал мужчина с ней не как с собакой. «Лора, не стоит, поверь мне», – говорил он, когда Лора подбирала с земли какую-нибудь гадость. «Лора, будь добра, имей терпение», – просил он, выпутывая собаку из замотавшегося поводка.

«Боже, – думали собачницы, – если он так с собакой себя ведет, какой же он с женщиной!» «Если он собаке говорит «иди к папе», то какой же он будет замечательный отец!»

На самом деле мужчина был женат. Много лет. В первом браке Бог дал сына, единственного, давно и рано. Когда не был готов ни к сыну, ни к семейной жизни. Но он жил как положено. Сын вырос, но остался ему, отцу, ненужным. Как и жена – прекрасная женщина, но настолько чужая, что ему становилось страшно. Зато Бог дал эту Лору. Как она появилась в доме? Случайно. У мужчины, естественно, случались любовницы. Они, как правило, оказывались понимающими, ничего не требовали и не предлагали. Только одна, ее звали Надя, как никого и никогда ни в ближнем, ни в дальнем кругу, отвезла его в приют для животных и заставила взять Лору. Сама не могла – аллергия. Но влюбилась в эту собаку. Она же дала ей кличку. И сказала: «Ничего не хочу, только Лору возьми».

Лора тогда была щенком, но уже подрощенным. Мало шансов быть взятой. Дети-щенки всем нравятся, вызывают умиление, подростки не нравятся никому. Надя настояла, мужчина не смог ей отказать. В их последнюю встречу она подарила ему поводок для Лоры и еще какие-то бессмысленные мячики, телогрейки и брелоки. Мужчина ухмыльнулся, но Лора послушно облачилась в комбинезон и позволила повесить на себя брелок с именем.

Надя сдержала свое обещание – она больше не появлялась в жизни мужчины. Но он с ней разговаривал. Каждый день. Через Лору. Гулял с собакой и вел монолог: как они познакомились, какой Надя ему показалась, какие у нее были волосы. Лора слушала внимательно.

Дома законная жена медленно сходила с ума – от одиночества, невостребованности и тоски – и сводила с ума его. Лору она не любила. Не конкретно ее, а в принципе всех домашних животных: кошек, собак, попугайчиков, рыбок. Лора сделала несколько попыток – подходила, клала морду на колени, просилась на ручки. Жена оказалась непреклонна. Она не забывала купить корм, не кричала, что раковина опять грязная, когда мужчина мыл лапы Лоры после прогулки, но собака чувствовала: женщина ее не любит. Она решительно закрывала дверь в спальню, и Лора послушно шла спать в свой красивый новый диванчик-лежбище, зная, что, когда женщина уйдет, мужчина возьмет ее к себе на диван. Лора и жена терпели друг друга ради мужчины и старались его не расстраивать.

Женщина терпела, потому что не могла потерять мужа. Кроме него, у нее вообще никого не было. Так случилось. Так бывает, и никто не виноват. Женщина не могла родить ребенка, сначала не хотела, потом уже не могла. Сначала плакала, потом отпустило. Тем более что муж заверил: он и без детей будет с ней счастлив. Иногда «накатывало», как она называла это про себя. И тоска становилась нестерпимой. Она вдруг подумала, что Лора – это тоска мужа. И не знала, что с этим делать.

А он знал, что только Лора его и держит. Чтобы не спиться и не послать всю свою жизнь под откос. Он уже никого не любил, кроме Лоры. Знал, что только она его встретит и будет рада. В каком бы состоянии он ни был, в шесть утра Лора залезет в постель и будет гипнотизировать его взглядом – пора гулять. И он должен встать и выйти. Даже если давно ничего не хочется. Даже если жить не хочется.

У жены давно были мертвые глаза. Она улыбалась, смеялась, шутила, но глаза – там не то что жизни не осталось, вообще ничего. Иногда ему казалось, что он может для нее что-то сделать. Хоть как-то вернуть жизнь в эти глаза. Они ходили в кино, в театры, в рестораны, просто гуляли, ехали в отпуск, и везде, везде ее глаза оставались пустыми. Ее больше ничего не трогало – ни пейзажи, ни эмоции. Да, он думал, что Лора – щенок – наивный, игривый, ласковый – заставит ее улыбнуться. Хотя бы криво, ухмылкой, но она откликнется. Но он ошибся. Ничего в душе жены не перевернулось. Стало только хуже. Она из последних сил делала вид, что все отлично. Он как мог ей подыгрывал. А между ними встала Лора – обычная собака, которая хотела играть, гулять, бегать, есть, спать. У собаки были понятные желания, которые давно растеряли и он, и его жена. Они ели, спали, гуляли, потому что так было нужно. Лора оказалась единственным живым существом в их мертвом мире.

Однажды он всю ночь ходил по парку – Лора потерялась. Спустил ее с поводка, она убежала. Всю ночь он кричал, свистел и опять кричал. В пять утра подошел к своему подъезду, около которого сидела дрожащая Лора. Еще неделю после этого он не спускал ее с рук. Жена так и не вышла. Она звонила, спрашивала, нашел, не нашел, но не вышла. Не пошла рядом по дорожкам, крича: «Лора, Лора!» Для него это стало… да ничем не стало. Он не смел обвинять жену в черствости. Не мог обрушить на нее свое горе. Не имел права потребовать эмоциональной включенности, заботы, переживаний.

Когда Лора умерла, он думал, что сорвется. Не переживет. Собака умерла глупо – попала под машину во дворе. Непонятно, почему она сорвалась с поводка, почему побежала на дорогу – никогда же не бегала. Умерла не сразу – мужчина довез ее до ветеринарной клиники. Врач сказал, что нужно усыпить, чтобы не мучилась. Мужчина посмотрел на собаку. «Ы-ы-ыф», – сказала она. Мужчина кивнул врачу – Лора согласна.